рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Россия и евреи: первые впечатления

Россия и евреи: первые впечатления - раздел Культура, Дж.Д.Клиер. Россия собирает своих евреев (1772–1796)   Налаженная По Собственн...

(1772–1796)

 

Налаженная по собственным правилам внутренняя жизнь еврейских общин для российской администрации представляла собой совершенно незнакомое явление, ибо те немногие евреи, которые жили в России до 1772 г., находились здесь в роли нелегальных жителей Санкт‑Петербурга или обитали на землях Новороссии в качестве поселенцев «неопределенной» национальности. Согласно императорскому указу присутствие евреев, а тем более автономных еврейских общин, в границах империи не допускалось. Задачей русской бюрократии после 1772 г. стала интеграция евреев в законодательно оформленную социальную и экономическую структуру страны. Российское государство в это время как раз находилось в стадии бурного территориального роста и превращения в империю. Разделы Польши были лишь одним из эпизодов истории столетнего периода, отмеченного приобретением обширных новых территорий. Несмотря на разрозненные попытки властей заняться их интегрированием, большинство этих земель все еще состояло из крупных неинтегрированных единиц, обладавших собственными устоявшимися правовыми традициями и населенных народами, которые продолжали жить как прежде, сохраняя исконную социально‑экономическую структуру общества.

Екатерина с ее четко выраженными взглядами на то, как должно быть устроено хорошо управляемое государство, находила такое положение вещей недопустимым. Она стремилась установить полное единообразие имперской системы управления в масштабах всей страны, что на местном уровне сопровождалось отменой прежних прав политической автономии[199]. Такой подход со стороны императрицы сулил конец и дворянским привилегиям немецких «балтийских баронов» в Лифляндии и Эстляндии, и свободам украинских казаков[200]. В такой же опасности оказались и самоуправляемые институты польско‑литовского еврейства.

Кроме того, у Екатерины были твердые представления о том, каким должно быть правильное социальное устройство подвластного ей царства. Ее идеал основывался на «статичной модели, в которой каждая определенная законом категория населения располагала собственными четко обозначенными правами, привилегиями и обязанностями»[201]. Пестрота населения новоприобретенных территорий и его полное несоответствие российским образцам причиняли бесконечные затруднения тем, кто добивался внедрения в обществе четко определенных категорий. Закрепленная законом русская система сословий представляла собой достаточно упрощенную структуру и включала дворянство, крепостных крестьян, государственных крестьян, мещан и духовенство. Как могли поместиться в ней вольные украинские казаки, ливонские «ландзассен», татарские мурзы Крыма?[202]Точно такая же проблема возникала и при попытке государства включить евреев в какое‑нибудь сословие.

Тяжелой заботой была для императрицы и экономическая сторона вопроса. Расширение Российского государства проводилось посредством разорительных для казны войн, за которые надо было платить. Русская казна могла ожидать роста поступлений в результате усовершенствования системы управления новых территорий. Введя здесь четко определенную сословную структуру, можно было бы гораздо эффективнее облагать население налогами и повинностями. При существующем же положении даже Украина, прославленная своими несметными богатствами, стоила государству больше, чем приносила ему доходов[203]. Исходя из интересов государства, планы возможного реформирования жизни евреев в Российской империи всегда тесно соотносились с экономическими расчетами.

Все эти проблемы государственного строительства не могли не привлекать к себе внимания императрицы, столь склонной к реформаторской деятельности. В 1772 г. положение Екатерины на русском престоле все еще было ненадежно – многие смотрели на нее не как на самодержавную властительницу, а как на регентшу при сыне Павле, который в этом году достиг совершеннолетия. Опыт знаменитой Комиссии о сочинении нового Уложения 1767 г. предостерегал от поспешных реформаторских начинаний внутри самой России. Зато новоприобретенные территории, после их первоначального замирения, предоставляли исключительные возможности для экспериментов. Тут, на окраинах империи, императрица могла меньше считаться с оппозицией корпоративных групп, стремящихся обеспечить свои особые права, в том числе с недовольством дворянства или местной верхушки. Весьма существенно, что Екатерина в качестве опытного полигона для своих знаменитых административных реформ 1775 г. выбрала Белоруссию, недавно отнятую у Польши[204]. Белоруссия же была одним из мест расселения евреев, так что они, вместе с другим населением, испытывали на себе опыты по реформированию государственных и социальных структур.

Реформы Екатерины обычно отличались неторопливостью, что особенно заметно проявлялось, когда дело касалось евреев. Еврейское население Белоруссии было немногочисленно и однородно, и мало чем могло привлечь к себе внимание. Это важное обстоятельство комментаторы часто оставляли незамеченным, так как склонны были рассматривать включение еврейских общин в состав империи как драматический поворотный момент. При этом нередко забывали об истинных размерах этих общин. По существующим оценкам, Второй и Третий разделы Польши привели под власть России больше 800 тысяч евреев[205]. Численность же еврейского населения земель, присоединенных по Первому разделу, была гораздо меньше.

Надежных статистических данных о численности населения России до конца XIX в. очень мало, а сведения о евреях всегда носили особенно условный характер. Так, С.М. Дубнов, сославшись на анонимное «свидетельство современника», определил, что численность евреев, приобретенных Россией после Первого раздела, составляла «свыше сорока тысяч семей, около двухсот тысяч душ»[206]. И хотя из слов Дубнова не явствует, имел ли он в виду всю Белоруссию или только ее отошедшие к России территории, другие исследователи были склонны согласиться с этими цифрами[207].

Оценки, говорящие о сотнях тысяч еврейского населения, чрезмерно завышены, особенно если рассматривать их на фоне статистических данных, извлеченных из материалов первой официальной переписи населения, по которым все мужское население русской части Белоруссии достигало 613 тысяч человек[208]. Примерно за десять лет до первого раздела польские переписчики насчитали в Витебской, Полоцкой и Мстиславской провинциях всего лишь 21 263 еврея старше одного года от роду. Даже учитывая справедливое мнение Рафаэля Малера о том, что эти данные нужно увеличить на двадцать процентов, все равно вряд ли в 1764 г. на территориях, составивших белорусские губернии России, численность евреев могла превышать 50 тысяч человек[209].

Это утверждение подкрепляют статистические данные, собранные здесь первыми российскими администраторами. Перепись населения Витебской губернии, проведенная в 1772 г. в целях налогообложения (а потому, надо полагать, показавшая куда более низкий результат, чем было в действительности), дала сведения всего о 14 155 евреях обоего пола. Это составляло лишь 2,76 процента от общей численности населения провинции[210]. Лишь в нескольких небольших городах численно преобладали евреи, а в большинстве своем они жили в сельской местности, в местечках, принадлежащих польским магнатам. В 1773 г. могилевский губернатор определил, что в его губернии численность евреев мужского пола достигает 15 935, а женщин‑евреек – 16 689. В июне 1773 г. в результате обследования для установления норм подушного налогообложения на новых территориях насчитали 25 579 евреев и 26 633 еврейки[211]. Таким образом, независимо от того, сколько на самом деле насчитывалось евреев в этом регионе, вся статистика, которой располагало русское правительство, говорила о том, что еврейское население здесь совсем невелико. Данные русских властей явно уступают результатам австрийской переписи 1774 г., когда на подвластных Австрии польских землях насчитали 224 981 еврея, как и вышеприведенной оценке Малера, согласно которой после 1795 г. в русском подданстве оказалось 800 тысяч евреев[212].

Незначительность еврейского населения, проживавшего на русских территориях в период между 1772 и 1793 г., позволяла правительству не слишком спешить с выработкой линии поведения в отношении его. Сравнительное безразличие политиков в этот период связано и с тем обстоятельством, что еврейские общины Белоруссии (в отличие от общин, которые прибавились после 1793 и 1795 гг.), были однородны в религиозном отношении, а потому не привлекали к себе внимания бурными столкновениями хасидов с «миснагдим». Определенную роль играло и рассеянное, а не компактное, проживание евреев на территории Белоруссии. По всем этим причинам евреи были малозаметны, и если временами коренное население проявляло к ним враждебность, то это не вызывало особенного беспокойства властей. Кроме того, правительству нетрудно было идти навстречу желаниям численно превосходящего евреев христианского населения городов в вопросах экономической политики. Самое большее, что могло извлечь русское правительство из такой демографической ситуации – это использовать белорусское еврейство в качестве подопытной группы, на которой можно было испытывать политику в отношении евреев, не опасаясь с их стороны противодействия и не ожидая возникновения сколько‑нибудь масштабного кризиса.

Экономическая деятельность белорусского еврейства отличалась большим разнообразием, но особенно много евреев было сосредоточено в арендаторстве – по оценке М. Вишницера, этим занималось больше трети польских евреев – ив мелком ремесленном производстве и торговле[213]. Евреи‑ремесленники занимались преимущественно портняжным делом, приготовлением пищи и напитков, но кроме того, они чинили обувь, столярничали, слесарничали, делали мыло и свечи, работали цирюльниками и брадобреями, изготовляли щетки и гребни. Трудно в точности определить все профессии евреев, так как они нередко совмещались. Ремесленники могли торговать собственными изделиями и продукцией чужого производства, торговцы в свободное время подрабатывали различным ремонтом, а лавочники физическим трудом. Еврею‑корчмарю часто приходилось искать дополнительные занятия, чтобы свести концы с концами. Существовал также довольно обширный слой попрошаек и бродяг, которые жили за счет общинных благотворительных организаций. На другом полюсе общества находилась элита – зажиточные торговцы и предприниматели, выделявшиеся богатством. Были также члены профессиональных групп – врачи, учителя, религиозные деятели, занимавшие разные ступени социальной лестницы в общине[214]. Это социальное разнообразие, хотя оно нередко и фиксировалось в докладах чиновников‑христиан, изучавших положение евреев, в значительной мере игнорировалось законодателями екатерининской России. Из всех возможных сословных вариаций они неизменно видели в евреях либо купцов, либо мещан, несмотря на то, что, как будет показано ниже, значительная часть евреев никак не отвечала критериям занятий и проживания, предъявляемым к членам этих сословий.

Стиль жизни еврейской общины зависел от природных условий и жизненного уклада людей, среди которых жили евреи. Новые владения России по Первому разделу достигали площади в 103 тысяч кв. км (в то время как по Второму разделу она получила 260 тысяч, а по Третьему – еще 116 тысяч кв. км). Эти территории отличались особой непродуктивностью: почвы здесь были бедны, основной зерновой культурой являлась рожь, которая и служила главным продуктом питания крестьян. В отсутствие развитой дорожной сети рожь часто приходилось не отправлять на рынок, а пускать на производство водки. И если некоторые специалисты высказывали мнение о том, что не следует преувеличивать царившую там нищету, то большинство современников настойчиво твердило о жалком положении крестьянства, тем более что в период, последовавший за присоединением к России, именно здесь выпало несколько неурожайных и голодных лет кряду. Не считая нескольких городов, таких как Витебск и Могилев, это были преимущественно сельскохозяйственные районы[215].

Отношение местного населения к евреям служило важным фактором при разработке российской политики, и необходимо подчеркнуть, что оно едва ли могло именоваться «русским». Правящий слой состоял из поляков или полонизированных литовцев и белорусов, как правило, исповедовавших католичество. У крестьянства, отрезанного от великорусских земель с XIII в., выработалась своя, отличная от великорусской, речь и культура. Здесь на долю православных крестьян выпали превратности, которых не испытали в других местах, так что их исторические судьбы были не такими, как в средневековой России. Православная церковь Белоруссии после краха церковной унии в 1448 г. ненадолго признала главенство митрополита Московского, но к 1596 г. там уже существовал собственный униатский «митрополит Киевский и Всея Руси», подконтрольный Риму. Поэтому каковы бы ни были взгляды великороссов на евреев, было бы глубоким заблуждением автоматически приписывать их православному населению земель Речи Посполитой. Важнейшее различие между обеими странами состояло в том, что если великорусские взгляды на евреев носили преимущественно теоретический характер и сложились при отсутствии еврейского населения, то белорусские воззрения выросли из еврейско‑христианского симбиоза, веками существовавшего на этих территориях, и опирались не на абстракции, а на подлинные культурные и экономические взаимосвязи.

Самой первой заботой русских властей в 1772 г. было сохранение порядка на вновь присоединенных землях. Этой озабоченностью проникнуты инструкции, данные Екатериной новому генерал‑губернатору Белоруссии, графу З.Г. Чернышеву. Территории, подвластные Чернышеву, разделили на две губернии – Могилевскую и Псковскую. В Псковскую губернию вошли провинции Псковская, Великолуцкая, Витебская, Полоцкая, Двинская; в Могилевскую губернию – провинции Могилевская, Оршанская, Мстиславская, Рогачевская. Во главе каждой из этих губерний стоял военный губернатор. Согласно договору, контроль России над этими областями вступил в силу 1 сентября 1772 г., и Чернышев получил приказ занять всю территорию к 8 сентября и «поддерживать порядок и спокойствие». Предстояло провести демаркацию новых границ, направить поток местных налогов в распоряжение соответствующих русских властей и установить контроль над всеми судебными органами. Центральное правительство вполне ясно сознавало, как относится местное население к русской оккупации. Чернышеву приказали немедленно потребовать формальной присяги императрице, которую должны были принести все сословия. Тем, кто не согласится присягать, следовало разрешить покинуть страну.

Чтобы ослабить предполагаемую враждебность к русскому правлению, особенно со стороны польской знати, правительство поспешило уверить все слои общества в своих добрых намерениях. Как только началась оккупация, Чернышев распространил прокламацию, адресованную местному населению (известную как «Плакат»). В ней содержалось обещание свободы вероисповедания, очевидно, нацеленное на то, чтобы успокоить католическое дворянство. Кроме того, всем подданным гарантировались их имущественные права. Для всех сословий сохранялись не только прерогативы и привилегии, данные польскими властями, но на них также распространялись все права подданных Российской империи. Взамен новым подданным было ведено проявлять «истинную и несомненную преданность» своей новой государыне, как того требовала от них присяга.

В прокламации Чернышева были особо выделены не только гарантии благорасположения правительства к дворянству и духовенству Белоруссии, но целый раздел посвящался еврейскому населению. Вероятно, это было сделано для того, чтобы рассеять его страхи перед угрозой изгнания и продемонстрировать местным жителям, что к евреям власти намерены относиться терпимо.

«Чрез торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости, собою разумеется, что и еврейские общества, жительствующие в присоединенных к Империи Российской городах и землях будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в рассуждении закона и имуществ своих пользуются: ибо человеколюбие Ее Императорского Величества не позволяет их одних исключить из общей всем милости и будущего благосостояния под благословенною ея державою, доколе они со своей стороны с надлежащим повиновением, яко верноподданные, жить и в настоящих торгах и промыслах по званиям своим обращаться будут. Суд и расправа да будут продолжаться в настоящих их местах именем и властью Ее Императорского Величества, с наблюдением строжайшего правосудия»[216].

Эта прокламация в качестве первого эдикта, признавшего законное присутствие евреев в России, привлекла к себе должное внимание исследователей своими формулировками и содержанием. Н.Н.Голицын, толкуя ее в духе юдофобии 80‑х гг. XIX в., пытался при помощи этого документа обосновать справедливость обвинения евреев в будущих российских неустройствах. Он утверждал, что прокламация представляла собой род контракта между евреями и русским правительством, но евреи потом нарушили предписание жить «как верные подданные», что и дало властям все основания ограничить их правоспособность. Голицын отрицал, что в прокламации было обещано очень многое сверх уважения к вере и имущественным правам евреев. По его мнению, Екатерина, «зная евреев, руководствуясь примерами прошлого, допуская в них существование антигосударственных стремлении и непокорность закону», оставила в силе старые указы, ограничивающие продвижение евреев в глубь России, и сделала их в правовом отношении подданными второго сорта, о чем говорит зафиксированное в этом документе выражение «по званиям»[217]. Термин «звание» можно было понять как относящийся к роду занятий, либо к принадлежности к определенной социальной группе или сословию. Голицын избрал последнее значение. Из рассуждений Голицына логически вытекает, что русские евреи с самого начала были отягощены неправоспособностью и что корни законов о запрете на проживание, которые сложились впоследствии в систему черты оседлости, нужно искать скорее в 1772 г., чем в более поздний период. Однако, как справедливо отметил Ю.Гессен, русские власти в Белоруссии никогда не истолковывали прокламацию таким образом. Они явно понимали, что выражение «по званиям своим» означает «согласно профессиям, которыми обычно занимались евреи», а не «в числе группы неправоспособных подданных»[218]. Кстати, власти в будущем, налагая на еврейское население ограничения или запреты, никогда не ссылались на «Плакат» Чернышева или на какое‑то нарушенное евреями контрактное соглашение.

Подобной же двойственностью был отмечен использованный Чернышевым термин «общества». Следовало ли понимать его как обозначение населения вообще, или отдельного социального института, например кагала?[219]Если содержавшееся в «Плакате» одобрение еврейской судебной системы означало сохранение хотя бы некоторых прав автономии, которыми пользовался кагал под властью Польши, то весьма существенно и то, что кагал как таковой в прокламации нигде не был упомянут. Словом, нельзя рассматривать прокламацию Чернышева как четкое заявление русского правительства по поводу правового положения евреев. Это было лишь временное средство, призванное успокоить взбудораженные умы. Вскоре события показали, что российские власти склонны выполнять свои неопределенные обещания, данные евреям, не больше, чем те, что они давали полякам. Однако в 1772 г. режим с легкостью мог для видимости пообещать широкую автономию, тем более что русские администраторы едва ли имели понятие о том, в чем, собственно, состояла сущность еврейской автономии под властью Польши[220].

Любопытно, что упоминание «еврейских обществ» в прокламации Чернышева представляет собой один из первых случаев использования слова «еврейские» вместо более распространенного выражения «жидовские»[221]Иногда утверждают, что этот термин был выбран потому, что слово «жид» имеет в русском языке уничижительный смысл, и С. Дубнов саркастически называет эту перемену «единственной „реформой“ того времени»[222]. Фактически же термин еще не устоялся, так что и Чернышев, и Сенат в документах примерно до 1783 г. постоянно использовали оба слова – «еврейский» и «жидовский» – как синонимы. Д. Фишман приводит современное свидетельство гамбургской газеты «Staats und Gelehrte Zeitung» о том, что во время посещения императрицей Шклова в 1787 г. десять старшин еврейской общины обратились к ней с прошением. Они хотели, чтобы в официальных документах их не называли «жидами», так как это обидное наименование, а применяли бы «более возвышенное библейское слово» – евреи. Екатерина якобы издала соответствующее постановление, но в законодательных актах ее правления нет и следа такого документа. В 1790 г. поступила жалоба от белорусских евреев, занятых коммерцией в Москве, на то, что недоброжелатели называют их «жидами» «в поругание», в то время как власти вежливо именуют их «евреями»[223]. Так или иначе, термин «еврей» постепенно приобрел нормативный характер благодаря его официальному употреблению, а слово «жид» позднее получило оскорбительное значение во многом в результате его использования в литературе и публицистике в течение XIX в.[224]Непоследовательность в употреблении терминов «еврей» и «жид», между прочим, вызывает сомнения в правильности одного предположения Р.Пайпса. Этот исследователь считает, что имперские власти прибегали к термину «евреи», чтобы подчеркнуть их статус как «обыкновенного религиозного меньшинства, а не особой нации‑касты»[225]. Такая изощренность подразумевала бы существование столь тонкой словесной «настройки», которую едва ли можно обнаружить в языке официальных постановлений.

Стоит также отметить, что евреям, в отличие от прочего населения, не было специально приказано являться к присяге. Это могло быть простым упущением, но, возможно, за этим стояло и нечто большее. Христианское сообщество Западной Европы традиционно не слишком доверяло клятвам евреев, как в личных, так и в общественных делах, так что в подобном упущении могли отразиться сходные же русские взгляды. (Впоследствии, в 1808 г., вопрос о присяге евреев сделался предметом разногласий в Правительствующем Сенате, о чем будет рассказано ниже.) Кстати, другой социальной группой, которую обычно не призывали к присяге новому государю, были крепостные[226].

Недавно опубликованное исследование Е.К. Анищенко вносит важный вклад в изучение того, как власти готовились к первому разделу Польши, и как это сказывалось на евреях. Еще прежде, чем произошло само присоединение, власти склонялись к тому, чтобы подходить к евреям в целом как к торгашескому народу. В одной официальной записке рекомендовалось оставить евреев «в прежнем управлении» (т. е. сохранить систему кагалов) и отнести их к той же категории налогоплательщиков, что и русское купечество. Рассчитывая использовать экономический потенциал еврейства, правительство в то же время намеревалось не позволить евреям с их деловыми талантами подорвать доходность соляной и водочной монополий на внутрироссийском рынке. Именно это имел в виду Чернышев, когда 4 декабря 1772 г. потребовал от подчиненных ему губернаторов, чтобы евреи торговали «только в Белорусских губерниях, а в Россию бы с товарами не входили»[227]. Эта формула, провозглашенная сразу, как только Россия начала иметь дело с евреями, имела далеко идущие последствия для русского еврейства.

Итак, какие бы правовые ограничения ни ожидали евреев в будущем, первоначально их причислили к городскому торговому населению, что неизбежно вовлекало их в сферу воздействия екатерининской политики развития городов, которая нашла выражение в законодательном акте, носившем название «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи» от 7‑го ноября 1775 г. и в Жалованной грамоте городам («Грамота на права и выгоды городам Российской империи»), изданной 21‑го апреля 1785 г. Когда в будущем евреи оказались причисленными к городской элите, купечеству, то это означало, что они получили вожделенный статус принадлежности к городскому сословию, который, как отмечалось выше, ранее был недоступен им во всех городах Речи Посполитой. В самом деле, одним из первых шагов в рамках законодательного положения 1775 г. было преобразование шестнадцати частновладельческих белорусских местечек с значительным еврейским населением в «уездные города», призванные служить административными центрами, как предусматривала начатая губернская реформа[228].

Обновление сословной структуры создавало практические затруднения, но одновременно открывало новые возможности, причем не только для евреев. Представители сельского населения, в том числе даже крестьяне, вдруг оказывались горожанами, в то время как многие «мещане» по‑прежнему жили и работали в деревне. Для устранения этих несообразностей требовались законы. Поэтому последовала серия указов, направленных на пресечение попыток крестьян выйти из крепостного состояния, записавшись в купечество[229]. С другой стороны, постановление 1782 г. предписывало мещанам и купцам проживать только в пределах городских территорий[230].

Одной из важных причин, по которым законодатели стремились более четко структурировать общество, было то, что принадлежности к определенным сословиям сопутствовали значительные права и привилегии. Поэтому самое привилегированное российское сословие, дворянство, весьма энергично боролось за ограничение доступа к этим правам. В частности, они стремились запретить горожанам приобретать крепостных крестьян (эта борьба продолжалась до конца XVIII в)[231]. При этом, защищая собственные интересы, дворянство не упускало случая нарушить права других сословий, например, посылая своих крепостных торговать в города.

В Белоруссии жители городов и сельской местности отчаянно боролись за обладание правом производить и продавать алкоголь (так называемую пропинацию). Однако что бы ни предписывали традиционные правила винокурением и виноторговлей занимались самые различные сословия общества. Дворянство стремилось ограничить город в осуществлении его законных прав на пропинацию. Многие города располагали земельными владениями вне пределов городской черты, где могли продавать водку крестьянам. Евреи, будучи активными участниками виноторговли как в городе, так и в сельской местности, оказались в самой гуще этой борьбы.

Целью реформ 1775 и 1785 гг. было оживление городских центров. Для этого создавалась широкая система местной власти для управления на местах и контроля со стороны государства. В процессе создания этих институтов статус евреев оставался неясным. Казалось бы, включение евреев в городские сословия должно привести к распространению на них прав и обязанностей горожан, в том числе и в отношении налогообложения. Но этому противоречило решение властей сохранить существующие органы еврейской общины. В распоряжении от 13 сентября 1772 г. Чернышев приказал переписать всех евреев в целях налогообложения и велел «приписать их к кагалам, которые и учредить по рассмотрению губернаторов и по надобности». Евреев обложили поголовным сбором величиной в один рубль (с русских купцов взималось по 1 руб. 20 коп.)[232]

Понимание государственными властями термина «кагал» порождало некоторые проблемы. Если подразумевалась еврейская община со всеми ее институтами, то она непременно должна была бы дублировать многие функции, возложенные на органы городского управления – на городское собрание, или думу, и на исполнительный орган, магистрат, отвечавший за отправление правосудия и за сбор налогов. Это грозило превратить каждого еврея в «слугу двух господ». Поэтому для разрешения всех этих противоречий государству предстояло сначала точно определить сущность и функции кагала. Естественно, что ведущее место в этом процессе досталось губернаторам двух новых губерний, Могилевской и Псковской – М.В. Каховскому и М.Н. Кречетникову.

Губернатору Каховскому «его» евреи не понравились: «Народ хотя и трезвый, но ленивый, обманчивый, сонливый, суеверный, к нечистоте приобыклый, в домостроительстве неискусный; все они – пришельцы и умножаются в тех местах, где правление слабое и не наблюдающее правосудия»[233]. Описывая деятельность евреев, Каховский дал первый набросок того, что стало впоследствии стереотипом образа еврея в русской культуре – фигуры мелкого торгаша. По утверждению Каховского, евреи были повинны в продаже негодных товаров по завышенным ценам, они придумывали хитрые торговые операции, основанные на кредите, которые часто кончались неудачей, причем все потери несли их кредиторы‑христиане. Сами же евреи, как он полагал, обладали невероятным умением избежать наказания за обман и за злостное банкротство, а судиться с ними было бесполезно. Они или скрывались, или использовали все свои еврейские связи, чтобы поколебать правосудие. Но мало того, что они отличались нечестностью в торговле, они занимались и явно преступной деятельностью – контрабандой, подлогами, вывозом за границу драгоценных металлов. Словом, как писал Каховский: «Евреин – то новый вид обмана, ибо, сколько ни случилось их дел разбирать, то при всяком деле новые виды обманов показывались»[234].

В этом обвинительном акте Каховского содержались знакомые жалобы на евреев, раздававшиеся еще в городах Речи Посполитой. Вряд ли стоит сомневаться в том, что его главными информаторами были христиане, конкурировавшие с евреями, тем более что его доклад пестрит специфическими ивритскими терминами (например, «хазах» – ивр‑hazaqah – то есть, общинная торговая монополия), знания которых трудно было бы ожидать от представителя высшей русской бюрократии. Другое свидетельство в пользу того, что информаторы Каховского происходили из купеческой среды – содержащаяся в его докладе резкая критика экономических союзов, нередко заключавшихся между евреями и шляхтой и позволявших обходить городские торговые правила[235].

Не менее критически смотрел Каховский и на роль евреев в жизни деревни. Он отметил их место в системе арендаторства, в торговле спиртным, в ростовщичестве. Результатом экономической деятельности евреев, по его мнению, являлось то, что они «…крестьян же и помещиков в крайнее разорение приводят; итак можно сказать, что помещики были приказчиками, а крестьяне невольными работниками, а евреи их господами»[236].

Сознавая, что все евреи, независимо от того, жили они в местечках или в сельской местности, подчинялись власти кагалов, Каховский счел нужным ознакомиться с их внутренней организацией. Он выяснил, что старшины кагала (обычно четыре – шесть человек, в зависимости от величины общины) избирались благодаря своему богатству, знаниям Талмуда и деловым способностям. Они распределяли налоги, собирали деньги на помощь беднякам общины и на взятки чиновникам, необходимые в тех случаях, когда надо было защищать свои интересы.

Главной функцией кагалов, с точки зрения Каховского, было отправление правосудия. Все евреи подлежали юрисдикции кагала не только по вопросам религии, но и по гражданским и уголовным делам. Эти суды имели право лишать свободы нарушителей законов и назначать им телесные наказания. Всякому, кто отказывался подчиниться их распоряжениям или приговору, грозило изгнание из общины. Система правосудия носила иерархический характер: кагалы обслуживали свою собственную общину, а также при необходимости могли выступать апелляционными инстанциями для раввинских судов мелких общин. Кагалы ведали и духовными, и светскими делами, а верховные раввины в Бресте или в Вильно разбирали дела чисто религиозного содержания. Каховский понял суть этой независимой и автономной еврейской системы правосудия и перечислил обстоятельства, при которых евреи могли подлежать юрисдикции нееврейских судов – магистратских в городах или земских в частных владениях. Что касается других обязанностей, входивших в круг деятельности органов еврейского самоуправления, то о них ему было известно немного[237].

Коллеге Каховского в Псковской губернии, М.Н.Кречетникову, не пришлось самому изучать функции кагала, так как он получил нужные сведения прямо из Санкт‑Петербурга. Могилевский купец, Беньямин Шпеер, впоследствии сыгравший важную роль как правительственный подрядчик, в 1770 г. сумел заступиться перед Екатериной II за евреев Риги и Курляндии. Местные власти грозились поголовно изгнать евреев, обвиняя их в контрабанде оружия и в распространении «морового поветрия». Кроме того, Шпеер был активным противником движения франкистов как в Речи Посполитой, так и в Российской империи[238]. В начале 1773 г. Шпеер находился в Петербурге, где подал Екатерине специальную «записку» о евреях. В ней он защищал евреев от различных попыток очернить их национальные традиции и предлагал реформу еврейской общины, которая все еще страдала от недостатков, порожденных польским правлением. К ним он относил передачу «на откуп» должности раввинов, унижавшую их достоинство, и пропитанную коррупцией и семейственностью власть кагальной верхушки. Ее деспотизм не позволял бедноте участвовать в управлении общинными делами, приводил к несправедливому распределению податей, а также к неправомерному использованию «херема» для борьбы со «здравыми и честными мыслями». Шпеер предложил подробный план реформы.

В своей записке он представил русским властям гораздо более полный портрет кагала. Он в значительной степени отличался от краткого и карикатурного описания, данного Каховским, который сводил всю власть кагала лишь к судебным функциям. Шпеер описал развитое сообщество, ведавшее налогообложением, заботившееся о благосостоянии и образовании своих членов, выступавшее как кредитоспособная общественная организация. Кроме того, в записке Шпеера община представала как институт, терзаемый социальными противоречиями – антагонизмом между богатыми и бедными. Автор явно стоял на стороне последних и одной из его целей было добиться демократизации кагала. Например, руководство реформированного по Шпееру кагала должно было избираться демократическим путем, с участием гласных, избранных ремесленниками и рядовыми членами общин. Распределение налогов предлагалось проводить под контролем представителей выборщиков, с помощью которых Шпеер рассчитывал искоренить финансовые злоупотребления. Долги кагалов он рассчитывал ликвидировать с помощью особых средств общины. Он отстаивал необходимость образования, считая его непременным условием всякой коммерческой деятельности. Далее, Шпеер предлагал более эффективную организацию еврейской благотворительности, чтобы нуждающиеся и бедняки впредь не обременяли общину. Надзор за осуществлением этих преобразований должны были взять на себя «примасы из еврейского закона» – некие лидеры, которым, в воображении передовых представителей народа, предстояло возглавить реформы. Предложения Шпеера вызвали интерес у российских властей, рекомендовавших его псковскому губернатору Кречетникову, с просьбой покровительствовать ему[239].

Кречетников воспользовался этим случаем, чтобы собрать сведения о злоупотреблениях кагалов, и 23 июня приказал своей канцелярии приступить к сбору соответствующей информации. Недостатка в жалобах и петициях от бесправных членов еврейских общин не было. Кроме того, губернатор распорядился вызвать в Полоцк для консультаций по четыре выборных депутата от каждого кагала. Встреча этих представителей, на которой обсуждалось положение дел в еврейских общинах, происходила в присутствии губернатора Кречетникова с 26 августа по 6 сентября 1773 г.

К началу совещания Кречетников, основываясь на материалах, собранных его подчиненными, составил приказ, осуждавший общинные порядки. Он обвинял раввинат в жадности и своекорыстии, бранил раввинов за то, что они прибегали к анафеме, чтобы добиться своего в делах, не имеющих отношения к религии. Он укорял кагальников за процветающую в делах управления семейственность и за фискальные злоупотребления, при помощи которых обогащалась небольшая группа людей, в то время как на бедноту взваливались все новые обязательства.

Губернатор предложил ряд мер по улучшению ситуации, явно говоривших о влиянии Шпеера, присутствовавшего на совещании. От раввинов потребовали, чтобы они не смешивали религиозные дела со светскими и прибегали бы к анафеме только в исключительных случаях. Кагалам следовало уважать свои собственные правила, запрещавшие избрание на должности родственников тех людей, которые уже занимали посты в общинном управлении. Для контроля за финансовыми делами предписывалось завести и аккуратно заполнять приходно‑расходные книги.

Влияние Шпеера было очевидно в пунктах плана, касающихся экономической жизни кагала. Конкуренция между ремесленниками подлежала контролю общины. Для пользы купечества предусматривалось создание при всех общинах специальных банков, дающих займы под низкие проценты. Собственные деловые интересы Шпеера отразились в предложении, чтобы еврейские купцы содержали в Риге своих поверенных для защиты интересов белорусского еврейства. Все займы членов общины должны были совершаться с разрешения кагала, гарантировавшего дополнительное обеспечение. Контракты евреев с помещиками следовало заключать по стандартному образцу. Чтобы справиться с проблемой массового обнищания надо было позаботиться об отведении сельскохозяйственных земель для еврейских поселенцев.

Кречетников привлек внимание делегатов и к социальным нуждам. Каждой общине вменялось в обязанность учредить школу под присмотром раввина. Подобным же образом надлежало устроить больницы и содержать их на благотворительные пожертвования. Все погребальные общества, давно уже

вызывавшие жалобы своим произволом, должны были ввести систему отчетности.

Итак, собранию депутатов от кагалов Псковской губернии было ведено составить «Учреждение о кагалах». Шпеер выступал в качестве переводчика этого документа на русский язык, при этом, как он сам утверждал, стараясь ограничить своеволие раввинов. В основном, в ходе обсуждения лишь подтверждалась правильность уже существующих установлении, то есть стандартная практика деятельности кагала. Представители власти кагала – шестеро старшин, трое их помощников, судьи и ответственные за сбор податей – избирались на срок в один год выборщиками, представлявшими интересы налогоплательщиков. Предусматривались ограничения, призванные пресечь широко распространенное использование родственных связей. Общинного раввина признали членом правления кагала и наделили его очень важными арбитражными полномочиями (что также соответствовало традициям евреев). Как было в иерархической системе управления польских евреев до 1764 г., в проекте предусматривалось создание «губернского кагала» в роли апелляционной судебной инстанции для судов местных кагалов (или раввинского «бет дин»).

Кагал получил власть контролировать как экономическую деятельность, так и частную жизнь своих членов. Кагал сам заключал договоры об аренде (например, на торговлю спиртным в пределах, где действовали его административные полномочия). Точно так же все частные контракты полагалось официально зарегистрировать у правления кагала. Еврейским семьям приходилось платить сборы при отправлении каждого религиозного обряда, особенно крупные по случаю свадеб и похорон. Регламентировалась даже одежда, причем запрещались броские, привлекающие внимание наряды. И это тоже являлось одним из обычаев кагала, который старался не позволять евреям наряжаться напоказ, чтобы не возбуждать зависть и возмущение соседей‑христиан.

Некоторые положения выработанного в Полоцке проекта были введены в апреле 1744 г. в Могилевской губернии приказом губернатора Каховского. Он приказал учредить кагалы губернского, провинциального и уездного уровня. Главной их задачей стало отправление правосудия. Однако теперь Каховский пошел дальше тех довольно ограниченных функций, которые он приписал кагалу в 1772 г. На еврейскую общину ныне возлагались функции полицейского контроля за передвижением всех ее членов с помощью паспортной системы[240]. Интересно, что Каховский попытался также «улучшить» нравы, запретив выбирать в судьи раввинов, которые пользовались должностями в корыстных целях. Тем раввинам, которые приобрели свои должности у помещиков, планировалось компенсировать их потери за счет общины. Эта неожиданная «заботливость», возможно, объясняется стремлением Каховского обеспечить целостность системы правосудия, поскольку раввинский суд, «бет дин», представлял собой первую ступень юридической организации общины[241].

1 июля 1774 г., под присмотром властей, состоялись выборы в кагалы Могилевской губернии, а 10 декабря того же года прошли выборы в кагалы Псковской губернии. В 1777 г., когда, согласно Уложению 1775 г., было ликвидировано административное деление Российской империи на провинции, это автоматически означало и отмену провинциальных кагалов. Новые территориальные единицы, губернии, подразделялись на уезды, которых в Могилевской губернии насчитывалось 12, а в Псковской (Полоцкой) – 11. Уездный кагал, располагавшийся в административном центре, стал основой общинной организации[242].

Как же функционировали эти одобренные властями кагалы и каково было значение их официального утверждения? На первый вопрос помогают ответить два источника. В 1777 г., не сумев разрешить ряд споров в общине, представители маленького местечка Петровичи в Могилевской губернии обратились к представителям губернского кагала, заседавшего в Могилеве, с просьбой помочь в восстановлении порядка и согласия. (Любопытно, что это обращение поддержал и помещик – владелец местечка.) Могилевский областной съезд назначил троих своих членов составителями кагального устава для этой общины. Мы можем быть уверенными, что в нем отразились «лучшие обычаи» (т. е. традиционные порядки) белорусских евреев. Новый устав явно учитывал и новые порядки, так как в нескольких его пунктах устанавливаются правила поведения представителей общины при контактах с владельцем местечка и с русскими властями (то есть, как сказано в документе, явившись «ко двору» или «к Явану»). Здесь описана полноценная традиционная еврейская община во главе с избранными по древним обычаям старшинами, носящими старинные титулы (такие, как «парнас», «рашим»). Многие из положений устава относятся к работе системы правосудия, осуществляемой раввинами и опирающейся на Галаху – религиозное право. Представлены также правила, регулирующие расклад и сбор податей, включая как общегосударственные (подушную и налог на винокурение), так и те, что взимались специально на нужды еврейской общины, в первую очередь – коробочный сбор на кошерное мясо. Судя по содержанию устава община считалась автономной, поскольку в нем даже предусматривались наказания для обращавшихся в правительственные учреждения и к помещикам для решения своих проблем. В уставе прямо говорилось об иерархической структуре общин, подразумевавшей процедуру обжалования решений местных кагалов в вышестоящей инстанции – губернском кагале[243].

В 1782 г. Правительствующий Сенат признал, что не имеет никакого представления о том, как на самом деле работают еврейские суды[244]. В ответ 18 июля 1782 г. могилевский кагал представил Сенату пояснения. В них говорилось, что 1774 г. во всех уездах были учреждены кагалы и прикагалки «с объявлением протестов либо в городской магистрат, либо в нижние расправы и с апелляцией в губернский кагал». Это явно были те самые институты, которые предусматривались декретами Каховского и Кречетникова. Могилевский кагал упомянул и еще одно учреждение, не предусмотренное русскими властями в 1774 г. Речь идет о совете из пяти участников, избранных от губернского и уездных кагалов, расследовавшем сложные случаи апелляций, поданных в губернский кагал. Новый генерал‑губернатор Белоруссии П.Пассек в докладе Сенату описывал, как губернский кагал «споры по духовным делам отсылал на русском языке в губернский магистрат, который производил следствие „по их закону“[245]. По предположению Ю.Гессена, этот орган, составленный из членов кагалов местного и губернского уровня, представляет собой какой‑то загадочный съезд делегатов, «назначенных из среды именитых людей и славных предводителей всего края, выборных от пяти общин», то есть тот самый орган, члены которого разработали кагальный устав для местечка Петровичи в 1777 г.[246]Что же это был за орган, обладавший, по‑видимому, большей властью, чем сам губернский кагал? Д. Фишман считает, что фактически он представлял собой «Ваад мединат Русия», упраздненный польскими властями в 1764 г.[247]Иными словами, белорусские евреи воспользовались возможностями, возникшими при установлении нового режима, чтобы возродить одну из славных страниц своей былой, существовавшей до разделов, политической автономии – «общенациональный» центральный представительный орган. Еще удивительнее то, что благодаря путанице между функциями этого органа и официально учрежденного губернского кагала, он мог работать буквально на глазах у русских властей.

Не все историки рассматривают восстановление иерархических учреждений еврейской автономии как положительное историческое явление. Ю.Гессен, чья двухтомная «История еврейского народа в России» увенчала собой его многолетние труды по изучению русского еврейства, явно находился под воздействием господствовавших в историографии того периода идей «классовой борьбы», когда писал, что «…кагал в союзе с раввинатом обладал полнотою власти, и этой властью он нередко злоупотреблял: расхищал общественные средства, попирал права бедных людей, неправильно налагал подати, мстил личным недругам, преследовал хасидов, обрушивался на тех, кто стремился к светскому образованию»[248]. По мнению Е. Анищенко, «вмешательство царской власти… завершилось ко взаимной выгоде участников: кагальная олигархия сохраняла свое господство над единоверцами, а царизм обрел в кагальном всевластии надежного финансового данника и агента»[249].

Эти оценки казались бы более весомыми, если бы кагал продолжал существовать лишь как институт, отгораживавший евреев от остального населения, препятствовал бы всякому изменению или приобщению к новой культуре и стоял бы на службе узкого круга олигархов, а не всего сообщества. Однако неустанные старания государства преобразовывать и развивать жизнь городов империи обещали, что такое положение не сохранится надолго. По мере того как перед евреями открывались новые возможности, руководство кагала все больше сил отдавало тому, чтобы помочь евреям в полной мере ими воспользоваться.

После разделов Польши российская администрация поначалу следовала польскому примеру, подходя к евреям как к отдельной категории населения. Подушная подать, наложенная на них в 1772 г., также как и налоги, введенные в 1776 и 1779 гг., были одинаковы для всех евреев[250]. На положении евреев сильно сказались попытки властей развивать российские города, в ходе которых потребовалось четко разграничить городские сословия. Так реальность поколебала представление о единстве евреев как определенной социальной группы.

Почему на евреев стали смотреть как на членов городских сословий, понять нетрудно. Они занимались торговлей и коммерцией, ремесленным производством, т. е., деятельностью, связанной с городами. Уложение 1775 г. предусматривало две категории горожан. Первую составляло купечество – торговое сословие, ведущее местную, региональную и международную торговлю и разделенное на гильдии в зависимости от размеров заявленной собственности. Всех прочих жителей города свели в огромное и аморфное мещанское сословие. По идее, члены этих двух сословий жили в городах. Фактически же многие, в том числе и евреи, проживали вне городской черты. Екатерининская реформа 1775 г. стремилась подчеркнуть именно городской характер обоих сословий. Их члены были внесены в переписные листы и списки жителей больших и малых городов (хотя не следует забывать, что многие из этих жалких медвежьих углов едва ли заслуживали пышного титула городов), и закон не поощрял их проживания в сельской местности или в частновладельческих местечках. Почти с самого начала, даже когда их рассматривали как единую группу, закон подразумевал, что евреи – это городское сословие. Так, указ 1776 г., обещавший особые привилегии евреям, перешедшим в христианство, также предписывал им регистрироваться в городах. В итоге даже те евреи, что жили в деревне, были записаны городскими жителями. Эта тенденция усилилась после 1775 г., когда, как было сказано выше, ряд местечек преобразовали в уездные города.

Процесс «урбанизации» евреев законодательным путем особенно усилился после 1780 г. В этом году, в ответ на просьбы, обращенные евреями к Чернышеву, Екатерина разрешила приписывать евреев двух белорусских губерний к мещанству[251]. Указ, изданный в марте 1781 г., гласил, что еврейские купцы должны платить такие же подати, как купцы‑христиане, в зависимости от принадлежности к гильдии[252]. Это уже был существенный отход от привычного отношения к евреям как к однородному податному сословию. Из дальнейших указов стало ясно, что еврейские купцы получили не только все обязанности купцов‑христиан в части налогообложения, но также их избирательные права, возможность избираться на должности в своей гильдии и освобождение от воинской повинности.

Вступая в эти сословия, евреи пытались участвовать в соответствующей избирательной деятельности. В этих попытках их поддерживало правительство: в письме на имя нового генерал‑губернатора Белоруссии, П.В. Пассека, генерал‑прокурор Сената А.А. Вяземский объяснял, что «если евреи, в купечество записавшиеся, по добровольному согласию общества, выбраны будут к каким‑либо должностям в сходственность высочайшего учреждения [т. е., Положения о губерниях 1775 г. – Авт .], то и не могут они удержаны быть от вступления в действительное возложенных на них должностей отправление»[253]. Однако вскоре стало очевидно, что даже тогда, когда центральное правительство, казалось, было искренне расположено в пользу участия евреев в деятельности существующих сословий, оно сквозь пальцы смотрело на действия, подрывавшие избирательные права евреев.

Эта первоначальная попытка к интегрированию евреев в конце концов пошла прахом, так как основывалась на мнении, что евреи в первую очередь являются торговцами и горожанами – это было ложное представление, порожденное экономическими иллюзиями властей. Несмотря на законодательную политику Екатерины, русские города и центры торговли по‑прежнему нуждались в гражданах, которые на деле могли бы взять на себя функции городского среднего сословия. Включение евреев в структуру русского общества рассматривалось как мера, направленная на удовлетворение этой потребности. В итоге российское право было склонно иметь дело лишь с тем меньшинством еврейского населения, которое и вправду по роду занятий относилось к купечеству и мещанству, игнорируя тот факт – отмеченный еще Каховским – что большинство евреев попросту не отвечало даже самым мягким критериям принадлежности к этим группам. Не так много было евреев, способных выполнить серьезные финансовые требования, предъявляемые к трем купеческим гильдиям – их члены должны были располагать состоянием от одной до пятидесяти тысяч рублей. Остальное городское население, в том числе и евреев, можно было отнести к мещанству – обширной категории, включавшей ремесленников, мелких торговцев, лавочников, да почти и всех прочих, кроме дворян и крестьян, живших по каким‑либо причинам в городе. Таким образом, теоретически все евреи оказались включены в тот или иной из этих классов и приписаны к какому‑нибудь городу[254].

Но это была одна видимость. Основная масса евреев жила вовсе не в городах, а в поместьях шляхты, и особенно в местечках, или штетлах – мелких «еврейских городишках» (они возникали, когда помещик разрешал евреям селиться на своей земле в указанном месте) – и поддерживала тесные экономические связи с окрестными сельскими районами. Иными словами, евреи обитали именно в сельских местностях, где городскому сословию жить запрещалось. В результате появились «мещане», приписанные к городам, но живущие в деревнях и занятые типичной арендаторской деятельностью: они держали корчмы или брали в аренду права на винокурение, работали менялами или служили управляющими имений. Ни одно из этих занятий не имело отношения к обыкновенным профессиям городских сословий. Если бы правительство допустило дальнейшее существование этого иллюзорного городского сословия, то сложившееся положение, пусть и ненадежное, можно было бы сохранить. Но иллюзия эта рассеялась в ту самую минуту, как правительство попыталось претворить в жизнь предначертания законов, касающихся сословий. Вот так и получилось, что старания нового генерал‑губернатора Белоруссии П.В. Пассека силой внедрить эти неисполнимые законы привели к кризису.

В 1782 г., согласно упорному желанию Екатерины добиться того, чтобы члены городских сословий в действительности жили в городах, началось переселение купцов и горожан в Олонецкой губернии (где, между прочим, евреев не имелось)[255]. Тогда и власти двух белорусских губерний под началом Пассека принялись за такое же переселение. Поначалу закон применялся как к христианину, так и к еврею, но вскоре все начинание свелось к попытке переселить, главным образом, евреев. Эти мнимые горожане были оторваны от своих сельских дел и водворены в городские центры, слишком маленькие, чтобы вместить их физически или позволить войти в экономическую жизнь. В то же время помещики лишились своих традиционных агентов и посредников, что грозило тяжелыми последствиями для экономики сельских районов.

Пассек руководил и проведением в жизнь других законов, касающихся евреев. 3 мая 1783 г. в Белоруссии вступила в силу инструкция о винокурении, целью.которой было установление хоть какого‑то контроля за производством спиртного. Им занимались все слои общества, и даже духовенство не составляло исключения. Инструкция разрешала винокурение в сельской местности только помещикам. В крупных и мелких городах разрешение распространялось на городские сословия при наличии контроля со стороны муниципальных властей, чтобы доходы поступали как на нужды города в целом, так и на потребности магистратуры[256]. Таким образом, в поместьях только их владельцы могли производить спиртное, что в таких местах, как Белоруссия, где рынок был недостаточно развит для реализации излишков зерна, служило желанным и весомым финансовым подспорьем. При этом в инструкции ничем не ограничивалась свобода землевладельцев использовать это право по своему усмотрению. Поэтому шляхта и магнаты как и прежде сдавали свои права в аренду евреям, тем самым поддерживая их занятия винокурением и розничной торговлей алкоголем. Пассек же, напротив, понял этот закон таким образом, что члены сословий, не получивших прав на винокурение, не могли заниматься им даже в качестве арендаторов, и принял меры для пресечения подобной деятельности. В итоге подобного истолкования закона те евреи, которых еще не успели переселить в города, – а начинание такого рода и не могло осуществиться достаточно быстро, – оказались лишены средств к существованию. Польские помещики Белоруссии с радостью встретили подтверждение своей торговой монополии, данное им инструкцией 3 мая, но негодовали из‑за потери своих еврейских факторов – мастеров на все руки. Так что когда евреи обратились в Сенат с жалобой на действия Пассека, они, вероятно, опирались, по крайней мере, на молчаливую поддержку польского дворянства.

У евреев был и еще один повод жаловаться на Пассека: он сквозь пальцы смотрел на начавшиеся нарушения их политических прав. В белорусских городах участие евреев в выборах городских должностных лиц – бургомистров, ратманов (членов муниципальных советов), судей сословных судов – вызвало неудовольствие и протест со стороны христианского купечества и мещанства. Это противостояние вполне понятно, если учесть давнюю традицию экономического соперничества христиан с евреями, обостренного религиозными и социальными предрассудками. Провинциальные власти, стремясь сохранить спокойствие в обществе, самостоятельно ввели особую формулу для таких выборов: в городках, где евреи составляли большинство населения, вводился институт выборщиков для участия в избрании городских должностных лиц, а в тех городах, где евреи большинства не имели, не было и выборщиков. Это, как и следовало ожидать, привело к неравному представительству евреев в выборных органах. В таких городах, как Витебск, где большинство жителей были евреями, ни один еврей не прошел на муниципальную должность[257].

В ответ на эти нарушения еврейские общины Белоруссии направили в Санкт‑Петербург делегацию во главе с влиятельным витебским купцом Цалкой Фаибишовичем. В делегацию входили еще двое купцов, Абрам Йоселевич и Ицка Мовшович, а также секретарь полоцкого кагала Израэль Бейнашович. Они привезли с собой верительные письма от 18 кагалов, которые подписали 388 человек. Этот шаг оказался очень удачным, Файбишовича и Йоселевича даже пригласили предстать перед Сенатом на заседании 11 ноября 1785 г., где рассматривалась петиция белорусских евреев[258].

Обращаясь с этим ходатайством, руководство кагалов имело в виду три мотива. Во‑первых, они желали прекращения переселений, явно шедших вразрез с интересами евреев сельских районов и угрожавших благополучию евреев, уже живших в городах. Во‑вторых, они надеялись защитить экономические позиции евреев и даже по возможности их укрепить. Представители евреев просили в Санкт‑Петербурге не только разрешить их соплеменникам брать в аренду права на винокурение, но и приобретать их. За эту привилегию они предлагали принести государству большие доходы. В‑третьих, общинная верхушка стремилась улучшить положение евреев, приписанных к городским сословиям, добившись представительства для тех, кто не имел своих представителей в выборных органах. Было признано, что лишь получив представительство в сословных судах, евреи смогут рассчитывать на справедливость в своих торговых конфликтах с христианами. Стремление евреев участвовать в этой деятельности имело чисто экономическую подоплеку, а вовсе не отражало желание установить более тесные связи с христианским большинством. По сути, руководство кагалов твердо намеревалось отстаивать свою традиционную власть, и потому просило Сенат о сохранении особых еврейских судов для решения гражданских дел между евреями – ведь эти суды некогда были важной составной частью автономии еврейских общин в Польше[259].

Общинное руководство хотело также получить гарантии сохранения одного из главных рычагов власти в кагале – права раскладывать подати на всех членов общины. Еще петиция преследовала давнюю цель еврейских купцов – добиться равного с русскими торговцами права проживания и торговли в Риге, крупном портовом городе. И наконец, Файбишович выдвинул персональные финансовые претензии к витебским властям, не выполнявшим свои обязательства с 1773 г.[260].

Петиция еврейских общин против Пассека привлекла более пристальное внимание к рассмотрению жалоб евреев. 26 февраля и 10 марта 1785 г. Екатерина предложила Сенату рассмотреть эти накопившиеся жалобы, напомнив при этом, что на основании ранее принятых законов к евреям следует относиться «без различия расы или веры». Сенат изучил материалы по делу, для чего ознакомился с петициями, адресованными евреями императрице, с докладом Пассека о предпринятых им шагах, с мнением губернаторов Могилева и Полоцка и с информацией, сообщенной еврейской депутацией. Таким образом, были полностью представлены все стороны конфликта. В результате последовал пересмотр ряда принципиальных законов о евреях, хотя в них затрагивались только специфические проблемы, вставшие перед администрацией Белоруссии, а не весь корпус русского законодательства в отношении евреев. И все же постановления Сената обеспечили дальнейшее упорядочение статуса евреев перед законом. Они могут рассматриваться как неотъемлемая часть того течения законодательной мысли, которое стремилось к созданию в России правового государства. Правовое государство представлялось политической системой, основанной на письменном своде законов, дарованных монархией разным сословиям[261]. В то же самое время некоторые из заключений, выработанных Сенатом, препятствовали формулированию ясного и четкого определения статуса российского еврейства.

Неудивительно, что для начала Сенат отверг предложение выкупать личные права на винокурение. Сославшись на постановление от 3 мая 1783 г… Сенат объявил, что в сельских районах только землевладельцы обладают правами на производство спиртного. При этом Сенат напомнил евреям, что все подданные, приписанные к городам (как, предположительно, и обстояло с евреями), наравне с горожанами‑христианами пользуются финансовыми благами, поступающими в города от доходов с торговли спиртным. Но если было сочтено, что Пассек прав, запрещая евреям самостоятельно заниматься производством и продажей водки, то, как признал Сенат, ему не следовало ни препятствовать помещикам отдавать в аренду их права, ни пытаться регулировать эти действия. Евреям, располагавшим законной арендой, даже если они были зарегистрированы как горожане, нельзя было мешать заниматься своим делом. Поскольку инструкция от 3 мая была составлена во вполне ясных выражениях, то Сенату оказалось не так уж трудно прийти к такому заключению. Само по себе это решение было, вероятно, нацелено не столько на умиротворение евреев, сколько на успокоение тех встревоженных помещиков, которые лишились бы доходов, оставшись без помощи энергичных посредников‑евреев. Но хотя в этом случае, как и позднее, российское правительство было вынуждено терпеть такое положение, оно все равно всегда неодобрительно смотрело на то, какое множество евреев занято в торговле спиртным. Большинство проектов реформирования в будущем было направлено на перемещение евреев в другие, более «полезные» профессии.

Вопрос о переселении евреев нельзя было решить столь же просто, потому что здесь Пассек явно оказался в полном согласии с духом и буквой закона в том виде, в каком он претворялся в жизнь в других губерниях. Тем не менее Сенат признал необходимость какого‑то компромисса, ведь было вполне очевидно, что в большинстве городов евреи скорее всего не смогли бы найти ни жилье, ни работу. И тут Сенат нашел новаторское решение, никогда еще не применявшееся в отношении христиан, которых также ожидало переселение. Вовсе не нужно, сказали в Сенате, чтобы власти переселяли евреев «без времени». Вместо этого надо разрешить евреям – обладателям законно действующих паспортов, выданных кагалом, «временное проживание» в сельской местности при условии, что они будут и дальше платить все причитающиеся с них налоги. Но если это решение и позволило на какое‑то время снять проблему, то в будущем оно оказалось неудовлетворительным. Несколько раз центральные власти приходили к заключению, что переселение евреев уже больше не является преждевременным (нередко это решение принималось в качестве карательной меры), хотя все обстоятельства, препятствовавшие их переселениям в 1785 г., сохранялись и впоследствии.

Решимость правительства продолжать линию на интеграцию общества видна по тому, как подошел Сенат к системе самостоятельных еврейских судов, на сохранении которой настаивало руководство кагалов. Такие суды дали бы старейшинам мощные рычаги контроля над общиной и способствовали бы укреплению автономии еврейства. Сенат отказался пойти на эту уступку, опровергнув тем самым обещания, косвенно выраженные в указах 1772 и 1776 гг. Сенат счел, что евреи не нуждаются в отдельных судах, поскольку на них распространяется действие Городового уложения 21 апреля

1785 г. Из этого следовало, что евреи вправе избираться в бургомистры и советники магистрата (коллективный орган, наделенный обширными полицейскими полномочиями), в городские комитеты, или думы, «в равной пропорции со всеми другими группами». Итак, в решении Сената 1785 г. открыто провозглашалось то, что лишь подразумевалось в Городовом уложении. Евреи как отдельная группа ни разу не упоминались в Городовом уложении, но в этом документе особо оговаривались права нерусского населения христианского вероисповедания (католиков и др.) – там шла речь о полной веротерпимости в отношении к этим людям, об их праве присягать по своим обычаям и т. п. Сенат отмел все сомнения в том, могут ли евреи пользоваться такими же правами и нести те же обязанности. Согласно мнению Сената, особые еврейские суды являлись излишними, потому что евреи получили возможность обращаться в обычные суды, где их должны были судить на их собственном языке, согласно статье 127 Городового уложения.

Последнее решение вызывает некоторое недоумение. Статья 127 полностью звучит так:

«Буде в городе 500 семей или более поселившихся иногородних или иностранных, то Городовой магистрат дозволяется составить половину из российских, а другую из иностранных, то есть: число российских бургомистров и ратманов остается как ныне, а иногородним и иностранным дозволяется избрать столько же, и сих последних присовокупить к первым, и судить им всякие дела, вступающие в Городовой магистрат, российским по‑российски, а иностранным на своем языке, (то же самое разумеется и о цехах)»[262].

Ссылаясь на эту статью. Сенат явно имел в виду последнее ее положение, по которому евреи могли р

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Дж.Д.Клиер. Россия собирает своих евреев

Россия собирает своих евреев.. http fictionbook ru дж д клиер россия собирает своих евреев мосты культуры гешарим Москва..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Россия и евреи: первые впечатления

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Евреи – загадочное приобретение России
  Даже в конце XIX в. русские журналисты писали о еврейской жизни как о terra incognita, в чем ярко проявлялась неосведомленность большинства россиян о характере еврейского общества.

Религиозная традиция
  Как утверждает древнерусский летописный свод «Повесть временных лет», в 986 г. хазары‑иудеи попытались обратить киевского князя‑язычника Владимира в свою веру[75]. Этот

Власть и традиция прагматизма в отношении евреев
  Противоположностью рассмотренной выше религиозной традиции были распространенные во всей Европе идеи терпимости к присутствию евреев. Они в первую очередь диктовались практическими

Власть и традиция реформирования еврейской жизни
  Необходимо проводить четкое различие между прагматической и реформаторской традициями. Прагматическая традиция, как описано выше, состояла в стремлении по возможности получать от ев

Трудная судьба реформ
(1804–1825)   Человек предполагает, а Господь располагает: одно дело – разрабатывать реформы, и совсем другое – осуществлять их. Результаты проведения в жизн

Список сокращений
  ВЕУМ – Вестник Еврейского Университета в Москве ВПСЗ – Полное собрание законов Российской империи (собрание второе) ЕБ – Еврейская Библиотека ЕС – Еврейск

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги