рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Отказать королю

Отказать королю - раздел Литература, Отказать королю Эта Книга Посвящается Памяти Писателей, Которые Привили Мне Вкус К Истории...

Эта книга посвящается памяти писателей, которые привили мне вкус к истории в форме романа — Маргарет Кэмпбел Барнс, Томаса Б. Костена, Аньи Ситон, Йана Весткотта и Фрэнка Ярби, а также Дороти Даннет, создательницы «Лаймондских хроник»

 

Интриги вокруг трона

Пожалуй, трудно найти эпоху в истории средневековой Англии, которая столь же привлекала бы писателей, как время короля Генриха VIII, правившего с 1509 по 1547 год. На то есть немало оснований, и далеко не последнюю роль играет личная жизнь монарха. Что ни говорите, но шесть жен — это все-таки многовато для любого мужчины. И разбираться во всех коллизиях, приводивших к разводам и новым бракам, — занятие увлекательнейшее как для романистов, так и для их читателей. Особенно если учесть, что двух своих жен Генрих, сам не отличавшийся супружеской верностью, отправил на эшафот «за измену королевскому ложу», что приравнивалось к государственной измене.

Великий грешник был наказан: за пять лет до смерти он стал таким тучным, что не мог передвигаться самостоятельно и его возили в кресле на колесах. Но в то время, когда происходят события, описанные в романе современной американской писательницы Кейт Эмерсон, который вы сейчас держите в руках, Генрих был еще очень привлекательным мужчиной. Мы смотрим на него глазами главной героини Тэмсин Лодж, от лица которой ведется повествование, и должны будем согласиться с тем, что «его облик не мог невызвать восхищения». Высокий красавец, мастер верховой езды, фехтования, неутомимый охотник, галантный кавалер, остроумный собеседник, отличный танцор, музыкант, Генрих не нравится Тэмсин лишь по одной причине. Король хочет развестись со стареющей первой законной супругой Екатериной и жениться на очаровавшей его Анне Болейн. Кроме любви, королем движет еще и мечта иметь сына — законного наследника, которому можно было бы передать трон. Правда, в случае осуществления этой мечты право на престол теряет рожденная Екатериной принцесса Мария.

В окружении королевской семьи мнения по поводу развода, а затем и нового брака Генриха полярно разделились. Тэмсин Лодж, осиротевшая в тринадцать лет и волею непрошеного опекуна попавшая в число фрейлин Марии, искренне привязалась к своей госпоже и готова на серьезные жертвы ради ее счастья и благополучия. Читателю предстоитвнимательно следить за хитросплетениями интриг, процветающих в свитах самоуверенного короля, леди Анны, чей ум мог соперничать с ее дальновидностью, и рано повзрослевшей вдали от родителей принцессы Марии. В романе подробно описан повседневный быт фрейлин, придворный этикет, церемонии. В той великосветской среде, где внешне все выглядит так чинно и благородно, надо всегда быть начеку, иначе рискуешь не только карьерой, но и самой жизнью. Юная провинциалка Тэмсин, которая своим умением сочинять и рассказывать интересные истории быстро завоевала расположение скучающей за рукоделием принцессы, с годами все лучше осваивает науку выживания при дворе. Тем не менее оказывается, что в ее натуре достаточно авантюризма, чтобы, пускай и со всей, как ей кажется, осторожностью, затеять самостоятельную игру…

Тэмсин Лодж — образ, рожденный фантазией писательницы, однако основывается он на свидетельстве испанского дипломата при дворе Генриха о некоей очень красивой придворной даме, снискавшей расположение короля, за что Анна пыталась ее выгнать. Кроме еще нескольких вымышленных персонажей, роман населен в основном реально существовавшими историческими личностями, точные сведения о которых кратко изложены в конце книги. При этом трудно не поверить и в подлинность самой Тэмсин, настолько живо и убедительно выписан этот образ. И не такая уж она фанатка принцессы, чтобы совсем не задумываться о собственном будущем, о личном счастье. Ей, образованной наследнице богатого состояния, совсем не по нраву перспектива оставаться игрушкой в руках своего мерзкого опекуна. По воле автора судьба Тэмсин волнует нас не меньше, а даже больше, чем будущее особ королевского дома. И когда на страницах романа появляется Рейф Пинкни — кучерявый черноволосый молодой человек с орлиным носом на мужественном лице, проницательному читателю становится ясно: ему суждено сыграть важную роль в дальнейшей жизни Тэмсин. Но до счастливого финала молодым людям предстоит пройти еще много испытаний.

 

Глава 1

Август 1525 года

 

Вороной жеребец по кличке Светоч Хартлейка сразу почувствовал, что на душе у меня неспокойно. Стоило мне начать расчесывать особым гребнем с ежовыми иглами его длинную гриву, как он ткнулся мне в волосы своими мягкими губами и тихонько заржал прямо над ухом, будто хотел что-то сказать. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не прижаться к его теплой шее и не заплакать навзрыд.

— Ты ведь все понимаешь… — горестно прошептала я. — Ты ведь чувствуешь, что твоего хозяина больше нет…

Отец мой обожал своего вороного и всегда приказывал седлать его, даже когда выезжал на обычную прогулку. Мой брат Стивен часто упрекал отца за это, твердя, что негоже ездить на таком скакуне, стоившем целое состояние, каждый божий день. Светоч Хартлейка был рожден и воспитан для битв. Благородный облик его полностью соответствовал предназначению: то был вороной жеребец прекрасных статей без единого пятнышка, кроме белой звезды во лбу, за которую он и получил свое имя, с широкой грудью, длинной лебединой шеей, маленькими чуткими ушами и огромными черными глазами.

Отец лишь посмеивался над словами Стивена и, в свою очередь, спрашивал сына: «Какой прок обладать таким дивным скакуном, если отказывать себе в удовольствии ездитьна нем?»

Теперь они оба покинули нас — и отец, и Стивен, — и с каждым днем моя скорбь по ушедшим только росла.

Отца моего звали сэр Артур Лодж, и я все еще не могла до конца поверить в то, что его больше нет с нами. Отец всегда был силен и крепок, но три месяца назад его внезапно свалила лихорадка. К его одру призвали лучших врачей из Бристоля[1]и Гластонбери, но это не помогло, и через две недели отец умер в мучениях.

Мой старший брат Стивен унаследовал все, кроме одной трети имущества семьи, составившей так называемую вдовью долю и отошедшую моей мачехе Бланш, а также моего приданого в четыреста марок. Мы трое вместе оплакивали отца, и Стивен пообещал Бланш не менять заведенного уклада. А значит, ей не было нужды переезжать в дом, предназначенный по завещанию для вдовы, коль скоро она того не желала. Мне же предстояло вести хозяйство Стивена. Такой порядок казался нам всем правильным и справедливым.

Когда отец умер, мне было только тринадцать и я еще не была ни с кем помолвлена. Таким образом, устройство моего будущего стало обязанностью Стивена. Он заявил, что не будет торопиться искать мне мужа, как, впрочем, не спешит и себя связать узами брака. Стивен был старше меня на десять лет и унаследовал от отца жажду жизни и умение наслаждаться ею. Очень скоро он вернулся к своим прежним развлечениям, среди которых первое место занимала охота. Здесь, на охоте, и подстерегла его коварная смерть спустя всего несколько недель после кончины отца. Несчастный случай, и некого винить! Внезапно и против своей воли я оказалась единственной наследницей состояния, накопленного тремя поколениями семьи Лоджей.

 

Горестно вздохнув, я продолжила вычесывать гриву Светоча, находя успокоение в ровных, ритмичных движениях своих рук. Вообще-то, негоже было мне — богатой наследнице — заниматься простой работой на конюшне, но мне всегда нравилось находиться подле лошадей. Здесь я чувствовала себя как дома, и эти благородные животные были моими друзьями, сколько я себя помнила. Отец научил меня ездить верхом, едва я начала ходить. Мы с ним очень любили наши совместные прогулки верхом и отправлялись на нихпри любой возможности. Иногда мы навешали наших арендаторов, а иногда исследовали угодья, прилегающие к нашим землям. Я знала обветренные склоны гряды холмов Мендип-Хиллз к северу от Гластонбери почти так же хорошо, как и обитателей коттеджей у ее подножия.

Такие противоположные пристрастия, как любовь к домашнему очагу и уюту, с одной стороны, и жажда новых приключений — с другой, были у меня в крови. Мои дед и прадед считались одними из самых рисковых и удачливых бристольских купцов. Когда дед был молод, он предпринял путешествие в Новый Свет через всю Атлантику и вернулся с захваченными в плен дикарями. Свои экзотические живые трофеи он презентовал королю. Отец прервал семейную купеческую традицию и первым из Лоджей вложил деньги в землю. Он купил поместья в Сомерсетшире и Глостершире, а также дом в Гластонбери. Все эти имения вместе с их движимым имуществом стали теперь моими. Но я бы с радостью отдала все, что волею судьбы оказалось в моих руках — и даже Светоча Хартлейка, — чтобы вернуть к жизни отца и брата.

 

При звуке шагов по деревянному настилу конюшни я обернулась. «Должно быть, кто-то из конюхов…» — подумала я с некоторым удивлением, ибо ранее отпустила работников, и сейчас они уже, скорее всего, резались в карты или кости в своей комнате над конюшней.

Но вместо Питера или Барнаби ко мне опасливо приближалась моя мачеха Бланш. Никогда раньше я не видела ее такой растерянной и неуверенной в себе. Я тотчас отложила в сторону гребень и пук соломы, которым обтирала бока коня, и отвела вороного в его стойло. Моя мачеха побаивалась лошадей. Она родилась и выросла в городе, и так и не научилась ездить верхом. Бланш сморщила нос, учуяв запах конского навоза. Меня этот запах совершенно не беспокоил, но я взяла ее под руку и вывела наружу на мощеный двор.

Здесь, при ярком свете солнца, я поняла, что заставило мою мачеху преодолеть свои страхи и отправиться искать меня на конюшню. Ее полная белая ручка судорожно сжимала какое-то послание, да так сильно, что печать на нем была сломана.

Отец время от времени получал письма, но я ума не могла приложить, кто бы стал писать его вдове. Она не состояла в переписке со своими друзьями, поскольку ее, как и большинство женщин, никогда не учили ни читать, ни писать.

— От кого письмо? — спросила я, пока мы шли через двор к дому.

— Ах, Тэмсин, откуда ж мне знать? Посыльный из Гластонбери сказал лишь, что это послание пришло в наш городской дом, а более ему ничего не ведомо.

Бланш торопливо сунула мне письмо и тут же убрала руки за спину, словно боялась, что я верну его обратно.

Сгорая от любопытства, я первым делом взглянула на сломанную печать. Но никакого оттиска, позволившего бы узнать отправителя, на красном воске не просматривалось.

Будь я сочинительницей романов, то наверняка в этом месте своего повествования написала бы, что при виде сего послания меня одолели дурные предчувствия. Но на самом деле тогда я испытывала лишь любопытство: стоял прекрасный теплый летний день, нежный ветерок приносил аромат свежескошенного сена с полей и ласково трепал мои длинные каштановые волосы, удерживаемые лишь легкой сеткой, и когда я принялась за чтение, то никакой тревоги в преддверии будущих бед не почувствовала.

— Письмо от некоего сэра Лайонела Даггета, — промолвила я.

Я всегда гордилась тем, что умею читать. Меня обучили грамоте монахини из обители Минчин-Бэрроу[2].Одно из наших поместий располагалось рядом с этим монастырем, и больше года я каждый день ходила туда на уроки к сестре Мод и сестре Беренгарии. Святые сестры приходились мне родными тетками.

— Никогда не слышала об этом человеке, — заявила Бланш.

Не желая входить в дом, где наш разговор могли подслушать слуги, она опустилась на каменную скамью у двери. Тщательно расправив каждую складку своей пышной черной юбки, она похлопала по сиденью рядом с собой, приглашая меня присоединиться.

Я проигнорировала ее жест, ибо увидела свое имя — «мисс Томасина Лодж», — едва распечатав письмо от таинственного сэра Лайонела. Стоило мне начать читать, как лоб мой помимо воли нахмурился, а дыхание перехватило. Перед глазами возникли и закружились странные, пугающие слова — я заморгала, но они никуда не делись и остались на месте — начертанные на слегка помятом листе.

— Не понимаю… — пробормотала я, наконец-то опускаясь на скамью подле мачехи в ответ на ее приглашающий жест. — Сэр Лайонел пишет, что я теперь нахожусь под его попечением. И что он скоро приедет в Гластонбери, дабы исполнять обязанности моего опекуна.

Бланш замерла.

— Быть того не может! — воскликнула она, внезапно обретая дар речи. — Твой отец доверил мне заботу о тебе без всяких оговорок.

Но слова эти прозвучали как-то неубедительно, ибо лицо ее исказилось от волнения. Мачеха моя обладала нежной и ранимой душой. Бланш Доббр в девичестве, она была младшей дочерью бристольского торговца тканями. «Доббр по фамилии — добра по натуре!» — частенько говаривал мой отец. И действительно, эта хорошенькая, пухленькая женщина отличалась покладистым и незлобивым нравом. Золото ее волос скрывалось под островерхим вдовьим чепцом, а темно-синие глаза, по цвету напоминавшие фиалки, сияли мягким блеском. Поскольку у отца она была второй женой, брак их был заключен по любви.

— Если этот человек — самозванец, — заявила я, — мы попросим констебля[3]арестовать его и высечь за дерзость.

Моими устами говорили безрассудство и невежество юности, потому тревога Бланш не развеялась.

— Мы должны посоветоваться с теми, кто умнее и мудрее нас, — заявила она. — Пусть это будет законник или книжный человек — из тех, кто приезжает в аббатство. Значит, мы с тобой тронемся в Гластонбери.

— Но ведь и сэр Лайонел намеревается приехать туда, — возразила я. — Он пишет, что встретится с нами в нашем городском доме через четыре дня.

Вообще-то, его требование предстать пред его светлые очи было до странности грубым. Еще больше испугала меня его явная уверенность в том, что мы подчинимся.

— Тогда мы выедем из поместья завтра с первыми лучами солнца, — промолвила Бланш, вставая со скамьи.

— Распорядись, чтобы к нам прислали мистера Уинна, — предложила я, следуя за мачехой в дом. — Возможно, он поможет нам лучше разобраться в этом послании.

Хьюго Уинн много лет служил у нас управляющим. Теперь он ведал всеми делами в поместьях, ставших моими, как раньше был правой рукой для моего отца и брата.

Бланш вошла в дом и сразу же поднялась на второй этаж. Я последовала за нею в наш общий женский покой, где всегда на пяльцах стояло незаконченное рукоделие. Но мачеха не торопилась взяться за иглу, хотя не в ее привычках было пребывать в праздности. Я не могла взять в толк, чем она так напугана, но ее тревога становилась все более явной.

— Ты знаешь что-то такое, о чем не сказала мне сразу? — спросила я, в глубине души страшась ответа.

— Ничего я не знаю, и от этого мне не легче, — пробормотала Бланш.

Я кликнула Эдит, одну из служанок, и приказала ей тотчас отправить кого-то из поварят за мистером Уинном, а также приготовить моей мачехе поссет[4]для подкрепления ее сил. Эдит Меллз — крепкая круглолицая деревенская девушка с веснушчатым лицом и улыбкой во весь рот — с изумлением смотрела на готовую расплакаться Бланш, и мне пришлось дважды повторить свое распоряжение.

Когда Эдит принесла поссет, мы с Бланш уселись на широкой скамье у окна так близко, что подолы наших пышных юбок соприкасались. Одна из собак прилегла у наших ног, словно чувствуя, что мы нуждаемся в утешении и поддержке.

— Хьюго посоветует, что нам делать, — заявила я самым уверенным тоном, но, похоже, Бланш мои слова не убедили.

— Сомневаюсь я в этом, — пробормотала она, нахмурившись. — Сдается мне, Хьюго знает об этом деле больше, чем ему следует.

Но еще до того как Бланш удосужилась объяснить мне, что она имеет в виду, перед нами предстал управляющий собственной персоной. Я попыталась обнаружить хоть что-нибудь подозрительное в его облике, но он выглядел и держался как обычно. Росту он был невысокого, жилистый, с кривоватыми ногами, из-за чего ходил немного вразвалку. У него было длинное лицо с тонкими чертами, которое было бы совершенно незапоминающимся, если бы не заметная горбинка на когда-то сломанном носу. Я знала Хьюго, сколько себя помнила. Он был не просто приближенным — он был другом моему отцу, насколько хозяин и его слуга могут дружить. Хьюго тяжело пережил смерть отца, а гибель Стивена его просто подкосила.

Едва дослушав рассказ Бланш о письме, управляющий попросил разрешения прочитать его. По мере чтения лицо Хьюго мрачнело все больше и больше, а когда взгляд его остановился на размашистой подписи сэра Лайонела, наш управляющий болезненно поморщился. Румяные щеки Хьюго пошли пятнами от негодования.

— Что вы знаете об этом Даггете? — резко бросил он.

Голос Хьюго был слишком глубок, выразителен и громок для человека его положения. Я привыкла к этому, но сейчас едва сдерживаемая ярость в его словах заставила меня выпрямиться и воззриться на него в испуге.

— Ах, ничего-то я не знаю, совсем ничего, — пробормотала Бланш. — До сегодня я даже имени его не слышала. Откуда у постороннего человека взялось право распоряжаться наследством Тэмсин?

Она отставила кубок, так и не пригубив пряный напиток, а судорожно сжимавшиеся на коленях руки выдавали ее волнение. Я поняла: она страшится того, что может сказать нам Хьюго, ибо подозревает, что требования, заявленные в письме, имеют под собой почву, хотя и не понимает, как такое возможно.

— Если у него есть документы, подтверждающие его права, то он действительно может оказаться опекуном Тэмсин, — отчеканил Хьюго, и мы вздрогнули от резкого звука его голоса, как от удара хлыста.

— Но кто мог назначить его опекуном Тэмсин? — задала вопрос Бланш. — Ее отец никогда даже не заикался ни о чем подобном.

— Возможно, Даггет выкупил право опекунства над юной госпожой у короля, — пробормотал Хьюго сквозь стиснутые зубы, и его нахмуренный взгляд остановил бы любого другого от дальнейших расспросов, но не меня. Я была слишком удивлена, чтобы промолчать.

— Укороля?! — переспросила я. Король Генрих — восьмой правитель Англии с этим именем — жил далеко от поместья Хартлейк. Он никогда не удостаивал своим посещением такие находящиеся рядом с нами города, как Гластонбери или Бристоль. Все великолепные королевские дворцы и замки находились намного ближе к Лондону, до которого из наших местбыло несколько дней пути. — Почему это король вдруг заинтересовался мною?

— Потому что вы — наследница значительного состояния и слишком молоды, чтобы распоряжаться им по своему усмотрению. И у вас нет мужа, который бы делал это за вас.

Теперь в голосе Хьюго слышался не гнев, а горечь.

— Но королю-то какое до этого дело? — допытывалась я, чувствуя, что сама начинаю сердиться.

— Все, что приносит его величеству прямую выгоду, тотчас объявляется королевским делом. Коль скоро наследник не достиг совершеннолетия[5],он переходит под королевскую опеку, а потом казна продает это самое право опеки тому, кто даст хорошую цену, и полученные денежки идут в королевский карман. Видно, этот сэр Лайонел Даггет, мисс Тэмсин, выкупил у короны право управлять вашим наследством до тех пор, пока вы не войдете в надлежащий возраст.

— Но мне не нужен управляющий, — запротестовала я, ведь у меня была Бланш, да и сам Хьюго.

— В этом вопросе у вас нет права голоса. — Хьюго выглядел так, словно готов был затопать ногами и начать пинать стены в бессильной ярости. Сдержав свой порыв, он кратко попросил позволения удалиться и оставил нас.

Я повернулась к мачехе, которая наконец пригубила поссет. Слабый аромат имбиря и пряных трав немного успокоил меня. Я подождала, пока она осушит кубок.

— Должно быть, произошла какая-то ошибка, — заявила я нарочито уверенным голосом. — Не может быть, чтоб я смогла попасть под опеку короля и ничего не знать об этом…

— Коль скоро Хьюго исходил тут перед нами праведным гневом, то это вполне возможно… — задумчиво произнесла Бланш. — Но мы не будет верить ему на слово. Мы поедем в Гластонбери, и я спрошу совета сэра Джаспера.

Сэр Джаспер Этвелл был помощником священника в городском приходе, и моя мачеха почитала его за авторитет. Обратиться к сэру Джасперу — разумное решение. Однако кое-что еще не давало мне покоя.

— Почему ты больше не доверяешь мистеру Уинну? — спросила я. — Папа никогда на него не жаловался и считал прекрасным управляющим.

— Твой отец становился слеп и глух, как только дело касалось Хьюго Уинна, — резко ответила мачеха. — Он слишком ему доверял.

Бланш потерла виски, словно стараясь отогнать вдруг возникшую головную боль, и, поскольку мы были одни, сняла чепец и плоеный нагрудник, который она носила, дабы подчеркнуть свое вдовство. Онавстряхнула головой, и заходящее солнце золотом заиграло в ее волосах.

— Если ты знаешь что-то, компрометирующее Хьюго, скажи мне, — настаивала я.

— Ты так молода… — прошептала мачеха.

— Я уже в том возрасте, когда могу выйти замуж!

Бланш вздохнула:

— Ну ладно… Мои подозрения могут подтвердиться очень скоро, и тогда семейка Уиннов не сможет более скрывать свои происки.

Мачеха принялась вытаскивать шпильки из толстой косы золотых волос, обернутой вокруг головы:

— То, что ты ничего не заметила, как нельзя лучше показывает твою девичью невинность, Тэмсин, но пора открыть тебе глаза. Сдается мне, дочь Хьюго ждет ребенка.

Слова Бланш повергли меня в полное изумление.

— Гризельда? Но она не замужем! — только и смогла пробормотать я.

Бланш горько рассмеялась:

— Конечно, нет. И ее надежды на удачное замужество умерли вместе с твоим братом. Гризельда Уинн даст жизнь незаконнорожденному ребенку, а не наследнику Стивена.

Я сразу вспомнила, что часто видела моего брата и дочку управляющего вместе. Гризельда вела хозяйство своего отца. Они жили в отдельном доме на землях поместья Хартлейк. Я хорошо понимала, что привлекло Стивена в Гризельде. У нее было правильное, красивое лицо, а взгляд огромных карих глаз завораживал. Хотя она почти всегда держала голову покрытой, по нескольким выбивающимся прядям можно было догадаться, что волосы у нее пышные, длинные и темные, почти черные. Она была невысокого роста, говорила тихо, имела облик нежный и беззащитный, и только ее манера сжимать губы в тонкую твердую линию выдавала жесткость и некоторую черствость натуры.

Впрочем, от меня она особо не скрывала эту сторону своего характера.

— Хьюго буквально толкнул свою дочь в объятия Стивена после смерти твоего отца, — продолжала меж тем Бланш. — Наш управляющий собирался возвыситься через их союз и обеспечить безбедное будущее своим внукам. Когда Стивен умер, Хьюго потерял свой шанс, но он все еще управляет поместьем. Теперь же он боится лишиться и этого. Если у сэра Лайонела Даггета действительно есть право управления твоим наследством, то он может уволить Хьюго и поставить на его место своего человека.

— Но то, что сказал нам Хьюго, простоне может бытьправдой! Король Англии мне не родственник. Как может он решать, что будет со мной и моим имуществом?

Устав от вопросов, на которые у нее не было ответов, Бланш закрыла глаза и откинула голову на спинку скамьи.

— Не знаю, что и сказать тебе, Тэмсин. Для меня пути королевской власти неисповедимы и неведомы. Могу только помолиться о том, чтобы услышать завтра в Гластонбери более благоприятные вести.

Глава 2

Церковь Иоанна Крестителя в Гластонбери не имела своего отца-настоятеля. В ней служил приходской священник, имевший четверых помощников на жаловании. Одного из этих помощников звали Джаспер Этвелл. Он занимал свой пост уже много лет, и потому все почтительно именовали его сэром Джаспером. Бланш доверяла ему — не то, что Хьюго Уинну. Вот почему в тот день, когда мы прибыли в наш дом в Гластонбери, она немедленно послала за сэром Джаспером. Не прошло и часа, как помощник священника явился к нам.

В отличие от нашего управляющего, сэр Джаспер был высок ростом. Голова у него была лысая как колено, а сам он — тощий как жердь, нос длинный и унылый, подбородка не было вовсе, лицо обезображено оспой, которую он перенес много лет назад. Сэр Джаспер внимательно выслушал рассказ Бланш о последних событиях, не прерывая ее ни единым словом, прочел письмо сэра Лайонела, щуря свои близорукие глаза, и только после этого осмелился взглянуть на мачеху и меня. Мы вновь, как накануне в наших покоях, сидели бок о бок, но теперь Бланш крепко держала меня за руку.

— Что ж… — промолвил сэр Джаспер, возвращая мне письмо, — сказать тут особо нечего…

— Правду ли говорит нам Хьюго? — прервала я его. — Действительно ли посторонний человек может стать моим опекуном?

— Боюсь, тебе придется с этим смириться, — произнес сэр Джаспер, постаравшись, чтобы его высокий и резкий голос звучал успокаивающе, но его слова заставили меня вскочить на ноги в сильнейшем волнении.

— Это несправедливо! — воскликнула я. — Моей опекуншей должна быть вдова моего отца!

Я была совершенно уверена в том, что и отец, и Стивен хотели бы именно этого.

— Дитя мое, в нашей жизни много несправедливого, и тебе это предстоит понять…

Сэр Джаспер протянул руку в попытке успокоить меня; но я отшатнулась. И в глаза ему мне смотреть не хотелось. Я страшилась увидеть в них подтверждение того, что уже почувствовала — ему меня жалко.

— К сожалению, ты не достигла четырнадцатилетнего возраста до того, как скончались твой отец и брат, — добавил он.

— Какая разница? — спросила Бланш.

— Разница тут очень большая, я бы даже сказал — огромная. По закону, если девушка становится наследницей, когда ей уже исполнилось четырнадцать лет, она получает возможность управлять своим движимым и недвижимым имуществом, при условии, конечно, что она ни с кем не помолвлена. Такой девушке опекун не нужен.

Я принялась быстро считать в уме. Я знала день своего рождения — помнила, как мама, умершая, когда мне было восемь лет, говорила, что я родилась в День святого Валентина. В этот день вольные птицы выбирают себе пару, а сердца влюбленных соединяются.

— Значит, через шесть месяцев я освобожусь от опеки этого гнусного сэра Лайонела! — воскликнула я.

Выражение лица сэра Джаспера подсказало мне, что не все так просто, еще до того, как он заговорил:

— К сожалению, тебе придется подчиняться своему опекуну до тех пор, пока ты не станешь совершеннолетней. А до этого у него будут все права, чтобы распоряжаться твоим наследством и твоей участью. Большинство опекунов берут своих подопечных к себе в дом. Если у сэра Лайонела есть сыновья, он наверняка захочет выдать тебя замуж за одного из них, ибо, выкупив у Королевского Суда по делам опеки попечительство над тобою, он получил право выбрать тебе супруга.

Я смотрела на сэра Джаспера в изумлении, но тень, набежавшая на его лицо, и слезы, наполнившие глаза моей мачехи, подтвердили правдивость его слов. Меня обуяло чувство полной беспомощности, а сердце как будто сдавила холодная и жестокая рука. Странная мысль пришла мне на ум: слишком много общего у меня с моим любимым скакуном, соСветочем Хартлейка, — мы оба потеряли самое дорогое в жизни и ни один из нас не вправе распоряжаться собственной судьбой.

Глава 3

Стоило мне увидеть сэра Лайонела Даггета, входящего в сад нашего дома в Гластонбери, как я тотчас поняла, что никогда не смогу полюбить этого человека. Скажу больше— я почувствовала презрение к нему, лишь раз взглянув в его надменное лицо. Откуда возникло это чувство? Ведь я тогда про него ничего не знала, а он еще не раскрыл своих намерений разлучить меня с моей мачехой и увезти из тех мест, где мне знаком был каждый камешек, каждая тропинка. И все же что-то в его облике и манере держаться сразу заставило меня чуть ли не задохнуться от ненависти.

— Томасина, ты должна быть любезной с сэром Лайонелом, — полушепотом предупредила меня Бланш, пока наш непрошеный гость приближался к нам. — Улыбнешься — и он будет к тебе снисходителен, нахмуришься — только разозлишь его.

Бланш сидела в беседке, увитой розами, на одной из деревянных скамеек. Моя мачеха казалась совершенно спокойной и невозмутимо вышивала сложный цветочный узор на рукаве[6].Она не пропускала ни единого стежка, и ни одна морщинка не нарушала гладкости ее бледного чела.

Я, пытаясь придать своему лицу столь же бесстрастное выражение, не сводила глаз со своего опекуна. На первый взгляд, он казался вполне привлекательным мужчиной. Стройный, кареглазый, с иссиня-чёрными кудрями, обрамлявшими загорелое лицо, он не выглядел слишком крепким и могучим, чтобы подавлять тех, кто находится рядом с ним. Как и положено по этикету, он поклонился сначала моей мачехе, а затем и мне. Скамьи, на которых сидели мы с Бланш, стояли под углом друг к другу, и сэр Лайонел вынужден был отступить назад, чтобы мы обе попали в его поле зрения. Мы умышленно расположились с Бланш таким образом, дабы держать нашего гостя на расстоянии.

— Мое почтение, мисс Томасина, — промолвил сэр Лайонел.

Говорил он хрипло, словно страдал от простуды. Впрочем, он не чихал и не кашлял, так что, видимо, такой голос был у него от природы. Слушать его карканье было не слишком приятно, а поскольку я искала в сэре Лайонеле одни недостатки, то быстро занесла «скрипучий голос» в мысленный перечень его непривлекательных черт. Выражение глаз у него было такое, словно он постоянно что-то прикидывал и рассчитывал в уме. При этом мой дерзкий взгляд его не смутил, лишь угольно-черные брови слегка приподнялись.

Стоило нашему гостю вновь повернуться к моей мачехе, как я тотчас увидела, что в профиль его лицо выглядит гораздо менее симпатичным, чем в фас. Чем-то его резкие черты напомнили мне крысу.

— Вы прибыли к нам издалека? — спросила Бланш частью из вежливости, а частью из любопытства, поскольку мы ничего не знали о нашем госте, даже то, где он живет.

— Из Лондона, — последовал его лаконичный ответ. Дальнейшим расспросам он положил конец, сразу же заявив: — Я уезжаю из Гластонбери завтра утром. Мисс Томасина поедет вместе со мной. Она может взять с собой одну служанку.

Бланш от неожиданности уколола себе палец. Хотя сэр Джаспер и предупредил нас, что сэр Лайонел вправе забрать меня с собой, коль скоро он действительно является моим опекуном, моя мачеха провела всю ночь на коленях в молитве и надеялась, что сможет убедить сэра Лайонела оставить меня под ее попечительством.

— Томасина слишком молода, чтобы покинуть отчий дом! — воскликнула она.

Брови моего опекуна поползли вверх в недоумении:

— Ей же исполнилось тринадцать, разве нет? Многие девушки в этом возрасте уже замужем и растят детей.

— Но не Томасина, сэр Лайонел. Хорошо известно, что слишком ранние роды чреваты болезнями как для ребенка, так и для его матери.

Взгляд сэра Лайонела остановился на мне. Мой опекун задумался, а затем произнес:

— Возможно, вы правы. Но, вообще-то, я увожу ее не для того, чтобы выдать замуж. Впрочем, ее отъезд не обсуждается. Решение уже принято.

Собрав все свое мужество, Бланш твердо произнесла:

— Тогда я последую за своей падчерицей, куда бы вы ее ни отправили.

— Нет, леди Лодж, это невозможно.

— Не понимаю, почему вам так необходимо забрать Томасину? — Голос Бланш предательски задрожал. — Ее место рядом с родными, в кругу семьи.

Сэр Лайонел продолжал стоять у входа в беседку, возвышаясь над нами, сидящими на лавках. Он держался прямо, с лица его не исчезало надменное выражение, а губы исказила презрительная ухмылка.

— Мне очень жаль, что приходится противоречить вам, леди Лодж, но теперь устройство будущего этой девушки — моя забота, — тон сэра Лайонела не оставлял возможности для возражений.

Глаза Бланш наполнились слезами.

— Вы же не всерьез это говорите… — прошептала она.

— Я серьезен как никогда, — резко бросил мой опекун.

Брезгливость, читавшаяся на его лице, давала нам понять, что женские слезы его ни капельки не трогают. Но затем, к моему удивлению, он повернулся ко мне спиной, опустился на одно колено между скамьями, протянул руку и дотронулся своими затянутыми в перчатку пальцами до подбородка Бланш. Он поднял ее залитое слезами лицо так, что она была вынуждена встретиться с ним взглядом.

— Моя милая леди, вам незачем так расстраиваться. Я хочу только одного — вывести мисс Томасину в большой мир. Уверен, вы знаете, что большинство девиц ее возраста иположения воспитываются в достойных домах, где они учатся хорошим манерам и могут встретить молодых людей своего круга.

«Проще говоря, состоят девочками на побегушках у высокородных дам», — подумала я. Мне вовсе не хотелось становиться бесплатной служанкой важной госпожи, пусть даже с пышным титулом «фрейлины» или «компаньонки».

Бланш глубоко вздохнула, смело встретила взгляд сэра Лайонела и решительно промолвила:

— Поскольку Тэмсин — наследница значительного состояния, ей лучше остаться здесь, в ее собственном доме, вместе со мной, и пригласить сюда молодых дам и девиц, чтобы они вошли в ее свиту.

Сердце мое затрепетало от гордости. Хотя неуступчивость сэра Лайонела и довела мою мачеху до слез, но ее никак нельзя было назвать женщиной слабой или глупой. В какой-то момент я даже поверила, что ее последний довод может изменить решение моего опекуна.

Сэр Лайонел медленно поднялся на ноги, голос его, казалось, наполнился сожалением:

— Прошу простить, леди Лодж, но ваша падчерица еще не достигла совершеннолетия, и не вам в вашем положении устраивать ее жизнь.

Я потеряла дар речи от грубости моего опекуна. Мне захотелось крикнуть, что нет вины моей мачехи в том, что она — дочь купца, а не дворянина. К тому же, выйдя замуж и став супругой рыцаря, она ни разу не уронила своего высокого звания.

Но еще до того, как я успела заговорить, Бланш склонила голову, молча признавая правоту сэра Лайонела. Удовлетворившись этим, мой опекун переключил свое внимание на меня. Он принялся разглядывать меня столь пристально, что мне захотелось убежать и спрятаться. Но я осталась сидеть на скамье и только вызывающе сверкнула глазамив ответ. Однако, скажу честно, я почувствовала огромное облегчение, когда сэр Лайонел вновь перевел взгляд на мою мачеху.

— Мне говорили, что мисс Томасина — красивая девушка, но я и помыслить не мог, что ее мачеха может посостязаться с ней в привлекательности, — проговорил он.

К моему удивлению и негодованию, Бланш покраснела и потупилась в ответ на столь грубую и неприкрытую лесть. «Почему она так себя ведет?» — подумала я. Комплимент сэра Лайонела прозвучал сразу же после прямого оскорбления, да и мачеха моя должна была бы уже привыкнуть к тому, что мужчинам она нравится. Отец часто поддразнивал еена этот счет, жалея тех бедных и несчастных, которых чары его красавицы жены мгновенно пленяли. Он мог себе это позволить, ибо знал, что Бланш никогда не посмотрит дважды ни на одного другого мужчину, кроме своего мужа.

Что же касается похвалы моей внешности из уст сэра Лайонела, то я ни на мгновение не поверила в искренность его слов. Зеркало неумолимо подсказывало мне денно и нощно, что особой красотой лица я похвастаться не могу, особенно если сравнивать меня с моей мачехой — синеглазой и золотоволосой, как поется в песне. Я же пошла в отца: мои легкие светло-каштановые пряди едва вились, а глаза были самого обычного светло-голубого цвета. Уже сейчас я была довольно высокой и, судя по всему, должна была сгодами стать такой же длинной и худой, как обе мои тетки-монахини.

Было очевидно, что сэр Лайонел предпочитает любоваться моей мачехой. Вот он уже подсел к ней на скамью, Бланш ничуть против этого не возражала, а мне только и оставалось, что неловко подбирать юбки. Уж не знаю почему, но мне было неприятно и стыдно смотреть на них, сидящих так близко друг к другу. Впрочем, сэр Лайонел больше не допускал вольностей, и разговор их, казалось, полностью сосредоточился на мне.

Хоть я и не могла до конца разобрать их шепота, но почувствовала, что Бланш не оставляет надежды переубедить сэра Лайонела. Казалось, теперь она старается использовать все свое очарование, чтобы заставить моего опекуна взглянуть на мое будущее ее глазами.

— Обучена ли мисс Томасина домоводству? — поинтересовался меж тем сэр Лайонел.

— В наших краях каждая владелица поместья умеет управлять винокурней, пекарней и пивоварней, — быстро ответила Бланш. — Тэмсин знает все, что нужно для правильного ведения хозяйства.

Моя мачеха сильно приукрасила действительность — я только-только начала овладевать этими премудростями.

— А как насчет музыки и танцев? — вновь принялся за расспросы сэр Лайонел.

— Она обучена всему тому, что пристало девице ее положения, — уверила его Бланш.

Я ожидала, что сейчас она скажет, что я умею читать, но моя мачеха об этом даже не заикнулась. Жаль, конечно, ибо этим умением владело совсем мало знатных дам, да и не так уж много джентльменов. Искусство письма, ясное дело, в число моих достоинств не входило. То была наука, непостижимая даже для многих мужчин благородного сословия, не говоря уж о женщинах. Мало кто из моих знакомых — как женского, так и мужеского полу — мог написать что-нибудь еще, кроме своего имени, что вовсе неудивительно, коли под рукой всегда имеется секретарь или наемный писец.

Сэр Лайонел удовлетворенно покачивал головой в ответ на рассказ Бланш о моих достоинствах, и солнце играло в его блестящих черных волосах. Время от времени он бросал на меня испытующий взгляд, и мне казалось, что сейчас он попросит меня спеть или сыграть ему на лютне, чтобы получить наглядное подтверждение моих талантов, но этого не потребовалось. Я с облегчением вздохнула, когда поняла, что мой опекун поверил Бланш на слово, ибо мой учитель музыки не раз говаривал, что моему пению и игре на музыкальных инструментах не достает сердечности и подлинного мастерства.

По мере того как «допрос с пристрастием» продолжался, я поняла, что сэр Лайонел своего решения не изменит. Завтра я уеду из Гластонбери вместе с ним. Но куда? Я беспокойно ерзала на скамье и никак не могла занять руки вышиванием. Когда мне стало уже совсем невмоготу от неизвестности, я выпалила:

— Куда именно вы собираетесь меня отвезти?

Сэр Лайонел был неприятно удивлен моим вопросом, а Бланш переменилась в лице от страха за меня. Она быстро переводила взгляд с меня на моего опекуна и обратно, закусив от волнения полную нижнюю губу.

Теперь, когда я полностью завладела вниманием сэра Лайонела, он встал и приблизился ко мне настолько близко, что в лицо мне ударил аромат гвоздики, которую мой опекун жевал для свежести дыхания. Он обошелся со мной точно так же, как и с мачехой, — рукой, затянутой в перчатку, взял за подбородок, так что голова моя запрокинулась ион смог посмотреть мне в глаза. Но я не дрогнула и бестрепетно встретила его взгляд. Сэр Лайонел прищурился и что есть силы ущипнул меня за подбородок. Я вздрогнула,но не вскрикнула, чтобы не доставлять ему удовольствия. Губы моего опекуна сложились в подобие улыбки, он удовлетворенно кивнул и отрывисто бросил:

— Она подойдет!

— Простите, сэр Лайонел, — встревоженно вмешалась моя мачеха, — но подойдет для чего?

Наш гость отступил и слегка поклонился — сначала мне, а потом мачехе.

— Приношу свои извинения, леди Лодж и мисс Томасина, что я держал вас в неведении. Я должен был убедиться, что моя подопечная не ударит в грязь лицом там, где ей предстоит находиться.

— Ну и как? Не ударю? — резко спросила я, рассердившись не на шутку оттого, что он играл с нами, как кот играет с мышкой, перед тем как съесть свою добычу заживо.

— Вы прошли испытание. Завтра я отвезу вас в замок Торнбери[7].

Бланш нахмурилась.

— Почем именно туда? — недоуменно спросила она. — Там никто не живет вот уже четыре с лишним года, с того самого дня, когда построивший его герцог Бекингем лишился головы за государственную измену[8].

При этих словах Бланш осенила себя крестным знамением. Я подалась вперед, затаив дыхание. В народе ходили слухи, что замок Торнбери проклят. Все знали, что герцог пострадал за связь с прорицателями, у которых он пытался выведать, когда умрет наш повелитель. Неужели король пожаловал этот замок сэру Лайонелу? Я не могла вообразить себе никакой другой причины, почему мой опекун собирается отвезти меня туда.

— Все имущество Бекингема стало собственностью короны после его казни, — подтвердил сэр Лайонел слова моей мачехи, — а сейчас там должен будет разместиться двор принцессы Уэльской.

Мы замолчали, пытаясь осмыслить услышанное.

— Вы имеете в виду юную дочь его величества? — спросила наконец Бланш.

— Ну конечно, леди Лодж! — заулыбался ей сэр Лайонел в ответ, как будто бы моя мачеха изрекла нечто невероятно умное. — Теперь у принцессы Марии будет свой двор, который сначала расположится в Торнбери, а затем будет переезжать из одного замка Уэльской Марки[9]в другой. А что касается вашей падчерицы, то мисс Томасина моими стараниями и благодаря моему влиянию при дворе назначена одной из фрейлин принцессы.

На лице Бланш выразилось столь явное облегчение, что я даже изумилась. «Что она вообразила себе? — подумала я. — Какую такую ужасную долю, по ее мнению, сэр Лайонелмог мне уготовить?» Но решать эту загадку было некогда, потому что мой опекун принялся красочно описывать мою будущую жизнь, делая особый упор на тех преимуществах, которые я получу от службы при дворе принцессы Марии. По его словам, мне будут пожалованы наряды из лучших тканей, ко мне будет приставлена моя собственная камеристка, и если я пожелаю, то даже смогу завести себе комнатную собачку. Обязанности мои будут совершенно необременительными, ибо, по уверениям сэра Лайонела, первейший долг фрейлины — украшать собой двор своей госпожи.

— Принцессе всего девять лет, она еще ребенок, мисс Томасина, — продолжал он. — В свободное от учения время ей понадобится компания. Те, кто смогут завоевать ее любовь и доверие, будут пользоваться особым уважением и влиянием среди окружения его величества, когда принцесса будет навещать своего августейшего родителя.

— Служить членам королевской семьи — великая честь, — торопливо воскликнула Бланш, стараясь заполнить паузу, вызванную моим молчанием.

— Я не хочу оставлять тебя, — прошептала я.

За те три года, пока Бланш была женой моего отца, мы с ней подружились, ближе нее у меня теперь никого не было. Я вскочила со скамьи и порывисто бросилась к ней в объятия. Мачеха крепко прижала меня к своей груди.

Служить королевскому дому — действительно большая честь, и я знала это. Но я также знала, что буду жить среди чужих людей и выполнять распоряжения девочки, которая младше меня… Последнее почему-то особенно меня задевало. Но предаваться грусти было некогда, ибо мой опекун резким тоном велел мне прекратить свои штучки и делать, что мне велят.

— Ах, сэр Лайонел, — пропела Бланш своим самым сладким голоском, — не будете ли вы столь любезны на время оставить нас, чтобы мы могли подготовить Тэмсин к путешествию. И нам нужно решить, какую служанку моя падчерица возьмет с собой.

— Эдит, — пробормотала я, уткнувшись лицом в ткань ее платья, — пусть меня сопровождает Эдит.

Из всех наших слуг я знала Эдит Меллз дольше всех. Ее мать была камеристкой моей матери. Если Эдит отправится со мной ко двору, я не буду чувствовать себя там такой одинокой.

Сэр Лайонел, добившись нашего полного повиновения, оставил нас собирать меня в дорогу. Он снял комнату в «Святом Георгии» — просторной гостинице, хозяин которой принимал паломников, стремившихся в аббатство Гластонбери, но охотно давал приют и мирянам, прибывавшим в наш город по своим суетным делам.

Глава 4

На рассвете, кутаясь в тяжелый плащ, не защищавший от утреннего холода, я вышла во двор. Эдит следовала за мной по пятам. Я остановилась, и она замерла так близко от меня, что я почувствовала дрожь ее тела. Эдит испугалась одного вида вооруженных всадников, ожидающих нас. В тележку, уставленную сундуками с моими вещами, уже впрягли крепкого конька.

— А где моя лошадь, приученная ходить под дамским седлом? — спросила я сэра Лайонела.

Я решила соблюсти все правила приличия на пути в Торнбери, не садиться в седло по-мужски, а воспользоваться плавной иноходью Амфилиции — серой в яблоках кобылы, которую отец подарил Бланш еще до того, как она убедила его в том, что всем видам передвижения предпочитает носилки. Амфилиция умела носить на своей спине даже самых неумелых дам-наездниц.

— Вы поедете с одним из моих людей, — ответил сэр Лайонел. — Вам больше не понадобится ваша лошадь.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но Бланш схватила меня за руку и притянула к себе в прощальном объятии.

— Настанет день, когда тебе больше не нужно будет подчиняться этому человеку, — прошептала она. — Наберись терпения до тех пор, пока его власть над тобой не кончится.

Пришел миг разлуки: слезы навернулись мне на глаза, и я не стала их сдерживать, как, впрочем, и моя мачеха. Так мы и стояли, обнявшись и плача, пока сэр Лайонел не потерял терпение и не велел немедленно отправляться в путь. Эдит уже сидела за спиной одного из слуг сэра Лайонела. Она вцепилась в кушак всадника, чтобы не упасть, и выглядела еще более несчастной, чем я.

Я смахнула с глаз соленую влагу и, оказавшись на седельной подушке на крупе незнакомого мне скакуна, тут же повернулась в ту сторону, где замерла моя мачеха. Пока мыотъезжали, я не сводила с нее глаз — такой и запечатлелась Бланш в моей памяти: бодрая улыбка сквозь слезы, белая ручка машет мне вслед… Но вот мы выехали на улицу, а она осталась за воротами…

Трястись за спиной слуги было для меня дополнительным унижением. С раннего детства я самостоятельно каталась на быстроногой буланой Белле, на которую отец посадил меня, как только решил, что я достаточно выросла, чтобы не свалиться с нее кубарем, Я подтыкала юбки повыше и скакала в мужском седле, как мальчишка. Только в последний год своей жизни отец настоял на том, чтобы я научилась ездить так, как приличествует леди, и, верная своей любви к лошадям, я в совершенстве овладела умением держаться в дамском седле. К тому же мое седло искусной работы отличалось особым удобством, так как было снабжено специальным упором для согнутой в колене ноги, высокой задней лукой, на которую можно было откинуться, как на спинку, и мягкими стременами разной высоты.

Что же касается того неуклюжего сооружения, на котором я была вынуждена сейчас трястись, то оно состояло из жесткой седельной подушки на деревянном каркасе со ступенькой для ног и крепилось на крупе лошади за спиной всадника. Для того чтобы удержаться на этом орудии пытки, я была вынуждена буквально вцепиться в пояс сидящего впереди меня ездока. Таким образом, чувство печали из-за разлуки с милым домом, родным кровом и близкими значительно усугубилось моими телесными муками, вызванными крайне неудобной позой и отчаянной тряской. Когда дорога пошла под уклон на выезде из Гластонбери, мне пришлось тесно прижаться к возвышающейся передо мной могучейспине в кожаной куртке, чтобы не полететь на землю. Обладатель этого простого наряда повернул голову, взглянул на меня с некоторым удивлением, но без всякой вражды,и я постаралась ответить ему любезной улыбкой. Оставалось утешаться тем, что от этого доброго малого пахло лишь кожей, потом и конским запахом, а не чем-нибудь похуже.

Когда мы переезжали ручей по легкому мостику, я отважилась обратиться к нему:

— Нам обоим было бы гораздо удобнее, если бы я ехала на своей лошади. Возможно, мне удастся убедить сэра Лайонела сделать остановку в поместье Хартлейк.

К этому времени я уже — если называть вещи своими именами — крепко отбила себе зад и с трудом представляла, как мне удастся выдержать весь путь до замка Торнбери.

Мой спутник заколебался, но потом шепотом ответил мне:

— Лучше не злить хозяина, мисс.

— Но почему? Что он сделает? — прошептала я, не сводя глаз с сэра Лайонела, который ехал на некотором расстоянии от нас.

— Возьмет, да и побьет вас, мисс.

— Он не посмеет!

— Ну, я бы на вашем месте все равно поостерегся. Он может найти и другой способ наказать вас. Осерчает на вас и продаст вашу ладную серую кобылку или вообще всех лошадей в поместье. Он в своем праве!

Мысль о том, что я могу потерять Амфилицию, Беллу и Светоча Хартлейка, была невыносимой. Я замолчала и не открывала рта до самого Веллса, отстоявшего от Гластонбери на добрые пять миль; там мы остановились на обед. Далее наш путь проходил у подножия гряды Мендип-Хиллз. Я хорошо знала эту дорогу — во всяком случае, до Бристоля, куда ездила много раз. Как мне сказали, замок Торнбери находился от этого порта в десяти милях вверх по реке Северн.

Со своего неудобного «насеста» я не очень-то могла любоваться местностью, по которой мы проезжали, но время от времени успевала заметить то коттедж из местного пестрого, так называемого «пудингового» камня, то склон, поросший черемшой, издававшей резкий, но приятный чесночный аромат. Путешествие наше было длительным, утомительным и необыкновенно скучным. Временами я, прижавшись щекой к кожаной куртке своего провожатого, впадала в дремоту, несмотря на неровный ход лошади подо мною и ухабистую дорогу. Мерный топот копыт, журчание многочисленных ручьев, через которые мы переправлялись, шепот листьев над головой — все эти звуки убаюкивали меня.

Ночь мы провели в Аксбридже. Нам с Эдит пришлось лечь в одну постель, и я полночи слушала ее вздохи и всхлипы, но не могла понять, плачет она или нет. Эдит пришла в Хартлейк совсем девчонкой (впрочем, ей и сейчас было не больше двадцати пяти лет от роду), и все это время часто сопела, хлюпала носом и чихала, особенно когда оказывалась рядом с полем зерновых или лугом, поросшим цветами.

Утром, помогая мне одеваться, Эдит осмелилась задать вопрос, который заставил меня усомниться в том, что она так уж сильно страдает от разлуки с поместьем.

Она спросила:

— А правду люди говорят, что принцесса из себя как куколка?

— Ну, не знаю… — отвечала я. — Но мы узнаем это наверняка совсем скоро, когда встретимся с ее высочеством.

Я посмотрела на Эдит через плечо — она в этот момент шнуровала мой корсет — и заметила, что ее круглое лицо покраснело не только от усилия, но и от предвкушения новых впечатлений.

Моя служанка была далеко не красавица. Мало того, что глаза у нее были тусклые и водянистые, а нос и щеки покрывала целая россыпь веснушек, которые ее вовсе не красили, так еще у нее были крупные зубы и большие уши. Последние она прятала под гладко причесанными соломенно-желтыми волосами, покрытыми простым чепцом. Возможно, она решила, что среди челяди при дворе принцессы сможет со временем найти себе мужа.

— Надобно нам с вами, мисс, показаться во всей красе, коли перед самой принцессой окажемся, — взволнованно продолжала Эдит. — А еще скажите, мисс, к королевскому двору будет у нас доступ?

Ее наивная радость и волнение оттого, что она сможет увидеть во плоти принцессу королевской крови, а возможно, и самого короля, заставили меня по-новому оценить собственные чувства. Да, меня глубоко оскорбило то, что некто распорядился моей судьбой за меня. Но в то же время я не могла не вспомнить, как нравилось мне учиться у монахинь, как я радовалась, когда мы переезжали из поместья в поместье, с каким удовольствием слушала я рассказы отца о его странствиях в молодые годы. Он несколько раз бывал в Лондоне и даже пересекал Ла-Манш. На континенте мой отец отважно сражался с французами и был возведен в рыцарское звание после Битвы шпор[10].

Я продолжала думать об этих вещах на протяжении всего второго долгого дня в дороге, а к концу третьего дня — и нашего путешествия, — когда мы выехали на поросшую лесом равнину перед замком, я покорилась своей судьбе. Впрочем, «покорилась» — слишком сильно сказано.

Мне еще не исполнилось четырнадцати лет, и меня одолевало любопытство. Я принялась воображать себе все те радости, которые ждут меня в моей новой жизни. Как и Эдит, мне не терпелось увидеть принцессу Марию. Я представляла себе ее двор как средоточие смеха и веселья, место, где постоянно устраиваются маскарады и турниры, праздники и балы. И меня — юную и очаровательную фрейлину — подхватит и закружит этот вихрь развлечений.

Глава 5

Мы въехали в Торнбери 25 августа, на следующий день после прибытия туда принцессы со всей ее свитой. Первое, что бросилось нам в глаза еще на подъезде к замку, — огромный дом над въездными воротами. Впрочем, я даже не успела толком разглядеть это необыкновенное сооружение; поскольку ворота стояли открытыми, мы быстро проехали под их мощным сводом и очутились в обширном внешнем дворе.

Я слышала разговоры о том, что покойный герцог пытался собрать собственное войско и с его помощью захватить престол. Оглядев двор, я легко представила себе, как сотни солдат — пеших и конных — заполняют его. Сейчас здесь также было очень людно и шумно. Многочисленные повозки с имуществом принцессы Марии все еще разгружали. Слуги в ливреях двух цветов — синего и зеленого — тащили сундуки, шкатулки, корзины и прочие предметы — от аналоев до медных кастрюль — кто в гардеробную принцессы, кто в церковь, а кто на кухню.

Когда мы въехали во двор, один из слуг уронил огромный сундук прямо на каменные плиты двора, и оттуда, к моему величайшему изумлению, веером рассыпались книги. Я в жизни не видела столько переплетенных в кожу томов сразу. Долговязый джентльмен в одежде служителя церкви, наблюдавший за разгрузкой, побледнел и издал вопль, полный такого ужаса, словно его первенец выпал из люльки и расшибся насмерть. Он ни на шаг не отходил от нерадивого слуги, пока тот не сложил книги обратно в сундук, и, скрипучим голосом требуя соблюдать предельную осторожность, лично последовал за драгоценной ношей, уносимой во внутренний двор замка.

— Это доктор Ричард Фезерстон, — объяснил сэр Лайонел. — Он недавно назначен учителем принцессы. Постарайтесь понравиться ему, Томасина. Сдается мне, скоро он будет пользоваться значительным влиянием.

Всю дорогу из Гластонбери в замок Торнбери мой опекун на разные лады, пока не надоел мне до смерти, твердил, что моя святая обязанность — понравиться всем и каждомупри дворе принцессы Уэльской. И еще, по его мнению, я должна была изыскать любую возможность выдвинуться сама, а затем и поддержать сэра Лайонела в его стремлении оказаться как можно ближе к власти предержащим.

Я кивала, подтверждая, что слушаю моего опекуна, но мыслями была далеко, ведь вокруг происходило столько интересного! Я вертела головой изо всех сил, пытаясь все разглядеть, во всем разобраться. Вновь я пожалела, что не еду на собственной лошади. Из-за могучей спины слуги впереди меня — а на второй день путешествия он проникся ко мне симпатией настолько, что сообщил мне, что зовут его Оливер, — я мало что могла увидеть.

Хотя размеры замка меня, конечно, поразили, приглядевшись, я без труда разобралась в том, как здесь устроено хозяйство. На первом этаже явно располагались конюшни, а над ними — жилые помещения для конюхов и прочих слуг. Выгнув шею, я смогла разглядеть деревянные лестницы, взбиравшиеся по фасадам зданий, обращенных в первый двор.

Но тут мы миновали следующую арку и въехали во внутренний двор. Над воротами был укреплен раскрашенный деревянный щит с гербом Стаффордов. Моих знаний геральдики оказалось достаточно, чтобы узнать символы, которые герцоги Бекингемы использовали из поколения в поколение, — золотой узел, серебряный лебедь, синяя мантия, отделанная мехом горностая, и пятнистая антилопа.

Появился часовой и поприветствовал нас. Сэр Лайонел в своей обычной высокомерной манере потребовал сообщить ему, где можно найти принцессу. Как же мне захотелось в эту минуту, чтобы прямо под воротами была бы не только караульная, но и вход в темницу, куда живо отправляли бы тех, кто выказывал столь непочтительное отношение к особам королевской крови! Но часовой лишь попросил сэра Лайонела подождать во внутреннем дворе, пока он доложит о нашем прибытии.

Этот второй двор был гораздо меньше первого и занимал площадь не более полуакра[11].Фасады вторых этажей выходивших в него зданий состояли из выступов с эркерными окнами, открывавшимися на обе стороны. Очевидно, там располагались покои управляющего, комнаты для гостей и помещения для высокопоставленных слуг. Интересно, а какую ступеньку в дворцовой иерархии занимают фрейлины? Я не имела об этом ни малейшего представления.

Когда мы спешились, я смогла наконец-то как следует оглядеться по сторонам. Соблазнительные ароматы жарящегося мяса тут же указали мне вход на кухню. Наверняка рядом с ней на первом этаже должны были располагаться ледник и кладовая для легкой снеди, а также пекарня. «Интересно, где обедает Мария Тюдор? — подумала я. — Всегда впарадном зале?» При мысли о еде я почувствовала, как в животе у меня заурчало. Прошло много времени с тех пор, когда мы все во главе с сэром Лайонелом последний раз преломляли хлеб.

К нам вышел слуга в ливрее и повел нас прочь от круживших голову соблазнительных кухонных ароматов на половину принцессы. Здесь все поражало невиданной роскошью. Хотя поговаривали, что герцог Бекингем не успел отделать многие помещения в замке, на собственные покои он явно не поскупился. Они были просторны, богато обставленыи занимали первый и второй этажи целого крыла замка.

Дорогой я представляла себе принцессу Марию величественной и недосягаемой, восседающей на сверкающем драгоценными камнями троне. Мне казалось, что дочь короля, даже если ей всего девять лет от роду, должна проводить целый день в парадном облачении, принимая подданных своего отца.

Посреди зала для аудиенций на втором этаже, куда нас провели, действительно стояло кресло, отделанное достаточно помпезно, чтобы сойти за трон, но в нем никто не сидел. Принцесса, а также ее дамы и фрейлины расселись вокруг пяльцев и усердно вышивали большой алтарный покров.

Все подняли головы и посмотрели на нас, когда мы вошли, и я сразу же поняла, кто из присутствующих Мария Тюдор. Она была самой младшей, но, если бы не возраст, ее выдавала бы пышность одежд. Рукава и юбка ее туалета были сшиты из сияющего белого шелка, а верхнее платье — из пурпурного узорчатого дамаста[12].Солнце светило ей в спину через высокие окна, и там, где его лучи падали на богатую ткань, весело сверкали золотые нити. С их сиянием перекликался блеск многочисленных драгоценностей принцессы: ее пальцы были унизаны кольцами, шею охватывало жемчужное ожерелье, а на грудь на золотой цепи спускался крест, осыпанный бриллиантами.

Однако, когда я отвлеклась от одежд принцессы и попыталась оценить ее лицо и фигуру, то испытала разочарование. Мария для своего возраста была маленького роста, худая, бледное детское личико из-за слишком светлых бровей казалось лишенным всякого выражения. Как приличествовало девице ее возраста, она не носила ни чепца, ни капора. Самое главное украшение из тех, которыми наделила ее природа, — длинные рыжевато-каштановые волосы — придерживала лишь расшитая драгоценным шитьем лента. Носу нее был довольно широкий и чуть вздернутый, а губы — тонкие и неулыбчивые.

Других женщин и девушек в комнате я толком разглядеть не успела. Все они были одеты гораздо скромнее по сравнению со своей госпожой — в основном в простые платья черного и коричневого цветов.

Слуга, проведший нас в залу, представил принцессе сэра Лайонела, а он, в свою очередь, представил ей меня. Я склонилась в таком низком поклоне, что мой лоб почти коснулся плит пола.

— Добро пожаловать к моему двору, мисс Лодж, — промолвила Мария.

Голосу нее был высокий, но приятный.

— Для меня большая честь оказаться здесь, ваше высочество. — Я отважилась поднять голову и улыбнуться принцессе своей самой чарующей улыбкой.

Ответом мне был равнодушный, тяжелый взгляд, приведший меня в замешательство. Неужели принцесса гневается на меня? Но тут я поняла, что, как и сэр Джаспер Этвелл, Мария страдает сильной близорукостью. Моя догадка подтвердилась, когда она прищурилась, стараясь лучше разглядеть черты моего лица, так что моя улыбка пропала втуне, Я хотела подойти поближе, чтобы ее высочество не напрягала зрение, но тут она объявила, что леди Солсбери[13]обо мне позаботится. После этого по дворцовому этикету мне следовало тотчас отойти в сторону, ибо аудиенция была закончена. Сэр Лайонел из боязни, что я нарушу это правило, схватил меня за руку и утащил к стене. Принцесса вернулась к своему вышиванию.

Нас провели из зала приемов в другую комнату, куда спустя довольно продолжительное время вошла пожилая женщина представительной наружности, одетая с головы до ног во все черное. При этом ее платье было сшито из дорогой ткани с тонкой вышивкой, а рукава были оторочены мехом, несмотря на теплую летнюю погоду. «Неужели это соболя?» — подумала я. Король особым указом запретил носить мех этого зверька всем, кроме самых благородных лордов и леди Англии. Высокий чепец вошедшей был самого затейливого покроя, а пальцы унизывали тяжелые перстни. Она подняла руку, и меня тут же обдала волна жасминового аромата.

— Итак, сэр Лайонел, — произнесла она весьма надменным тоном, — я вижу, что ваша просьба об опеке была удовлетворена нашим повелителем.

— Его величество внял моим мольбам. — Голос сэра Лайонела оставался хриплым и скрипучим, зато манеры стали до невозможности учтивыми. — Да и вы, миледи, не остались к ним равнодушной. Знак моей признательности сейчас находится на пути сюда из Лондона. Ювелир заканчивал отделку моего подарка, когда я уезжал из столицы.

Дама ответила царственным кивком.

— Позвольте представить вам мою юную подопечную, — проскрежетал сэр Лайонел. — Ее зовут мисс Лодж. Томасина, это леди Солсбери, старшая придворная дама ее высочества. Ты обязана подчиняться ей во всем.

— К вашим услугам, миледи, — пробормотала я, приседая в реверансе.

— Отлично.

Пожилая дама посмотрела на меня свысока, а затем мановением руки в перстнях избавилась от присутствия моего опекуна.

— Мы более не задерживаем вас, сэр Лайонел, — бросила она. — С этой минуты мы прекрасно обойдёмся без вас.

Хотя я нисколько не огорчилась оттого, что не увижу своего опекуна в ближайшее время, и мне даже понравилась та бесцеремонность, с которой леди Солсбери от него отделалась, я испытала трепет, оказавшись один на один со столь важной особой. Ведь теперь я поступала в ее полное распоряжение.

Я украдкой разглядывала ее и подметила, что у леди Солсбери очень длинное узкое лицо, на котором выделяется тонкий нос. Держалась она очень властно, разговаривала не допускающим возражений тоном. Она оглядела меня с ног до головы, словно давая мне оценку, а затем учинила мне настоящий допрос с пристрастием.

— Принцесса Мария говорит по-латыни, по-французски и по-испански и понимает по-итальянски. Она также может читать на греческом. Каковы ваши познания в языках? — был ее первый вопрос.

— Я умею читать по-английски, — смущенно пробормотала я.

— Громче! — прикрикнула она.

На мгновение мне показалось, что губы ее скривились в улыбке, но, скорее всего, я ошиблась. Леди Солсбери не производила впечатления женщины, склонной к веселью.

— Монахини обители Минчин-Бэрроу научили меня читать. И я могу написать свое имя.

— Ну, пока вы будете находиться на службе у принцессы, научитесь писать как следует. Ее высочество поет и играет на нескольких музыкальных инструментах, в том числе на клавикордах, клавесине и лютне. Вы вместе с ней будете посещать уроки музыки и уроки танцев. Мы ждем, что вы преуспеете.

— Да, миледи.

Я чуть было не сказала леди Солсбери, что умею играть на лютне, но вовремя прикусила язык. Интуиция подсказала мне, что мои скромные умения вряд ли удовлетворят ее высоким требованиям.

С чувством исполненного долга леди Солсбери повернулась к пажу, который скрывался в темном углу комнаты.

— Позови мисс Рид, — приказала она.

Почти тотчас, словно ожидая вызова, в покой вошла молодая девушка. Как и у принцессы, ее волосы были распущены, значит, она была не замужем. Мне пришлось во время путешествия из Гластонбери стянуть свои локоны в тугую косу и убрать под чепец. Теперь, спустя три дня, проведенных под жарким солнцем, я мечтала вымыть голову и смыть слица дорожную пыль.

— Мисс Рид — фрейлина, как и вы, — представила мне вошедшую леди Солсбери. — Она покажет вам дорогу в спальню фрейлин, ответит на ваши вопросы и поможет устроиться.

Я вновь присела в реверансе и поблагодарила ее.

Леди Солсбери фыркнула и брезгливо сморщила нос:

— От вас несет конюшней, мисс Лодж. Я распоряжусь, чтобы в спальню прин

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Отказать королю

Кейт эмерсон.. отказать королю..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Отказать королю

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Эта работа не имеет других тем.

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги