рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Искусственный интеллект

Искусственный интеллект - раздел Психология, Хрестоматия по курсу введение в психологию Рис. 1....

Рис. 1. Основные направления исследований в когнитивной психологии

ем или чувствуем вкус), почти всегда есть часть сложного паттерна, состоящего из сенсорных стимулов. Так, когда полицей­ский говорит водителю "проехать через железнодорожный переезд мимо озера... рядом со старой фабрикой", его слова описывают сложные объекты (переезд, озеро, старая фабрика). В какой-то момент полицейский описывает плакат и пред­полагает при этом, что водитель грамот­ный. Но задумаемся над проблемой чте­ния. Чтение — это сложное волевое усилие, при котором от читающего тре­буется построить осмысленный образ из набора линий и кривых, которые сами по себе не имеют смысла. Организуя эти стимулы так, чтобы получились буквы и слова, читающий может затем извлечь из своей памяти значение. Весь этот процесс, выполняемый ежедневно миллиардами людей, занимает долю секунды, и он про­сто поразителен, если учесть, сколько в нем участвует нейроанатомических и когнитивных систем.

Внимание

Полицейский и водитель сталкиваются с несметным количеством признаков окру­жения. Если бы водитель уделял внимание им всем (или почти всем), он точно никогда бы не добрался до хозяйственного магазина. Хотя люди — это существа, собирающие ин­формацию, очевидно, что при нормальных условиях мы очень тщательно отбираем ко­личество и вид информации, которую стоит принимать в расчет. Наша способность к переработке информации очевидно ограни­чена на двух уровнях — сенсорном и когни­тивном. Если нам одновременно навязыва­ют слишком много сенсорных признаков, у нас может возникнуть "перегрузка"; и если мы пытаемся обработать слишком много событий в памяти, тоже возникает перегруз­ка. Последствием этого может оказаться сбой в работе.

В нашем примере полицейский, инту­итивно понимая, что если он перегрузит

систему, то пострадает результат, игнори­рует множество тех признаков, которые водитель конечно бы заметил. И если ил­люстрация, приведенная рядом с текстом диалога, является точной репрезентацией когнитивной карты водителя, то последний действительно безнадежно запутался.

Память

Мог бы полицейский описать дорогу, не пользуясь памятью? Конечно нет; и в отношении памяти это даже более верно, чем в отношении восприятия. И в дей­ствительности память и восприятие ра­ботают вместе. В нашем примере ответ полицейского явился результатом рабо­ты двух типов памяти. Первый тип па­мяти удерживает информацию ограничен­ное время — достаточно долго, чтобы поддержать разговор. Эта система памя­ти хранит информацию в течение корот­кого периода — пока ее не заменит но­вая. Весь разговор занял бы около 120 секунд и маловероятно, чтобы все его детали навсегда сохранились и у полицей­ского, и у водителя. Однако, эти детали хранились в памяти достаточно долго для того, чтобы они оба сохраняли последо­вательность элементов, составляющих диалог1, и некоторая часть этой информации могла отложиться у них в постоянной памяти. Этот первый этап па­мяти называется кратковременной памя­тью (КВП), а в нашем случае это особый ее вид, называемый рабочей памятью.

С другой стороны, значительная часть содержания ответов полицейского получе­на из его долговременной памяти (ДВП). Наиболее очевидная часть здесь — знание им языка. Он не называет озеро лимонным деревом, место выставок — автопокрышкой, а улицу — баскетболом; он извлекает сло­ва из своей ДВП и использует их более ме­нее правильно. Есть и другие признаки, указывающие на то, что ДВП участвовала в его описании: "...помните, у них была выставка Экспо-84?". Он смог за долю се-

1 Так, например, полицейский какое-то время должен был помнить, что водитель ищет "Плати-Пакуй", что он знает, где находится выставка, и даже (как минимум до окончания своего вопроса "В каком мотеле Вы остановились?") то, что водитель остановился в мотеле. Аналогично, водитель какое-то время должен помнить, что есть два магазина "Плати-Пакуй" (хотя бы для того, чтобы ответить, что ему нужен тот, где продается сантехника); что полицейский спросил его, знает ли он, где была выставка Экспо; что ему надо проехать мимо старой мельницы и т.п.

кунды воспроизвести информацию о собы­тии, происшедшем несколько лет назад. Эта информация не поступала из непосред­ственного перцептивного опыта; она храни­лась в ДВП вместе с огромным количе­ством других фактов.

Значит, информация, которой владеет полицейский, получена им из восприятия, КВП и ДВП. Кроме того, мы можем сде­лать вывод, что он был мыслящим челове­ком, поскольку вся эта информация была им представлена в виде некоторой схемы, которая "имела смысл".

Воображение

Для того, чтобы ответить на вопрос, полицейский построил мысленный образ окружения. Этот мысленный образ имел форму когнитивной карты: т.е. своего рода мысленной репрезентации для множества зданий, улиц, дорожных знаков, светофо­ров и т.п. Он был способен извлечь из этой когнитивной карты значимые признаки, расположить их в осмысленной последо­вательности и преобразовать эти образы в языковую информацию, которая позволи­ла бы водителю построить сходную когни­тивную карту. Затем эта повторно выст­роенная когнитивная карта дала бы водителю вразумительную картину горо­да, которая могла бы потом быть преобра­зована в акт вождения автомобиля по оп­ределенному маршруту. <...>

Язык

Чтобы правильно ответить на вопрос, полицейскому нужны были обширные зна­ния языка. Это подразумевает знание пра­вильных названий для ориентиров и, что тоже важно, знание синтаксиса языка — т.е. правил расположения слов и связей между ними. Здесь важно признать, что приведенные словесные последовательнос­ти могут не удовлетворить педантичного профессора филологии, но вместе с тем они передают некоторое сообщение. Почти в каждом предложении присутствуют суще­ственные грамматические правила. Поли­цейский не сказал: "них ну это хозяйствен­ном в у"; он сказал: "Ну, это у них в хозяйственном", — и мы все можем по­нять, что имеется в виду. Кроме построе­ния грамматически правильных предло-

жений и подбора соответствующих слов из своего лексикона, полицейский должен был координировать сложные моторные реакции, необходимые для произнесения своего сообщения.

Психология развития

Это еще одна область когнитивной пси­хологии, которая весьма интенсивно изу­чалась. Недавно опубликованные теории и эксперименты по когнитивной психоло­гии развития значительно расширили наше понимание того, как развиваются когнитивные структуры. В нашем случае мы можем только заключить, что говоря­щих объединяет такой опыт развития, ко­торый позволяет им (более или менее) понимать друг друга. <...>

Мышление и формирование понятий

На протяжении всего нашего эпизода полицейский и водитель проявляют спо­собность к мышлению и формированию понятий. Когда полицейского спросили, как попасть в "Плати-Пакуй", он ответил после некоторых промежуточных шагов; вопрос полицейского "Вы знаете, где цирк?" показывает, что если бы водитель знал этот ориентир, то его легко можно было бы на­править в "Плати-Пакуй". Но раз он не знал, полицейский выработал еще один план ответа на вопрос. Кроме того, поли­цейский очевидно был сбит с толку, когда водитель сказал ему, что в мотеле "Уни­верситетский" замечательная библиотека. Мотели и библиотеки — это обычно не­совместимые категории, и полицейский, который так же, как и вы, знал об этом, мог бы спросить: "Что же это за мотель та­кой!". Наконец, употребление им некото­рых слов (таких как "железнодорожный переезд", "старая фабрика", "железная ог­рада") свидетельствует, что у него были сформированы понятия, близкие к тем, которыми располагал водитель.

Человеческий интеллект

И полицейский, и водитель имели не­которые предположения об интеллекте друг друга. Эти предположения включали — но не ограничивались этим — способность

понимать обычный язык, следовать инст­рукциям, преобразовывать вербальные опи­сания в действия и вести себя соответствен­но законам своей культуры. <...>

Искусственный интеллект

В нашем примере нет непосредствен­ной связи с компьютерными науками; од­нако специальная сфера компьютерных наук, именуемая "Искусственный интел­лект" (ИИ) и нацеленная на моделирова­ние познавательных процессов человека, оказала огромное влияние на развитие когнитивной науки — особенно с тех пор, как для компьютерных программ искус­ственного интеллекта потребовались зна­ния о том, как мы обрабатываем инфор­мацию. Соответствующая и весьма захватывающая тема <...> затрагивает вопрос о том, может ли "совершенный ро­бот" имитировать человеческое поведение. Вообразим, например, эдакого сверхробо­та, овладевшего всеми способностями че­ловека, связанными с восприятием, памя­тью, мышлением и языком. Как бы он ответил на вопрос водителя? Если бы ро­бот был идентичен человеку, то и ответы его были бы идентичны, но представьте себе трудности разработки программы, которая бы ошиблась — так же, как это сделал полицейский ("вы поворачиваете налево"),— и затем, заметив эту ошибку, исправила бы ее ("нет, направо"). <...>

Представления современной

КОГНИТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Возрождение когнитивной психологии

<...> Начиная с конца 50-х гг. инте­ресы ученых снова сосредоточились на внимании, памяти, распознавании образов, образах, семантической организации, язы­ковых процессах, мышлении и других "ког­нитивных" темах, однажды сочтенных под давлением бихевиоризма неинтересными для экспериментальной психологии. По мере того как психологи все более повора­чивались лицом к когнитивной психоло­гии, организовывались новые журналы и научные группы, и когнитивная психоло­гия еще более упрочивала свои позиции,

становилось ясно, что эта отрасль психо­логии сильно отличается от той, что была в моде в 30-х и 40-х годах. Среди важней­ших факторов, обусловивших эту неоког­нитивную революцию, были такие:

"Неудача" бихевиоризма. Бихевиориз­му, который вообще изучал внешние реак­ции на стимулы, не удалось объяснить раз­нообразие человеческого поведения. Стало, таким образом, очевидным, что внутрен­ние мысленные процессы, косвенно связан­ные с непосредственными стимулами, вли­яют на поведение. Некоторые полагали, что эти внутренние процессы можно опреде­лить и включить их в общую теорию ког­нитивной психологии.

Возникновение теории связи. Теория связи спровоцировала проведение экспе­риментов по обнаружению сигналов, вни­манию, кибернетике и теории информации — т.е. в областях, существенных для ког­нитивной психологии.

Современная лингвистика. В круг воп­росов, связанных с познанием, были вклю­чены новые подходы к языку и граммати­ческим структурам.

Изучение памяти. Исследования по вербальному научению и семантической организации создали крепкую основу для теорий памяти, что привело к развитию моделей систем памяти и появлению про­веряемых моделей других когнитивных процессов.

Компьютерная наука и другие техно­логические достижения. Компьютерная наука и особенно один из ее разделов — искусственный интеллект (ИИ) — заста­вили пересмотреть основные постулаты, касающиеся обработки и хранения инфор­мации в памяти, а также научения языку. Новые устройства для экспериментов зна­чительно расширили возможности иссле­дователей.

От ранних концепций репрезентации знаний и до новейших исследований счи­талось, что знания в значительной степе­ни опираются на сенсорные входные сиг­налы. Эта тема дошла к нам еще от греческих философов и через ученых эпо­хи ренессанса — к современным когни­тивным психологам. Но идентичны ли внутренние репрезентации мира его фи­зическим свойствам? Все больше свиде­тельств того, что многие внутренние реп­резентации реальности — это не то же

самое, что сама внешняя реальность — т.е. они не изоморфны. Работа Толмена с ла­бораторными животными заставляет предположить, что информация, получен­ная от органов чувств, хранится в виде абстрактных репрезентаций.

Несколько более аналитичный подход к теме когнитивных карт и внутренних реп­резентаций избрали Норман и Румельхарт (1975). В одном из экспериментов они по­просили жителей общежития при коллед­же нарисовать план своего жилья сверху. Как и ожидалось, студенты смогли иденти­фицировать рельефные черты архитектур­ных деталей — расположение комнат, ос­новных удобств и приспособлений. Но были также упущения и просто ошибки. Многие изобразили балкон вровень с наружной сто­роной здания, хотя на самом деле он выс­тупал из нее. Из ошибок, обнаруженных в схеме здания, мы можем многое узнать о внутреннем представлении информации у человека. Норман и Румельхарт пришли к такому выводу:

"Репрезентация информации в памяти не является точным воспроизведением ре­альной жизни; на самом деле это сочета­ние информации, умозаключений и рекон­струкций на основе знаний о зданиях и мире вообще. Важно отметить, что когда студентам указывали на ошибку, они все очень удивлялись тому, что сами нарисо­вали".

На этих примерах мы познакомились с важным принципом когнитивной психо­логии. Наиболее очевидно то, что наши представления о мире не обязательно иден­тичны его действительной сущности. Ко­нечно, репрезентация информации связа­на с теми стимулами, которые получает наш сенсорный аппарат, но она также подвер­гается значительным изменениям. Эти изменения, или модификации, очевидно связаны с нашим прошлым опытом1, ре­зультатом которого явилась богатая и сложная сеть наших знаний. Таким обра-

зом, поступающая информация абстраги­руется (и до некоторой степени искажает­ся) и хранится затем в системе памяти человека. Такой взгляд отнюдь не отрица­ет, что некоторые сенсорные события не­посредственно аналогичны своим внутрен­ним репрезентациям, но предполагает, что сенсорные стимулы могут при хранении подвергаться (и часто это так и есть) абст­рагированию и модификации, являющих­ся функцией богатого и сложно пере­плетенного знания, структурированного ранее. <...>

Проблема того, как знания представле­ны в уме человека, относится к наиболее важным в когнитивной психологии. В этом разделе мы обсуждаем некоторые вопросы, непосредственно связанные с ней. Из множества уже приведенных примеров и еще большего их количества, ожидаю­щего нас впереди, ясно следует, что наша внутренняя репрезентация реальности имеет некоторое сходство с реальностью внешней, но когда мы абстрагируем и пре­образуем информацию, мы делаем это в свете нашего предшествующего опыта.

Концептуальные науки2 и когнитивная психология

В этой книге часто будут употреблять­ся два понятия — о когнитивной модели и о концептуальной науке. Они связаны меж­ду собой, но различаются в том смысле, что "концептуальная наука" — это очень общее понятие, тогда как термин "когнитивная модель" обозначает отдельный класс кон­цептуальной науки. При наблюдении за объектами и событиями — как в экспери­менте, где те и другие контролируются, так и в естественных условиях — ученые раз­рабатывают различные понятия с целью:

• организовать наблюдения;

• придать этим наблюдениям смысл;

• связать между собой отдельные мо­менты, вытекающие из этих наблюдений;

'Ряд теоретиков придерживаются мнения, что некоторые структуры — например, языковые — являются универсальными и врожденными.

2 У Солсо концептуальная наука — это наука, предметом которой являются понятия и теорети­ческие построения, а не физическая природа, как в естественных науках. Понятие концептуальной науки уже, чем понятие гуманитарной науки, к которой относятся психология, философия, социо­логия, история и т.д. Ближе всего концептуальная наука соответствует нашему термину "методо­логия науки", науковедение.

• развивать гипотезы;

• предсказывать события, которые еще не наблюдались;

• поддерживать связь с другими уче­ными.

Когнитивные модели — это особая разновидность научных концепций, и они имеют те же задачи. Определяются они обычно по-разному, но мы определим ког­нитивную модель как метафору, основан­ную на наблюдениях и выводах, сделан­ных из этих наблюдений, и описывающих, как обнаруживается, хранится и исполь­зуется информация1.

Ученый может подобрать удобную ме­тафору, чтобы возможно элегантнее выст­роить свои понятия. Но другой исследо­ватель может доказать, что данная модель неверна и потребовать пересмотреть ее или вообще от нее отказаться. Иногда модель может оказаться настолько полез­ной в качестве рабочей схемы, что даже будучи несовершенной она находит свою поддержку. Например, хотя в когнитив­ной психологии постулируются два вы­шеописанных вида памяти — кратковре­менная и долговременная — есть неко­торые свидетельства <...>, что такая дихотомия неверно представляет реаль­ную систему памяти. Тем не менее, эта метафора весьма полезна при анализе когнитивных процессов. Когда какая-ни­будь модель теряет свою актуальность в качестве аналитического или описатель­ного средства, от нее просто отказыва­ются. <...>

Возникновение новых понятий в про­цессе наблюдений или проведения экспе­риментов — это один из показателей разви­тия науки. Ученый не изменяет природу — ну разве что в ограниченном смысле,— но наблюдение за природой изменяет пред­ставления ученого о ней. А наши представ­ления о природе, в свою очередь, направля­ют наши наблюдения! Когнитивные модели, так же как и другие модели концептуаль­ной науки, есть следствие наблюдений, но в определенной степени они же — опреде-

ляющий фактор наблюдений. Этот вопрос связан с уже упоминавшейся проблемой: в каком виде наблюдатель репрезентиру­ет знания. Как мы убедились, есть много случаев, когда информация во внутренней репрезентации не соответствует точно внешней реальности. Наши внутренние репрезентации перцептов могут искажать реальность. "Научный метод" и точные инструменты — это один из способов под­вергнуть внешнюю реальность более точ­ному рассмотрению. На самом деле не прекращаются попытки представить на­блюдаемое в природе в виде таких когни­тивных построений, которые были бы точными репрезентациями природы и од­новременно совместимы со здравым смыс­лом и пониманием наблюдателя <...>.

Логику концептуальной науки мож­но проиллюстрировать на примере разви­тия естественных наук. Общепризнанно, что материя состоит из элементов, суще­ствующих независимо от непосредствен­ного их наблюдения человеком. Однако, то, как эти элементы классифицируются, оказывает огромное влияние на то, как ученые воспринимают физический мир. В одной из классификаций "элементы" мира разделены на категории "земля", "воздух", "огонь" и "вода". Когда эта ар­хаичная алхимическая систематика усту­пила дорогу более критическому взгляду, были "обнаружены" такие элементы, как кислород, углерод, водород, натрий и зо­лото, и тогда стало возможным изучать свойства элементов при их соединении друг с другом. Были открыты сотни раз­личных законов, касающихся свойств со­единений из этих элементов. Так как элементы очевидно вступали в соединения упорядоченно, возникла идея, что элемен­ты можно было бы расположить по опре­деленной схеме, которая придала бы смысл разрозненным законам атомарной химии. Русский ученый Дмитрий Мен­делеев взял набор карточек и написал на них названия и атомные веса всех извес­тных тогда элементов — по одному на

1 Некоторые философы утверждают, что концептуальная наука и когнитивные модели предсказуе­мы на том основании, что природа структурирована и роль ученого состоит именно в том, чтобы обнаружить "самую глубокую" структуру. Я бы не подписался под таким утверждением. Природа — включая познавательную природу человека — объективно существует. Концептуальная наука строит­ся человеком и для человека. Построенные учеными понятия и модели — суть метафоры, отражаю­щие "реальную" природу вселенной и являющиеся исключительно человеческими творениями. Они есть продукт мысли, который может отражать реальность.

каждой. Располагая эти карточки так и сяк снова и снова, он наконец получил осмысленную схему, известную сегодня как периодическая таблица элементов.

То, что он сделал — это подходящий пример того, как естественная, природная информация структурируется мыслью че­ловека, так что она одновременно точно изображает природу и поддается понима­нию. Важно, однако, помнить, что перио­дическое расположение элементов имело много интерпретаций. Интерпретация Менделеева была не единственной из возможных; возможно, она не была даже лучшей; в ней даже могло не быть есте­ственного расположения элементов, но предложенный Менделеевым вариант по­мог понять часть физического мира и был очевидно совместим с "реальной" при­родой.

Концептуальная когнитивная психоло­гия имеет много общего с задачей, кото­рую решал Менделеев. "Сырому" наблю­дению за тем, как приобретаются, хранятся и используются знания, не хватает фор­мальной структуры. Когнитивные науки, так же как и естественные, нуждаются в схемах, которые были бы интеллектуаль­но совместимы и научно достоверны одно­временно.

Когнитивные модели

Как мы уже говорили, концептуальные науки, включая когнитивную психологию, имеют метафорический характер. Моде­ли явлений природы, в частности, когни­тивные модели,— это служебные абстрак­тные идеи, полученные из умозаключений, основанных на наблюдениях. Строение элементов может быть представлено в виде периодической таблицы, как это сделал Менделеев, но важно не забывать, что эта классификационная схема является мета­форой. И утверждение, что концептуаль­ная наука является метафорической, нис­колько не уменьшает ее полезность. Действительно, одна из задач построения моделей — это лучше постичь наблюдае­мое. А концептуальная наука нужна для другого: она задает исследователю некую схему, в рамках которой можно испыты­вать конкретные гипотезы и которая по­зволяет ему предсказывать события на основе этой модели. Периодическая таб-

лица очень изящно удовлетворяла обеим этим задачам. Исходя из расположения элементов в ней, ученые могли точно пред­сказывать химические законы соединения и замещения, вместо того, чтобы проводить бесконечные и беспорядочные эксперимен­ты с химическими реакциями. Более того, стало возможным предсказывать еще не открытые элементы и их свойства при полном отсутствии физических доказа­тельств их существования. И если вы за­нимаетесь когнитивными моделями, не за­бывайте аналогию с моделью Менделеева, поскольку когнитивные модели, как и мо­дели в естественных науках, основаны на логике умозаключений и полезны для по­нимания когнитивной психологии.

Короче говоря, модели основываются на выводах, сделанных из наблюдений. Их задача — обеспечить умопостигаемую реп­резентацию характера наблюдаемого и помочь сделать предсказания при разви­тии гипотез. Теперь рассмотрим несколь­ко моделей, используемых в когнитивной психологии.

Начнем обсуждение когнитивных мо­делей с довольно грубой версии, делившей все когнитивные процессы на три части: обнаружение стимулов, хранение и преоб­разование стимулов и выработку ответных реакций:

Обнаружение_ стимулов

Хранение

• преобразованных

стимулов

Выработка

ответных

реакций

Эта суховатая модель, близкая упоми­навшейся ранее S—R модели, часто исполь­зовалась в том или ином виде в прежних представлениях о психических процессах. И хотя она отражает основные этапы раз­вития когнитивной психологии, но в ней так мало подробностей, что она едва ли способна обогатить наше "понимание" ког­нитивных процессов. Она также не спо­собна породить какие-либо новые гипоте­зы или предсказывать поведение. Эта примитивная модель аналогична древним представлениям о вселенной как состоя­щей из земли, воды, огня и воздуха. Подоб­ная система действительно представляет один из возможных взглядов на когнитив­ные явления, но она неверно передает их сложность.

Одна из первых и наиболее часто упо­минаемых когнитивных моделей касает-

ся памяти. В 1890 году Джеймс расши­рил понятие памяти, разделив ее на "пер­вичную" и "вторичную" память. Он пред­полагал, что первичная память имеет дело с происшедшими событиями, а вторичная память — с постоянными, "неразрушимы­ми" следами опыта.

Позднее, в 1965 году Во и Норман пред­ложили новую версию этой же модели и оказалось, что она во многом приемлема. Она понятна, она может служить источни­ком гипотез и предсказаний,— но она так­же слишком упрощена. Можно ли с ее помощью описать все процессы человечес­кой памяти? Едва ли; и развитие более сложных моделей было неизбежно. <...> В нее была добавлена новая система хра­нения и несколько новых путей информа­ции. Но даже эта модель является непол­ной и требует расширения.

За последнее десятилетие построение когнитивных моделей стало излюбленным времяпрепровождением психологов, и не-

которые из их творении поистине велико­лепны. Обычно проблема излишне простых моделей решается добавлением еще одно­го "блока", еще одного информационного пути, еще одной системы хранения, еще одного элемента, который стоит проверить и проанализировать. Подобные творческие усилия выглядят вполне оправданными в свете того, что мы сейчас знаем о богат­стве когнитивной системы человека.

Теперь вы можете сделать вывод, что изобретение моделей в когнитивной пси­хологии вышло из-под контроля подобно ученику волшебника. Это не совсем верно, ибо это настолько обширная задача — т.е. анализ того, как информация обнаружи­вается, представляется, преобразуется в знания, и как эти знания используются,— что как бы мы ни ограничивали наши концептуальные метафоры упрощенными моделями, нам все равно не удастся исчер­пывающим образом разъяснить всю слож­ную сферу когнитивной психологии <...>.

Э.Дюркгейм

[СОЦИАЛЬНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ПСИХИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА]1

Вместе с обществами видоизменяются и индивиды вследствие изменений, проис­ходящих в числе социальных единиц и в их отношениях.

Во-первых, они все более освобождают­ся от гнета организма. Животное находит­ся почти исключительно в зависимости от физической среды; его биологическое стро­ение предопределяет его существование. Человек, наоборот, зависит от социальных причин. Конечно, животные также образу­ют общества; но, так как они весьма малы, то коллективная жизнь в них очень проста; она в то же время и неподвижна, так как равновесие таких малых обществ непремен­но устойчиво. По двум этим причинам она легко закрепляется в организме; она не только имеет в нем свои корни, но цели­ком воплощается в нем, так что теряет свои собственные черты. Она функционирует благодаря системе инстинктов, рефлексов, не отличающихся, по существу, от тех, ко­торые обеспечивают функционирование органической жизни. Они содержат, прав­да, ту особенность, что приспособляют ин­дивида к социальной среде, а не к физичес­кой; их причины — явления совместной жизни. Однако они по своей природе те же, что в известных случаях без предваритель­ного воспитания вызывают движения, необ­ходимые для полета и ходьбы. Совсем иное видим мы у человека, потому что образуе-

мые им общества обширнее; даже самые малые из известных человеческих обществ превосходят по величине большинство об­ществ животных. Будучи более сложными, они также более изменчивы, и благодаря обеим этим причинам социальная жизнь в человечестве не закрепляется в биологи­ческой форме. Даже там, где она наиболее проста, она сохраняет свою специфичность. Постоянно существуют верования и обычаи, которые являются общими для людей, не будучи начертанными в их тканях. Но эта черта проявляется резче по мере прираще­ния социального вещества и плотности. Чем больше ассоциировавшихся лиц и чем сильнее они воздействуют друг на дру­га, тем более также продукт этих воздей­ствий выходит из пределов организма. Че­ловек, таким образом, оказывается во власти причин sui generis, относительная доля которых в устройстве человеческой природы становится все значительней.

Более того, влияние этого фактора уве­личивается не только относительно, но и абсолютно. Та же причина, которая уве­личивает значение коллективной среды, влияет на органическую среду так, что делает ее более доступной действию со­циальных причин и подчиняет ее им. Так как больше индивидов живут вместе, то общая жизнь богаче и разнообразнее; но, чтобы это разнообразие было возможно, необходима меньшая определенность орга­нического типа, с тем чтобы он был в состоянии разветвляться. Мы видели, в самом деле, что стремления и способнос­ти, передаваемые по наследству, становят­ся все более общими и неопределенными, и следовательно, не подверженными при­нятию формы инстинктов. Таким обра­зом, происходит явление, как раз обрат­ное тому, которое наблюдается в начале эволюции. У животных организм асси­милирует социальные факты и, лишая их особой природы, превращает в факты био­логические. Социальная жизнь материа-лизируется. В человечестве, наоборот (осо­бенно в высших обществах), социальные причины замещают органические. Орга­низм спиритуализируется.

Вследствие этого изменения формы за­висимости индивид преобразуется. Так как

' Дюркгейж Э. О разделении общественного труда // О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991. С. 322—327.

та деятельность, которая перевозбуждает специфическое действие социальных при­чин, не может закрепиться в организме, то к телесной жизни присоединяется новая жизнь, также sui generis. Черты, отличаю­щие эту более сложную, более свободную, более независимую от поддерживающих ее органов жизнь, проявляются все резче по мере того, как она прогрессирует и укреп­ляется. По этому описанию можно узнать существенные черты психической жизни. Без сомнения, было бы преувеличением утверждать, что психическая жизнь начи­нается только вместе с обществами, но вер­но и то, что она становится значительной только тогда, когда общества развиваются. Вот почему, как это часто замечали, прогресс сознания находится в обратном отношении к прогрессу инстинкта. Что бы об этом ни говорили, не первое разлагает последний; инстинкт, продукт накопленных в течение поколений опытов, обладает слишком боль­шою силою сопротивления, чтобы пере­стать существовать только потому, что он становится сознательным. Истина в том, что сознание захватывает лишь те области, которые покинул инстинкт, или те, где он не может установиться. Не оно заставляет отступать его; оно только заполняет остав­ленное им свободное пространство. С дру­гой стороны, если он регрессирует, вместо того чтобы увеличиваться с увеличением общей жизни, то причина этого лежит в большей важности социального фактора. Таким образом, важное различие между человеком и животным, а именно большее развитие психической деятельности, сво­дится к его большей социальности. Чтобы понять, почему психические функции с пер­вых шагов человека были подняты на неиз­вестную животным степень совершенства, надо было бы сперва узнать, каким образом случилось, что люди, вместо того чтобы жить одиноко или небольшими группами, стали образовывать более обширные обще­ства. Если, повторяя классическое опреде­ление, человек — разумное животное, то потому, что он общественное животное или, по крайней мере, бесконечно более обще­ственное, чем другие животные1.

Но это не все. Пока общества не дости­гают определенных размеров и определен-

ной степени концентрации, единственная истинно развитая психическая жизнь — это та, которая присуща всем членам груп­пы, которая у всех одинакова. По мере того как общества становятся обширнее и осо­бенно плотнее, возникает психическая жизнь нового рода. Индивидуальные раз­личия, сначала затерянные и слившиеся в массе социальных сходств, выделяются из нее, становятся рельефнее. Масса явлений, остававшихся вне сознаний, так как они не затрагивали коллективного существа, становятся объектами представлений. В то время как прежде индивиды действовали только увлекаемые друг другом, кроме случаев, когда их поведение вызывалось физическими потребностями, теперь вся­кий из них становится источником само­произвольной деятельности. Образуются отдельные личности, которые начинают сознавать себя, и однако, это приращение индивидуальной психической жизни не ослабляет социальную, а только преобра­зует ее. Она становится свободнее, обшир­нее, и так как в конце концов она не имеет другого субстрата, кроме индивидуальных сознаний, то последние в силу этого увели­чиваются, становятся более сложными и гибкими.

Таким образом, та же причина, которая вызвала различия, отделяющие человека от животных, принудила его возвыситься над самим собой. Все увеличивающееся рассто­яние между дикарем и цивилизованным человеком не имеет другого источника. Если из первоначального смутного мира чувств выделилась мало-помалу способ­ность порождать идеи; если человек на­учился образовывать понятия и формули­ровать законы; если его ум охватывает все увеличивающиеся объемы пространства и времени; если, не ограничиваясь сохране­нием прошлого, он все больше посягает на будущее; если его эмоции и стремления, сначала простые и малочисленные, так ум­ножились и разветвились, то все это пото­му, что социальная среда непрерывно изме­нялась. Действительно, эти изменения — если только они не возникли из ничего — могли иметь причинами только соответ­ствующие изменения окружающей среды. Но человек зависит только от троякого

1 Определение Катрфажа, делающее из человека религиозное животное, есть частный случай предыдущего, ибо религиозность человека — следствие его высокой социальности <...>.

рода среды: от организма, внешнего мира, общества. Если игнорировать случайные изменения, происходящие от наследствен­ных комбинаций, а их роль в прогрессе че­ловечества, конечно, не очень значительна, то организм не изменяется самопроизволь­но; необходимо, чтобы он был к этому при­нужден какой-нибудь внешней причиной. Что касается физического мира, то с нача­ла истории он остается приблизительно тем же, если только не принимать в расчет изменений социального происхождения1. Следовательно, остается только общество, которое достаточно изменилось, чтобы этим можно было объяснить параллельные изменения природы индивида.

Итак, теперь нет ничего безрассудного в утверждении, что, какие бы успехи ни сде­лала психофизиология, она всегда сможет представлять собой только часть психоло­гии, так как большая часть психических явлений не происходит от органических причин. Это поняли философы-спиритуа­листы, и великая услуга, оказанная ими науке, состоит в борьбе со всеми доктрина­ми, сводящими психическую жизнь к неко­ему расцвету физической жизни. Они весь­ма справедливо думали, что первая в своих высших проявлениях слишком свободна и сложна, чтобы быть только продолжением последней. Только из того, что она отчасти независима от организма, не следует вовсе, что она не зависит ни от какой материаль­ной причины и что ее должно поместить вне природы. Все те факты, объяснения которых нельзя найти в строении тканей, происходят от свойств социальной среды; по крайней мере, это гипотеза, имеющая на основании предыдущего весьма большое правдоподобие. Но социальное царство не менее естественно, чем органическое. Сле­довательно, из того, что есть обширная об­ласть сознания, генезис которой не объяс­ним одной только психофизиологией, не надо заключать, что оно образовалось само по себе и что оно не подвластно никакому научному исследованию, но только, что оно относится к другой положительной науке,

которую можно было бы назвать социопси­хологией. Составляющие ее содержание яв­ления действительно смешанной природы; они имеют те же существенные черты, что и другие психические факты, но происхо­дят от социальных причин.

Не следует, стало быть, подобно Спен­серу, представлять социальную жизнь как простую равнодействующую индивиду­альных существ; наоборот, скорее послед­ние вытекают из первой. Социальные факты не представляют собой простого продолжения психических фактов; последние главным образом не что иное, как продолжение первых внутри созна­ний. Это положение весьма важно, так как противоположная точка зрения по­стоянно подвергает социолога риску при­нять причину за следствие, и наоборот. Например, если (как это часто случается) в организации семьи видят логически не­обходимое выражение человеческих чувств, внутренне присущих всякому со­знанию, то опрокидывают реальный по­рядок фактов; как раз наоборот: соци­альная организация отношений родства вызвала чувства родителей и детей. Они были бы совсем иные, если бы социальная структура была иной, и доказательством этого служит то, что действительно отцов­ское чувство неизвестно во многих обще­ствах2. Можно было бы привести много других примеров подобной же ошибки3. Бесспорна та истина, что нет ничего в социальной жизни, чего не было бы в ин­дивидуальных сознаниях; но почти все, что в них находится, взято ими у обще­ства. Большая часть наших состояний сознания не появилась бы у изолирован­ных существ и проявилась бы совсем ина­че у существ, сгруппированных иным образом. Значит, они вытекают не из пси­хологической природы человека вообще, но из способа, каким ассоциировавшиеся люди воздействуют друг на друга, сообраз­но их количеству и степени сближения. Так как они продукты групповой жизни, то только природа группы может объяс-

1 Изменения почвы, течения вод под влиянием земледельцев, инженеров и т. д.

2 Это имеет место в обществах, где господствует материнская семья.

3 Приведем только один пример — религию, которую объясняли из индивидуальных эмоций, между тем как эти эмоции только продолжение у индивида социальных состояний, порождающих религии. Мы затронули этот вопрос в статье "Etudes de science social" (Revue philosophique, juin 1886).

нить их. Само собою разумеется, что они не были бы возможны, если бы индиви­дуальные строения не были годны для этого; но последние — только отдаленные условия их, а не определяющие причины. Спенсер сравнивает в одном месте1 рабо­ту социолога с вычислением математика, который из формы известного числа ядер

выводит способ, каким они должны ком­бинироваться, чтобы удерживаться в рав­новесии. Сравнение это неточно и непри-ложимо к социальным фактам. Здесь скорее форма целого определяет форму ча­стей. Общество не находит в сознаниях вполне готовыми основания, на которых оно покоится; оно само создает их себе2.

1 См. Introduction a la science sociale, ch. 1.

2 На наш взгляд, этого довольно, чтобы ответить людям, надеющимся доказать, что все в социаль­ной жизни индивидуально, так как общество состоит только из индивидов. Бесспорно, оно не имеет другого субстрата; но, поскольку индивиды образуют общество, возникают новые явления, которые имеют причиной ассоциацию и которые, реагируя на индивидуальные сознания, в большой мере формируют их. Вот почему — хотя общество ничто без индивидов — каждый из последних — скорее продукт общества, чем его автор.

Э.Дюркгейм

[ФОРМЫ МЫШЛЕНИЯ И ПОВЕДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА КАК СОЦИАЛЬНЫЕ ФАКТЫ]1

Прежде чем искать метод, пригодный для изучения социальных фактов, важно узнать, что представляют собой факты, но­сящие данное название.

Вопрос этот тем более важен, что дан­ный термин обыкновенно применяют не совсем точно.

Им зачастую обозначают почти все происходящие в обществе явления, если только последние представляют какой-либо общий социальный интерес. Но при таком понимании не существует, так ска­зать, человеческих событий, которые не могли бы быть названы социальными. Каждый индивид пьет, спит, ест, рассуж­дает, и общество очень заинтересовано в том, чтобы все эти функции отправлялись регулярно. Если бы все эти факты были социальными, то у социологии не было бы своего собственного предмета, и ее область слилась бы с областью биологии и психо­логии. Но в действительности во всяком обществе существует определенная груп­па явлений, отличающихся резко очерчен­ными свойствами от явлений, изучаемых другими естественными науками.

Когда я действую как брат, супруг или гражданин, когда я выполняю заключен­ные мною обязательства, я исполняю обя­занности, установленные вне меня и моих действий правом и обычаями. Даже ког­да они согласны с моими собственными

чувствами и когда я признаю в душе их реальность, последняя остается все-таки объективной, так как я не сам создал их, а усвоил их благодаря воспитанию.

Как часто при этом случается, что нам неизвестны детали налагаемых на нас обязанностей, и для того чтобы узнать их, мы вынуждены справляться с кодексом и советоваться с его уполномоченными ис­толкователями! Точно так же верующий при рождении своем находит уже гото­выми верования и обряды своей религии; если они существовали до него, то, значит, они существуют вне его. Система знаков, которыми я пользуюсь для выражения моих мыслей, денежная система, употреб­ляемая мною для уплаты долгов, орудия кредита, служащие мне в моих коммер­ческих сношениях, обычаи, соблюдаемые в моей профессии, и т. д.— все это функ­ционирует независимо от того употребле­ния, которое я из них делаю. Пусть возьмут одного за другим всех членов, составляющих общество, и все сказанное может быть повторено по поводу каждо­го из них. Следовательно, эти способы мышления, деятельности и чувствования обладают тем примечательным свойством, что существуют вне индивидуальных со­знаний.

Эти типы поведения или мышления не только находятся вне индивида, но и на­делены принудительной силой, вследствие которой они навязываются ему независи­мо от его желания. Конечно, когда я доб­ровольно сообразуюсь с ними, это принуж­дение, будучи бесполезным, мало или совсем не ощущается. Тем не менее оно является характерным свойством этих фактов, доказательством чего может слу­жить то обстоятельство, что оно проявля­ется тотчас же, как только я пытаюсь со­противляться. Если я пытаюсь нарушить нормы права, они реагируют против меня, препятствуя моему действию, если еще есть время; или уничтожая и восстанав­ливая его в его нормальной форме, если оно совершено и может быть исправлено; или же, наконец, заставляя меня искупить его, если иначе его исправить нельзя. Относится ли сказанное к чисто нрав­ственным правилам?

1 Дюркгейм Э. Метод социологии // О разделении общественного труда. Метод социологии. М.,:Наука, 1991. С. 411—418.

Общественная совесть удерживает от всякого действия, оскорбляющего их, по­средством надзора за поведением граж­дан и особых наказаний, которыми она располагает. В других случаях принуж­дение менее сильно, но все-таки существу­ет. Если я не подчиняюсь условиям све­та, если я, одеваясь, не принимаю в расчет обычаев моей страны и моего класса, то смех, мною вызываемый, и то отдаление, в котором меня держат, производят, хотя и в более слабой степени, то же действие, что и наказание в собственном смысле этого слова. В других случаях имеет ме­сто принуждение, хотя и косвенное, но не менее действенное. Я не обязан говорить по-французски с моими соотечественника­ми или использовать установленную ва­люту, но я не могу поступить иначе. Если бы я попытался ускользнуть от этой не­обходимости, моя попытка оказалась бы неудачной.

Если я промышленник, то никто не зап­рещает мне работать, употребляя приемы и методы прошлого столетия, но если я сде­лаю это, я наверняка разорюсь. Даже если фактически я смогу освободиться от этих правил и успешно нарушить их, то я могу сделать это лишь после борьбы с ними. Если даже в конце концов они и будут побежде­ны, то все же они достаточно дают почув­ствовать свою принудительную силу ока­зываемым ими сопротивлением. Нет такого новатора, даже удачливого, предпри­ятия которого не сталкивались бы с оппо­зицией этого рода.

Такова, стало быть, категория фактов, отличающихся весьма специфическими свойствами; ее составляют способы мыш­ления, деятельности и чувствования, нахо­дящиеся вне индивида и наделенные при­нудительной силой, вследствие которой они ему навязываются. Поэтому их нельзя сме­шивать ни с органическими явлениями, так как они состоят из представлений и дей­ствий, ни с явлениями психическими, су­ществующими лишь в индивидуальном со­знании и через его посредство. Они составляют, следовательно, новый вид, и им-то и должно быть присвоено название со­циальных. Оно им вполне подходит, так как ясно, что, не имея своим субстратом индивида, они не могут иметь другого суб-

страта, кроме общества, будь то политичес­кое общество в целом или какие-либо от­дельные группы, в нем заключающиеся: религиозные группы, политические и ли­тературные школы, профессиональные кор­порации и т. д. С другой стороны, оно при­менимо только к ним, так как слово "социальный" имеет определенный смысл лишь тогда, когда обозначает исключи­тельно явления, не входящие ни в одну из установленных и названных уже катего­рий фактов. Они составляют, следователь­но, собственную область социологии. Прав­да, слово "принуждение", при помощи которого мы их определяем, рискует встре­вожить ревностных сторонников абсолют­ного индивидуализма. Поскольку они при­знают индивида вполне автономным, то им кажется, что его унижают всякий раз, как дают ему почувствовать, что он зависит не только от самого себя. Но так как теперь несомненно, что большинство наших идей и стремлений не выработаны нами, а при­ходят к нам извне, то они могут проник­нуть в нас, лишь заставив признать себя; вот все, что выражает наше определение. Кроме того, известно, что социальное при­нуждение не исключает непременно инди­видуальность1.

Но так как приведенные нами приме­ры (юридические и нравственные прави­ла, религиозные догматы, финансовые си­стемы и т. п.) все состоят из уже установленных верований и обычаев, то на основании сказанного можно было бы подумать, что социальный факт может быть лишь там, где есть определенная организация. Однако существуют другие факты, которые, не представляя собой таких кристаллизованных форм, облада­ют той же объективностью и тем же влиянием на индивида. Это так называ­емые социальные течения.

Так, возникающие в многолюдных со­браниях великие движения энтузиазма, негодования, сострадания не зарождают­ся ни в каком отдельном сознании. Они приходят к каждому из нас извне и спо­собны увлечь нас, вопреки нам самим. Конечно, может случиться, что, отдаваясь им вполне, я не буду чувствовать того дав­ления, которое они оказывают на меня. Но оно проявится тотчас, как только я

1 Это не значит, что всякое принуждение нормально. Мы к этому вернемся впоследствии.

попытаюсь бороться с ними. Пусть какой-нибудь индивид попробует противиться одной из этих коллективных манифеста­ций, и тогда отрицаемые им чувства об­ратятся против него. Если эта сила внеш­него принуждения обнаруживается с такой ясностью в случаях сопротивления, то, значит, она существует, хотя не осоз­нается, и в случаях противоположных. Таким образом, мы являемся жертвами иллюзии, заставляющей нас верить в то, что мы сами создали то, что навязано нам извне. Но если готовность, с какой мы впадаем в эту иллюзию, и маскирует ис­пытанное давление, то она его не уничто­жает. Так, воздух все-таки обладает ве­сом, хотя мы и не чувствуем его. Даже если мы со своей стороны содействовали возникновению общего чувства, то впечат­ление, полученное нами, будет совсем дру­гим, чем то, которое мы испытали бы, если бы были одни. Поэтому когда собрание разойдется, когда эти социальные влия­ния перестанут действовать на нас и мы останемся наедине с собой, то чувства, пе­режитые нами, покажутся нам чем-то чуждым, в чем мы сами себя не узнаем. Мы замечаем тогда, что мы их гораздо более испытали, чем создали. Случается даже, что они вызывают в нас ужас, на­столько они были противны нашей при­роде. Так, индивиды, в обыкновенных ус­ловиях совершенно безобидные, соединяясь в толпу, могут вовлекаться в акты жес­токости. То, что мы говорим об этих мимолетных вспышках, применимо также к тем более длительным движениям общественного мнения, которые постоян­но возникают вокруг нас или во всем об­ществе или в более ограниченных кругах по поводу религиозных, политических, ли­тературных, художественных и других вопросов.

Данное определение социального фак­та можно подтвердить еще одним харак­терным наблюдением, стоит только обра­тить внимание на то, как воспитывается ребенок. Если рассматривать факты таки­ми, каковы они есть и всегда были, то нам бросится в глаза, что все воспитание зак­лючается в постоянном усилии приучить ребенка видеть, чувствовать и действовать так, как он не привык бы самостоятельно. С самых первых дней его жизни мы при­нуждаем его есть, пить и спать в опреде-

ленные часы, мы принуждаем его к чисто­те, к спокойствию и к послушанию; по­зднее мы принуждаем его считаться с дру­гими, уважать обычаи, приличия, мы принуждаем его к работе и т. д. Если с течением времени это принуждение и пе­рестает ощущаться, то только потому, что оно постепенно рождает привычки, внут­ренние склонности, которые делают его бес­полезным, но заменяют его лишь вследствие того, что сами из него вытекают. Правда, согласно Спенсеру, рациональное воспита­ние должно было бы отвергать такие при­емы и предоставлять ребенку полную сво­боду; но так как эта педагогическая теория никогда не практиковалась ни одним из известных народов, то она составляет лишь desideratum автора, а не факт, который можно было бы противопоставить изло­женным фактам. Последние же особенно поучительны потому, что воспитание име­ет целью создать социальное существо; на нем, следовательно, можно увидеть в общих чертах, как образовалось это существо в истории. Это давление, ежеминутно испы­тываемое ребенком, есть не что иное, как давление социальной среды, стремящейся сформировать его по своему образу и име­ющей своими представителями и посред­никами родителей и учителей.

Таким образом, характерным призна­ком социальных явлений служит не их распространенность. Какая-нибудь мысль, присущая сознанию каждого индивида, ка­кое-нибудь движение, повторяемое всеми, не становятся от этого социальными фак­тами. Если этим признаком и довольство­вались для их определения, то это пото­му, что их ошибочно смешивали с тем, что может быть названо их индивидуальными воплощениями. К социальным фактам принадлежат верования, стремления, обы­чаи группы, взятой коллективно; что же касается тех форм, в которые облекаются коллективные состояния, передаваясь ин­дивидам, то это явления иного порядка. Двойственность их природы наглядно до­казывается тем, что обе эти категории фактов часто встречаются в разъединен­ном состоянии. Действительно, некоторые из этих образов мыслей или действий при­обретают вследствие повторения извест­ную устойчивость, которая, так сказать, создает из них осадок и изолирует от от­дельных событий, их отражающих. Они

как бы приобретают, таким образом, осо­бое тело, особые свойственные им осяза­тельные формы и составляют реальность sui generis, очень отличную от воплощаю­щих ее индивидуальных фактов. Коллек­тивная привычка существует не только как нечто имманентное ряду определяе­мых ею действий, но по привилегии, не встречаемой нами в области биологичес­кой, она выражается раз и навсегда в какой-нибудь формуле, повторяющейся из уст в уста, передающейся воспитанием, закрепляющейся даже письменно. Тако­вы происхождение и природа юридичес­ких и нравственных правил, народных афоризмов и преданий, догматов веры, в которых религиозные или политические секты кратко выражают свои убеждения, кодексов вкуса, устанавливаемых литера­турными школами и пр. Существование всех их не исчерпывается целиком при­менениями их в жизни отдельных лиц, так как они могут существовать и не будучи применяемы в настоящее время.

Конечно, эта диссоциация не всегда одинаково четко проявляется. Но доста­точно ее неоспоримого существования в поименованных нами важных и многочис­ленных случаях, для того чтобы доказать, что социальный факт отличен от своих индивидуальных воплощений. Кроме того, даже тогда, когда она не дана непосред­ственно наблюдению, ее можно часто об­наружить с помощью некоторых искус­ственных приемов; эту операцию даже необходимо произвести, если желают ос­вободить социальный факт от всякой при­меси и наблюдать его в чистом виде. Так, существуют известные течения обществен­ного мнения, вынуждающие нас с различ­ной степенью интенсивности, в зависимо­сти от времени и страны, одного, например, к браку, другого к самоубийству или к более или менее высокой детности и т. п. Это, очевидно, социальные факты. С пер­вого взгляда они кажутся неотделимыми от форм, принимаемых ими в отдельных случаях. Но статистика дает нам сред­ство изолировать их. Они в действитель­ности изображаются довольно точно циф­рой рождаемости, браков и самоубийств, т. е. числом, получающимся от разделе­ния среднего годового итога браков, рож-

дений, добровольных смертей на число лиц, по возрасту способных жениться, произ­водить, убивать себя1. Так как каждая из этих цифр охватывает без различия все отдельные случаи, то индивидуальные условия, способные сказываться на воз­никновении явления, взаимно нейтрали­зуются и вследствие этого не определяют этой цифры. Она выражает лишь извест­ное состояние коллективной души.

Вот что такое социальные явления, ос­вобожденные от всякого постороннего эле­мента. Что же касается их частных про­явлений, то и в них есть нечто социальное, так как они частично воспроизводят кол­лективный образец. Но каждое из них в большой мере зависит также и от психо­органической конституции индивида, и от особых условий, в которых он находится. Они, следовательно, не относятся к соб­ственно социологическим явлениям. Они принадлежат одновременно двум облас­тям, и их можно было бы назвать соци-опсихическими. Они интересуют социо­лога, не составляя непосредственного предмета социологии. Точно так же и в организме встречаются явления смешан­ного характера, которые изучаются сме­шанными науками, как, например, био­логической химией.

Но, скажут нам, явление может быть общественным лишь тогда, когда оно свой­ственно всем членам общества, или, по крайней мере, большинству из них, следо­вательно, при условии всеобщности. Без сомнения, однако, оно всеобще лишь пото­му, что социально (т. е. более или менее обязательно), а отнюдь не социально пото­му, что всеобще. Это такое состояние груп­пы, которое повторяется у индивидов, пото­му что оно навязывается им. Оно находится в каждой части, потому что находится в целом, а вовсе не потому оно находится в целом, что находится в частях. Это особен­но очевидно относительно верований и обычаев, передающихся нам уже вполне сложившимися от предшествующих поко­лений. Мы принимаем и усваиваем их, потому что они, как творение коллективное и вековое, облечены особым авторитетом, который мы вследствие воспитания при­выкли уважать и признавать. А надо заме­тить, что огромное большинство соци-

1 Не во всяком возрасте и не во всех возрастах одинаково часто прибегают к самоубийству.

альных явлении приходит к нам этим пу­тем. Но даже тогда, когда социальный факт возникает отчасти при нашем прямом со­действии, природа его все та же. Коллектив­ное чувство, вспыхивающее в собрании, вы­ражает не только то, что было общего между всеми индивидуальными чувствами. Как мы показали, оно есть нечто совсем другое. Оно есть результирующая совместной жиз­ни, продукт действий и противодействий,

возникающих между индивидуальными сознаниями. И если оно отражается в каж­дом из них, то это в силу той особой энер­гии, которой оно обязано своему коллек­тивному происхождению. Если все сердца бьются в унисон, то это не вследствие само­произвольного и предустановленного согла­сия, а потому, что их движет одна и та же сила и в одном и том же направлении. Каждого увлекают все.

Л. С. Вы го т с кий

ПРОБЛЕМА КУЛЬТУРНОГО РАЗВИТИЯ РЕБЕНКА1

Вечные законы природы превращаются все более и более в исторические законы.

Ф. Энгельс

1. Проблема

В процессе своего развития ребенок усваивает не только содержание культур­ного опыта, но приемы и формы культур­ного поведения, культурные способы мыш­ления. В развитии поведения ребенка следует, таким образом, различать две ос­новные линии. Одна — это линия есте­ственного развития поведения, тесно свя­занная с процессами общеорганического роста и созревания ребенка. Другая — линия культурного совершенствования психологических функций, выработки но­вых способов мышления, овладения куль­турными средствами поведения.

Так, например, ребенок старшего воз­раста может запоминать лучше и больше, чем ребенок младшего возраста по двум совершенно различным причинам. Про­цессы запоминания проделали в течение этого срока известное развитие, они под­нялись на высшую ступень, но по какой из двух линий шло это развитие памяти, — это может быть вскрыто только при помо­щи психологического анализа.

Ребенок, может быть, запоминает луч­ше потому, что развились и усовершен­ствовались нервно-психические процессы, лежащие в основе памяти, развилась орга-

ническая основа этих процессов, короче — "мнема" или "мнемические функции" ребенка. Но развитие могло идти и со­вершенно другим путем. Органическая ос­нова памяти, или мнема, могла и не из­мениться за этот срок сколько-нибудь существенным образом, но могли развить­ся самые приемы запоминания, ребенок мог научиться лучше пользоваться своей памятью, он мог овладеть мнемотехничес-кими способами запоминания, в частно­сти — способом запоминать при помощи знаков.

В действительности всегда могут быть открыты обе линии развития, потому что ребенок старшего возраста запоминает не только больше, чем ребенок младшего, но он запоминает также иначе, иным спосо­бом. В процессе развития происходит все время это качественное изменение форм поведения, превращение одних форм в дру­гие. Ребенок, который запоминает при по­мощи географической карты или при по­мощи плана, схемы, конспекта, может служить примером такого культурного развития памяти.

Есть все основания предположить, что культурное развитие заключается в ус­воении таких приемов поведения, которые основываются на использовании и упот­реблении знаков в качестве средств для осуществления той или иной психологи­ческой операции; что культурное раз­витие заключается именно в овладении такими вспомогательными средствами по­ведения, которые человечество создало в процессе своего исторического развития, и какими являются язык, письмо, систе­ма счисления и др. В этом убеждает нас не только изучение психологического раз­вития примитивного человека, но и пря­мые и непосредственные наблюдения над детьми.

Для правильной постановки пробле­мы культурного развития ребенка имеет большое значение выделенное в последнее время понятие детской примитивности. Ребенок-примитив — это ребенок, не про­делавший культурного развития или сто­ящий на относительно низкой ступени этого развития. Выделение детской при­митивности, как особой формы недо-

' Выготский Л.С. Проблема культурного развития ребенка // Вести. Моск. ун-та. Сер. 14. Психоло­гия. 1991. N 4. С. 5—18.

развития, может способствовать правиль­ному пониманию культурного развития поведения. Детская примитивность, т. е. задержка в культурном развитии ре­бенка, бывает связана большей частью с тем, что ребенок по каким-либо внешним или внутренним причинам не овладел культурными средствами поведения, чаще всего — языком.

Однако примитивный ребенок— здоро­вый ребенок. При известных условиях ре­бенок-примитив проделывает нормальное культурное развитие, достигая интеллек­туального уровня культурного человека. Это отличает примитивизм от слабоумия. Правда, детская примитивность может со­четаться со всеми степенями естественной одаренности.

Примитивность, как задержка в куль­турном развитии, осложняет почти все­гда развитие ребенка, отягченного дефек­том. Часто она сочетается с умственной отсталостью. Но и при такой смешанной форме все же примитивность и слабоу­мие остаются двумя различными по сво­ей природе явлениями, судьба которых также глубоко различна. Одно есть задер­жка органического или естественного развития, коренящаяся в дефектах мозга. Другое — задержка в культурном раз­витии поведения, вызванная недостаточ­ным овладением средствами культурно­го мышления. Приведем пример:

Девочка 9 лет, вполне нормальна, прими­тивна. Девочку спрашивают: 1) В одной шко­ле некоторые дети хорошо пишут, а некото­рые хорошо рисуют, все ли дети в этой школе хорошо пишут и рисуют? — Ответ: Откуда я знаю, что я не видела своими глазами, то я не могу объяснить. Если бы я видела своими глазами. 2) Все игрушки моего сына сделаны из дерева, и деревянные вещи не тонут в воде. Могут потонуть игрушки моего сына или нет? — Ответ: Нет. — Почему? — Потому что де­рево никогда не тонет, а камень тонет. Сама видела. 3) Все мои братья жили у моря, и все они умеют хорошо плавать. Все ли люди, ко­торые живут около моря, умеют хорошо пла­вать или не все? — Ответ: Некоторые хорошо, некоторые совсем не умеют: сама видела. У меня есть двоюродная сестра, она не умеет плавать. 4) Почти все мужчины выше, чем женщины. Выше ли мой дядя, чем его жена, или нет? — Ответ: Не знаю. Если бы я видела,

то я бы сказала, если бы я видела вашего дядю: он высокий или низкий, то я сказала бы вам. 5) Мой двор меньше сада, а сад меньше огоро­да. Меньше ли двор, чем огород, или нет? — Ответ: Тоже не знаю. А как вы думаете: раз­ве, если я не видела, я разве могу вам объяс­нить? А если я скажу большой огород, а если это не так? 1

Или другой пример: мальчик-примитив. Вопрос: Чем не похожи дерево и бревно? Ответ: Дерево не видал, ей-богу не видал, де­рева не знаю, ей-богу не видал. Перед ок­ном растет липа. На вопрос с указанием на липу — а это что? Ответ: Это липа.

Задержка в развитии логического мыш­ления и в образовании понятий проистека­ет непосредственно из того, что дети не ов­ладели еще достаточно языком, этим главным орудием логического мышления и образования понятий. "Наши многочис­ленные наблюдения доказывают, — говорит А. Петрова, из исследований которой мы заимствуем приведенные выше примеры, — что полная замена одного, неокрепшего, язы­ка другим, также не завершенным, не про­ходит безнаказанно для психики. Эта за­мена одной формы мышления другою особенно понижает психическую деятель­ность там, где она и без того небогата".

В нашем примере девочка, сменившая еще не окрепший татарский язык на рус­ский, так и не овладела до конца умени­ем пользоваться языком как орудием мышления. Она обнаруживает полное не­умение пользоваться словом, хотя и гово­рит, т. е. умеет им пользоваться как сред­ством сообщения. Она не понимает, как можно заключать на основании слов, а не на основании того, что она видела своими глазами.

Обычно обе линии психологического развития, естественного и культурного, сливаются так, что их бывает трудно раз­личить и проследить каждую в отдельно­сти. В случае резкой задержки одной ка­кой-нибудь из этих двух линий происходит их более или менее явное разъединение, как это мы видим в случаях детской прими­тивности.

Эти же случаи показывают нам, что культурное развитие не создает чего-либо нового сверх и помимо того, что заключе­но, как возможность, в естественном раз-

1 Петрова А.Н. Дети-примитивы // Вопросы педологии и детской психоневрологии / Под ред. М.О. Гуревича. М., 1926. Вып. 2.

витии поведения ребенка. Культура вооб­ще не создает ничего нового сверх того, что дано природой, но она видоизменяет при­роду сообразно целям человека. То же самое происходит и в культурном разви­тии поведения. Оно также заключается во внутренних изменениях того, что дано при­родой в естественном развитии поведения.

Как еще показал Геффдинг, высшие формы поведения не располагают таки­ми средствами и фактами, каких не было бы уже при низших формах этой самой деятельности. "То обстоятельство, что ас­социация представлений делается при мышлении предметом особого интереса и сознательного выбора, не может, однако, из­менить законов ассоциаций; мышлению в собственном смысле точно так же не­возможно освободиться от этих законов, как нев

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Хрестоматия по курсу введение в психологию

Введение в психологию.. учебное пособие для студентов факультетов психологии высших учебных заведений.. Редактор составитель Е Е Соколова..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Искусственный интеллект

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Кровообращение и дыхание
i----— — __----Xr^rb.1*^кроворбрац^._н дыхание ™"~—=— хватание протиги.. ру^к, ыаяипуллии». лЬТк7сТСе7л'Ьн'нГсТ^П~;^------------

Неудача-успех
"экз. вак." Рольф Экартсберг провел в Гарвард­ском университете исследование приспо­собленности к жизни его выпускников. В результате оказалось, что среди 100 че

Стриатум
Чувствительный корешок Двигательный'' корешок Рис.1. Главные чувствительные и двига­тельные

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги