рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР - раздел Литература, Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным Vi Проблемы Интерпретации | 159   ...


VI проблемы интерпретации | 159


 


верной. И от решения этой задачи не может уклониться никто.

Весь прогресс современной истории искусства в обла­сти интерпретации основан на том обстоятельстве, что су­ществует одна и только одна верная интерпретация. Это можно показать с предельной отчетливостью на примере интерпретаций отдельных произведений.

Каким образом практически достигается это "адекват­ное" , "верное" восприятие художественного произведения, это зависит от склонностей интерпретатора и каждый раз происходит по-разному. Существует широкий спектр воз­можностей: от внезапного "озарения", когда ускользавшее дотоле целое раскрывается разом и вдруг, до осторожно­го эмпирического испытания различных установок — не раскроется ли при одной из них единство художественного произведения. Нас здесь не интересуют все эти возможно­сти, ибо результатом может быть только одно: идеальное приближение к тому изначальному созерцанию, которое породило данный особый гештальт художественного про­изведения. "Верная" интерпретация — это как бы лишь асимптота познания, к которой реальные интерпретации могут лишь приближаться, хотя и все в большей и боль­шей мере.

8. Трудности интерпретации

Кардинальная трудность в воссоздании художественного произведения состоит для нашего времени в том, что ме­ханическая эпоха притупила орган восприятия подлинной живой целостности, в том числе и в других сферах жиз­ни и познания. Повсюду части становятся важнее целого, периферия — важнее центра.

Вторая, и несравненно большая собственно, спе­цифическая, трудность заключается в том, что орган постижения наглядных характеров атрофирован у боль­шинства людей. Способности абстрактного мышления, предметного наблюдения или любительского смакования нравящихся деталей получили развитие за счет подлин­ного "созерцания".


Сегодня мы вновь и вновь сталкиваемся с тем — на­пример, при обучении историков искусства, — как трудно многим из них взять установку на созерцание наглядных характеров, да и вообще просто понять, о чем идет речь. Большинству то "целое", на которое они должны напра­вить свое внимание, представляется чем-то нереальным, неким фантомом, и они неизменно пытаются вернуться к тому, что им кажется прочным, — к отдельным формам, цветам и значениям, которые представляются им един­ственно постижимым, единственным, на что может опе­реться "объективная" интерпретация. В то время как в действительности как раз эти элементы являют собой как бы труп, самое "нереальное", тогда как "характер" пред­ставляет собой самое реальное, не отделимое, конечно, от жизни отдельных частей.

Многим стал чуждым тот способ видения, когда "духов­ные очи должны быть в постоянном союзе с телесными, иначе им грозит опасность смотреть и при всем том не увидеть" (Гёте).

При этом как в развитии человечества в целом, так и в развитии отдельного человека способность постигать на­глядные характеры (физиогномику) является более древ­ней, изначальной способностью, нежели видеть формы и цвета в их чисто формальных особенностях, отдельно от их наглядного выражения. Ребенок различает "наглядные характеры" (дружественный, злой; радостный, грустный) раньше, чем цвета и формы. Совершенно удивительное описание таких переживаний и восприятий дает Адаль­берт Штифтер в своих воспоминаниях о раннем детстве. Мир первобытных народов насыщен такими физиогноми­ческими переживаниями и одновременно "сгущениями", нераздельно слитыми с предметными свойствами. Позд­нее этот единый мир распадается.

С тех пор существуют два способа восприятия: искон­ный, физиогномический, в котором вещи, цвета, формы, вообще все может быть серьезным или веселым, бодрым или усталым, расслабленным или напряженным (чтобы назвать лишь некоторые из многочисленных физиогноми­ческих качеств) — и более поздний, более развитый, поня-


160 I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

тийно-предметно-технический. Всякий предмет и всякое свойство могут быть восприняты "предметно" или же фи­зиогномически (в их "наглядном характере"), например, цвет может быть воспринят в его чисто цветовом каче­стве, в его отношении с другими цветами тела — и тогда это будет, скажем, красный с такой-то примесью синего или серого или белого — или же "физиогномически", и тогда "красный" будет означать не качество оптического спектра, но нечто иное — свойство живого, "пламенного", энергичного, мощного выражения (Г. И. фон Аллеш)108.

Было бы ошибкой думать, что физиогномические ка­чества, приписываемые нами не человеческим вещам, пе-' реносятся на них с человеческих лиц. Физиогномическое восприятие человеческих лиц представляет собой лишь только остаток изначального способа восприятия всех предметов.

То, что физиогномический характер есть нечто весь­ма реальное, можно с предельной отчетливостью экспери­ментально показать, как предметы восприятия, например воспринятые цвета, совершенно по-разному соотносятся между собою в зависимости от того, рассматриваются ли они в "предметном наблюдении" или "физиогномически".

"Внутри" человека сфера чувств образует своего ро­да субъективный коррелят к "наглядным характерам", постигаемым нами на предметах — реальных или создан­ных фантазией. Обе сферы быстро сокращаются. Здесь я могу лишь бегло коснуться их взаимных связей, хотя они имеют важное значение для нашего отношения к произве­дениям искусства.

При том, что физиогномические качества похожи на чувства, их следует все же отличать от чувств. Я впол­не могу воспринять какой-либо цвет как "грустный", не испытывая при этом чувства грусти. И вовсе не будет вы­ходом сказать: "чувство, испытываемое мною, — это "при-

108 Johannes von Allesch. Die asthetische Erscheinungsweise der Farben. — In: Psychologische Forschungen, 6 (1925); ср.: Hans Sedlmayr. — In: Kritische Berichte zur kunstgeschichtlichen Li-teratur, IV (1931/32), 214-224.


VI проблемы интерпретации | 161

ватное чувство", а то, как я воспринимаю цвет, — чувство "эстетическое". Ибо неустранимое различие заключается в том, что качество цвета дано мне совершенно иным обра­зом, нежели мое чувство. Впрочем, грустный "настрой" цвета может меня захватить, перейти в меня и обратить мое радостное чувство в грусть.

Первое условие для того, чтобы наглядный характер мог "зазвучать" в произведении, — это суметь погрузить­ся в молчание и тишину. Мысль и воля должны нахо­диться в полном покое. Современные люди приходят в такое состояние скорее от впечатляющих картин приро­ды, неж!ели от художественных произведений, скорее от произведений музыки, нежели изобразительного искус­ства. "Чувства" также должны умолкнуть. Как раз ди­летанты выражают чересчур много собственных приват­ных "чувств" по поводу художественных произведений. Должно пробуждаться только то, что исходит от созер­цания самого произведения. "Признак всякого истинного произведения состоит в том, что оно вытесняет наши соб­ственные чувства и ставит на их место свои" (Адальберт Штифтер). По словам Шопенгауэра, перед произведени­ями искусства надо стоять, как перед знатными особами: держа шляпу в руках и ожидая, когда они заговорят.

Впрочем, наглядные характеры часто непосредственно даны — хотя бы в смутном и свернутом виде — уже при первом непринужденном общем впечатлении, и их раскры­тию мешает только ложное внимание к отдельным частям или преждевременные размышления, не дающие вполне развернуться первому впечатлению, которое ведь и есть начало всего.

Поиски верной интерпретации требуют, однако, более активного отношения. В процесс всматривания входят и элементы продумывания, и для полного понимания во многих (хотя и не во всех) случаях необходимо привлечь исторические познания. Невозможно воссоздать художе­ственное произведение, не осознавая вещей, которые хотя и участвовали в творческом процессе художника, но оста­лись там неосознанными и должны были остаться таковы­ми, чтобы не нарушить естественный процесс рождения и


162 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы, интерпретации 163


 


роста произведения искусства. Процесс воссоздания нико­гда не может быть бессознательным в этом роде.

Это просвечивание произведения — отнюдь не потеря для него, а только приобретение. Пусть то мощное пер­вое впечатление, которое музыкально одаренный, но не искушенный слушатель получил от симфонии Бетховена, сначала как бы распадется на части, когда придется рабо­тать над "верной" интерпретацией. И тот, кто не преодо­леет этой ступени, будет считать такой род занятий худо­жественным произведением профанацией, умерщвлением живой ткани искусства. Но нужно пройти эту стурень, и если она пройдена успешно, то на^третьей ступени восста­навливаются первоначальная простота, жизненность и си­ла впечатления, обогащенная, однако, теперь неведомыми прежде красотами, выявившимися вполне только в про­цессе этого просвечивания.

Другой ошибкой было бы думать, что произведение изо­бразительного искусства воспринимается только глаза­ми, как бы только головой. В действительности в пости­жении художественного произведения принимает участие вся личность, особенно же все тело. Только при такой це­лостной позиции по отношению к произведению, вполне ему адекватной (сюда относятся и определенные позы те­ла), оно может полностью раскрыться и действительно "наполнить" нас собою.

Не каждый может действительно понять произведе­ние искусства таким "экзистенциальным" образом. Нуж­но различать между подлинным воссозданием, проистека­ющим из коренящегося в глубине личности избирательно­го сродства с определенными художественными произве­дениями, и только вчувствующимся воссозданием, кото­рое может быть весьма удачным, но коренится, однако, в поверхностных слоях переживания.

Наука не может отказаться ни от одного из этих видов интерпретации, ибо круг произведений, которые мы мо­жем постигнуть непосредственным "экзистенциальным" образом всегда будет относительно небольшим. Однако для любителей искусства это подлинное воссоздание пред­ставляет несравненно более высокую ценность, ибо оно


захватывает всего человека и создает между ним и про­изведением, которым он захвачен, подлинную общность. Прежде же всего потому, что в этом случае суждения о ранге и ценности произведения совпадают. В науке же — и в этом состоит одна из ее опасностей для жизни — по­знание ранга и ценностная оценка часто расходятся ме-,жду собою, и возникает опасность за постигнутым рангом прбйзведения утратить твердость личного предпочтения, что означает одну из смертельных утрат для живого духа. "Возрожденное" произведение не есть непреходящее до­стояние. Его нельзя механически сохранить в памяти, но при каждой встрече оно должно заново воссоздаваться, возрождаться из своего центра.

9. Интерпретация и слово

Воссоздание совершается сначала как бы безмолвно, в одиночестве духа, способного к этому.

Новые трудности возникают тогда, когда необходимо выразить увиденное в словах и зафиксировать в понятиях.

Сначала нужно осознать, что слова, высказываемые от­носительно произведения искусства, выполняют две со­вершенно различные функции. Только одна из них — по­нятийного свойства, другая же — пробуждающего (эвоци-рующего) характера.

Если в процессе изучения музыкального произведения было выработано верное (предположительно верное) его понимание, то другим можно будет сообщить его, про­играв (соответственно исполнив) произведение. В области изобразительных искусств такой возможности нет. Сооб­щение должно совершиться с помощью слова — ив этом действительно заключено почти трагическое, неразреши­мое противоречие. Не следует только думать, будто сло­во должно заменить собою или отобразить произведение. То и другое совершенно невозможно. Функция слова — лишь пробудить, вызвать в других, сообщить им сходное переживание-понимание.


164 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы интерпретации | 165


 


Как это вообще возможно — трудный вопрос. Опыт го­ворит нам, что это, несомненно, возможно. Есть интерпре­таторы — среди живущих это особенно мастерски делает Вильгельм Пиндер109, — которым дано немногими слова­ми с почти непреодолимой силой обратить других к уви­денному ими и открыть таким образом пути к пониманию произведения.

Это эвоцирующее употребление слова носит совершенно иной характер, отличный от понятийного. Однако из-за этого его не следует недооценивать.

Возможность описать наглядно созерцаемое произведе­ние словами, имеющими понятийную функцию, основы­вается на том, что структурой обладает не только произ­ведение как таковое, но, равным образом, и сам нагляд­ный характер, образующий его "центр".

Представляя собой нечто в высшей степени целостное, наглядный характер при всем том доступен членению, ибо он имеет определенное строение; о нем могут выска­зываться отдельные суждения. Основное впечатление от него в некоторых случаях может высказываться в виде противоположности двух ясно постижимых интенций. К этому основному впечатлению добавляются еще и другие, не содержавшиеся в его первом определении, но объеди­няющиеся теперь с ним в некое целое, более точно харак­теризуя и определяя первоначальное общее впечатление. Главное определение получает дальнейшее развитие бла­годаря нюансам, которые сами по себе могли бы иметь и совершенно иное направление. В силу своей связи с глав­ным определением все эти факторы обогащают и расши­ряют первоначальный характер. Формирование характе­ра может идти и в обратном направлении, в сторону все большего ограничения, сужения основных характерных черт. Все это, разумеется, описано в самом грубом виде, и между такими схематически намеченными полюсами фор­мообразования существуют многочисленные переходы (по Г. И. фон Аллешу).

109 Вильгельм Пиндер умер 13 мая 1947 г., т. е. после первой пу­бликации этого исследования. К столетней годовщине Пин-дера ср.: Hans Sedlmayr. — In: Rheinischer Merkur, Nr. 25, 23. Juni 1978, Seite 27.


С языковой точки зрения это прямое описание харак­тера выступает как нанизывание прилагательных, первое из которых задает "тон", а последующие помогают опре­делить его. Только так следует понимать то скопление прилагательных, которое часто встречается при описании художественных произведений и превратно воспринимает­ся как особая "словоохотливость" историков искусства.

Косвенное описание наглядного характера показывает, как он преломляется в специфическом формальном строе произведения. Наглядный характер определяет, "почему в произведении искусства все есть так, как оно есть". Мно­гообразные факты определяют со своей стороны, как сле­дует воспринимать наглядный характер. Целое описыва­ется через его части, а части — через целое. Таким пу­тем удается анализировать наглядные по своей природе создания, которые, казалось бы, противятся какому-либо понятийному постижению.

Но и при таком подходе необходимо ограничиваться ми­нимумом определений общего характера, привлекая но­вые лишь тогда, когда совокупность уже имеющихся опре­делений все еще не дает понять существенные части про­изведения.

10. Исток и ВОЗНИКНОВЕНИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Что касается произведения искусства как такового, то именно наглядный характер обусловливает его целост­ность и сообщает ему особую жизнь и ощущение чуда.

Что же касается возникновения художественного про­изведения, то этот наглядный характер и есть изначаль­ное, из чего развертывается произведение во всем его свое­образии и со всеми его чертами в процессе его вычленения и формирования, пока этот особый его характер не будет полностью воплощен. Произведение становится при этом все более целостным, все более индивидуальным и все бо­лее характерным.


166 I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

Выйти за пределы этой качественной стороны невоз­можно. В особенности лишено всякого смысла сводить этот "наглядный характер" — исходный пункт и источ­ник художественного произведения — к "чувствам" ху­дожника.

Правда, даже очень значительные теоретики искусства > называли "чувство" в качестве истока художественного произведения. Однако взгляд этот ложен и до сих пор еще является препятствием на пути к истинной теории худо­жественного творчества. Первое, что необходимо для того, чтобы возникло произведение искусства, это вовсе не то, что происходит внутри художника, не его чувства и т. п., но то, что в известной мере находится вне него, хотя и улавливается его чувствами, что витает перед ним как нечто предметное, хотя и в совершенно нерасчлененном виде (окруженное, вероятно, "облаком" или "ореолом" ту­манных созерцаний). Конечно, то, что витает перед ним, должно было родиться из более раннего общего состояния, где чувство и предмет, внутреннее и внешнее вообще еще не были разделены. Там, где дело не доходит до этого раз­деления, отсутствует предпосылка для художественного творчества. То же, что в процессе этого творчества — со­знательно или чаще всего бессознательно — витает перед художником, это известные "наглядные характеры", реа­лизующиеся и конкретизирующиеся как в определенных формах и структурах, так и в определенных предметах изображения и предметных сферах.

Эти наглядные характеры называют также "ценностя­ми выражения" или просто "выражением". Названия эти неудачны, ибо слово "выражение" указывает на два мо­мента — выражение есть всегда выражение чего-то.

Если упомянутое первое состояние до разделения мы назовем А, а выделившийся из него предметный момент — В, то отношение "выражения" между А и В (когда В есть выражение А) будет иметь место только у некоторых ху­дожников и только в некоторые эпохи. Но В всегда будет продуктом, творением А, притом первым творением, со­зданием той prima materia*, в которой происходит процесс


VI проблемы интерпретации | 167

формообразования, и вместе с тем primum movens* этого процесса.

Художнику не нужно искать этой первоматерии формо­образования: она навязывается ему, противостоит ему как нечто объективное и требует оформления.

Этот являющийся в первом "видении" и навязываю­щийся художнику наглядный характер предстает в сфере художественного творчества в известной мере как нечто всецело изначальное: всегда новый, насыщенный зачатка­ми дальнейших видений, как бы непостижимый и неопису­емый и достигающий полной постижимости и описуемости только в процессе формирования произведения (Б. Кро-че). Он есть prima materia и одновременно primum movens, нечто "никогда не бывшее" (6 rcoxepov ойх t\>), его не со­здать искусственно и в этом смысле он есть подлинная "природа", уникальная и неповторимая, полная свежести и жизни.

Творческий акт, в котором берет начало исток произ­ведения, называется вдохновением (с точки зрения духов­ного видения) или, пожалуй, точнее, импровизацией (т. е. в качестве уже начинающегося формирования). Однако в нем схватывается тот пока еще не расчлененный "гло­бальный" характер, который стремится к своему вычле­нению и воплощению и истинного художника оставляет в покое не раньше, чем это стремление обретет свой конец и покой в завершенном, оформленном произведении.

"Каждый поэт знает, что вдохновение появляется со­вершенно так же, как цветовое пятно, мотив, ритм, линия, душевное движение или как бы там оно ни называлось, где нет еще ничего определенного и все уже определено, где даны именно этот, а не иной метр, именно эти, а не иные слова, именно эти, а не иные последовательность и про­тяженность. И точно так же каждый поэт знает, что его работа состоит в раскрытии этого цветового пятна, моти­ва, ритма, чтобы воспроизвести, наконец, в четких очер­таниях, в литерах и доступных для декламации словах то самое чувство, которое молниеносно возникло у него в момент первого вдохновения" (Б. Кроче).


 


* первой материи (лат.)


* перводвигателем (лат.)


168 | ГАНСЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы интерпретации 169


 


Хотя этот первоначальный характер и сохраняется в процессе творчества, он становится все более определен­ным и богатым, более расчлененным в силу целого ря­да последующих вдохновений второго и третьего порядка, которые либо сливаются в нераздельное единство друг с другом и с первоначальным видением и создают конкрет­ный гештальт произведения в последовательности твор­ческих актов, наслаивающихся друг на друга, либо же оказываются несоединимыми с ним и должны быть от­брошены.

"Чтобы сохранить верность породившему ее образу" (это наше вдохновение), "хорошая картина должна со­здаваться так же, как создается вселенная. Подобно то­му как мироздание есть результат многих творений, ка­ждое из которых дополняло предыдущее, так и гармонич­ная картина состоит из ряда наложенных одна на дру­гую картин, где каждый новый слой придает замыслу все больше реальности (!) и поднимает его на ступень выше к совершенству"110, — говорит о конкретном случае созда­ния одной картины один из тончайших художественных критиков всех времен Шарль Бодлер.

Этот витающий перед художником наглядный характер определяет теперь весь процесс формирования вплоть до завершения произведения. Причем — на это с особой на­стойчивостью указал еще Конрад Фидлер — дело обстоит не так, что этот наглядный характер сначала разверты­вается исключительно в духовном представлении худож­ника, затем разрабатывается и достигает определенности в воображении и только потом проецируется, наконец, в воплощающий его материал, но развертывание этого на­глядного характера совершается в процессе конкретного формирования в материале произведения.

В процессе этого формирования наглядный характер может не только становиться более определенным и "ар­тикулированным", он может быть преобразован и моди­фицирован, но не может быть устранен. Там же, где это

110 Baudelaire. Gouvernement de l'lmagination (Curiosites Esthe-tiques, Salon de 1859, IV). [Бодлер. Салон 1859 года, IV. Могу­щество воображения. — В кн.: Шарль Водлер об искусстве. М., 1986, с. 196; пер. Н. И. Столяровой и Л. Д. Липман.]


имеет место под видом дальнейшей разработки произ­ведения, происходит рождение нового замысла и нового образа.

Витающий перед художником наглядный характер определяет выбор известных материалов; средств вопло­щения и методов (техник), выбор, преобразование и соче­тание известных форм и структур; он модифицирует зада­чи, поставленные перед художником, собственно, вообще определяет их и придает им их специфический смысл.

Неизменно повторяющиеся технические моменты в этом процессе — это ассимиляция дальнейших художествен­ных "фантазий" и устранение того, что не соответству­ет наглядному характеру, витающему перед художником. Изначальное "видение" действует одновременно как "маг­нит" и как "сито".

С точки зрения целого процесс представляет собой все более мощное самоопределение, воплощение характера, с точки зрения частей — все более строгую их "органи­зацию" .

"Художник вполне уразумевает свою идею только по завершении произведения" (Ф. фон Баадер).

Что же касается временного протекания процесса фор­мообразования от замысла до завершения произведения, то было бы неверно во всех случаях представлять его как постепенное, равномерное продвижение в формировании и воплощении первоначально нерасчлененного характера. Становление произведения протекает вовсе не так "орга­нично" , как произрастание растения из зародыша или раз­витие животного из яйца.

Из того, что предстоит нам в конце творческого процес­са в качестве "организма" произведения, первоначально имеется, вероятно, — с внешней стороны — только часть. Наглядный характер, определяющий все дальнейшее фор­мообразование, может открыться в какой-либо детали — в цветовом пятне, фигуре, в паре линий, в рифме, равно как в ритме, мелодии или метре.

Однако видеть в этом только какие-то обрывки было бы поверхностно и обманчиво. Потенциально с каждым таким фрагментом, как бы прикованная к нему, уже дана


ПО | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы, интерпретации 171


 


целостность наглядного характера, хотя и в неразверну­том виде.

Поэтому для временного процесса становления худо­жественного произведения нельзя установить какого-либо типа или какой-либо определенной типической последова­тельности кроме совершенно общей: замысел — воплоще­ние — завершение.

Произведение достигает завершения, когда обретает "статическое", "вневременное" состояние, в котором ниче­го уже нельзя изменить, не нанося ущерба внутренней не­обходимости этого произведения. Это отличает конечное состояние произведения от всех предшествовавших этапов его становления.

"Поэт говорит о своем глубоком удовлетворении ... Оно ведет к мгновенному затишью, подобно тому как замира­ет тело, когда его животная потребность удовлетворена. Реальная жизнь обретает покой. Круг замкнут. Мир и бы­тие достигли завершения, мгновение стало совершенным и тем самым — вечным" (Вальтер Ф. Отто). Это идеальное конечное состояние — как бы ассимптота творчества.

Однако с удовлетворением потребности в завершении произведения возникает новая потребность, которой не было до этого и которая не могла бы возникнуть без удо­влетворения первой. И это, казалось бы, завершенное про­изведение выводит за свои пределы и становится движу­щей силой новых образований.

Парадокс, состоящий в том, что подлинное произведе­ние искусства представляет собой покоящийся в себе ма­лый мир и вместе с тем узловой пункт исторического процесса, лежит в основе всякой подлинной истории ис­кусства.

Все, что можно узнать о конкретном возникновении определенного художественного произведения, основыва­ется на весьма скудных данных.

Процесс изнутри мог бы наблюдать только творящий художник; но если бы он стал его наблюдать, то тем са­мым, вероятно, помешал бы своему творчеству.

Природа как бы ограждает художника от того, чтобы он сознавал слишком много, ибо вторжение "ясного" рас­судка нарушило бы органический процесс. Потому-то так


трудно говорить с художниками об их творчестве. То, что они могут сказать, это только часть того, что в них проис­ходило, чтобы произведение могло состояться, и касается большей частью лишь как бы рациональных слоев про­изведения, а не его центра и его ядра. Если мы спросим как историки, какие силы способствовали сложению окон­чательного гештальта художественного произведения, то мы окажемся в области, которая в общем закрыта для художника.

Лишь в виде исключения творящий и осмысляющий творчество дух соединяются в одном человеке. Такие сви­детельства, разумеется, особенно ценны, но их не следует принимать за чистую монету, их нужно еще (так же как и другие источники) правильно оценить и истолковать.

Наблюдая этот процесс становления извне, мы уже сто­им перед исторической проблемой. Совершенно уникаль­ный процесс должен быть реконструирован на основе не­многочисленных следов во всем своем "внутреннем" и внешнем течении.

11. Значение интерпретации

для ИСТОРИИ ИСКУССТВА

Исходным пунктом подлинной истории искусства являют­ся художественные произведения. И, само собой разумеет­ся, уже воссозданные, интерпретированные произведения. Иначе история искусства незаметно превратится в исто­рию форм или, в лучшем случае, формальных структур.

"Из творений познается творчество, а не наоборот" (Т. Хеккер). Не поняв произведений искусства, я не пой­му и художественного процесса, не пойму также и самой истории.

Всякая попытка миновать фазу воссоздания, интерпре­тации при построении истории искусства неизбежно по­терпит крушение. Ошибка большинства теорий, посвящен­ных изучению истории искусства, заключалась в том, что они не имели достаточно ясного представления об этой проблеме интерпретации.


172 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы интерпретации | 173


 


"История коренится и покоится в истинном настоящем" (Франц фон Баадер).

Цель истории искусства — вывести определенное уни­кальное историческое свершение из тех многообразных сил или, говоря более осторожно, факторов, которые по­родили его. В области искусства предельно малой целью историко-художественного исследования будет показать тот уникальный процесс, в котором возникло отдельное произведение, самой большой целью — всемирная исто­рия искусства. Между ними находятся исторические про­цессы разного порядка. Задача исследования — выделить относительно естественные в своей законченности этапы. Отдельные произведения не только позволяют рас­крыть такие этапы художественного процесса, но "вели­кие", или точнее говоря "истинные" произведения искус­ства являются вместе с тем событиями в этом процессе.

Задача историка — исторически объяснить не толь­ко изменения "структуры" произведений искусства, но и постигаемые вместе с этой структурой и не отделимые от нее художественные достижения. История искусства должна показать те условия, при которых возникают спе­цифические художественные достижения. Конечно, при попытке осуществить это мы встречаемся с вещами, кото­рые далее уже не выводимы, но должны быть просто при­няты как таковые: таковы прежде всего творческие спо­собности художника. Однако совокупность других факто­ров, определяющих высоту художественных достижений, вполне доступна историческому объяснению.

Основной парадокс всякого историко-художественного рассмотрения состоит как раз в том, что вневременное — художественно завершенное, покоящееся в себе произве­дение — являет себя во временном материале и создается временными силами, изменяющимися с течением време­ни. Поэтому прежде остальных различий выделяются два основных типа историко-художественного рассмотрения. Один тип подчеркивает художественный элемент в произ­ведении — до сих пор он выступал как абсолютная эстети­ка, прилагаемая, так сказать, к истории искусства. Дру­гой тип подчеркивает исторический характер явления, из­менения "стиля". Соединить оба элемента рассмотрения


друг с другом удавалось очень редко, однако именно это составляет задачу подлинной истории искусства. Задача эта особенно близка нам, немцам.

То, что история искусства должна основываться на ин­терпретации отдельных произведений, представляется те­оретически бесспорным. Сомнения возникают лишь отно­сительно осуществимости этой задачи.

Первое сомнение: число произведений, подлежащих ин­терпретации, слишком велико, конца им не видно. При выборе только некоторых из них возникает опасность про­извола.

Это сомнение можно устранить следующим доводом: уже при интерпретации отдельных произведений мы стал­киваемся с тем, что они существуют не сами по себе, но находятся между собой в естественном родстве. Одно дей­ствительно понятое создание проливает свет на больший или меньший круг и затем на целую область других худо­жественных произведений. Следовательно, и в сфере ис­кусства, независимо от "лица" всякого подлинного про­изведения, существуют настоящие естественные группы. Разумеется, это не классы с твердо очерченными грани­цами, а типы с плавными переходами.

Теоретически проблема "настоящих generalia", извест­ная и другим наукам, представляет собой основную про­блему истории искусства как науки и притом одну из труднейших, но я ее здесь не рассматриваю. Очевидно, что родство должно отыскиваться не на поверхности, но в тех центральных свойствах, которые определяют произ­ведение в его бытии и так-бытии. Т. е. в зоне, которую мы обозначили как "наглядный характер". Практика пока­зывает, что углубленная интерпретация весьма немногих произведений часто полностью изменяла представление о соответствующем отрезке исторического художественного процесса.

В выборе ключевых для понимания исторического про­цесса произведений сказывается дар "прирожденного" историка. Выбор этот не произволен и должен быть под­твержден многочисленными, однозначно установленными фактами.


174 I ГАНС ЗВДЛЬМАЙР


VI проблемы интерпретации I 175


 


Второе сомнение: как от "покоящихся" в себе произве­дений, с которыми имеет дело интерпретация, перейти к настоящему историческому процессу? (Здесь в историче­скую науку возвращается проблема, поставленная Элей-ской школой).

Это оказывается возможным благодаря изменению аспекта рассмотрения. Надо рассматривать отдельное произведение не просто как существующее (и не как ста­новящееся, что дало бы онтогенез произведения), но как ставшее, как продукт многообразно действующих факто­ров (сил). Анализ художественной структуры сменяется "генетическим анализом".

Среди сил, "созидающих" художественное произведе­ние, имеются исторически далее не выводимые, действо­вавшие лишь при осуществлении именно этого произведе­ния. Другие же силы, хотя и действуют через индивиду­ального художника, имеют, однако, не индивидуальный, а всеобщий характер. Их изменения в истории происходят не скачкообразно, но постепенно, в череде переходов, и их можно исторически проследить.

Установить, какие среди них являются исторически ре­шающими и определяющими, составляет особую задачу истории искусства.

Генетический же анализ предполагает интерпретацию.

Только понимание художественного произведения и как просто существующего, и как ставшего оказывается аде­кватным полноте предмета. Интерпретация рассматрива­ет произведение как сущее, как таковое, "генетический анализ факторов" — как ставшее, и это приводит к по­знанию исторического процесса.

До сих пор в так называемой "истории стиля" получил одностороннее развитие второй подход. Было бы, вероят­но, полезным с такой же — сознательно практикуемой — односторонностью развивать в течение некоторого време­ни первый подход. И именно потому, что таким образом стало бы ясным, что настоящая всеохватывающая исто­рия искусства никогда не может обойтись без трех вещей.

Во-первых: то, что отдельное произведение представля­ет собою покоящийся в себе малый мир и именно в каче­стве такового составляет содержание истории искусства.


Ибо искусство существует в художественных произведе­ниях.

Во-вторых: художественное достижение. История ис­кусства должна вновь обрести "шкалу ценностей" (рангов).

В-третьих: то в конечном смысле творческое начало, но­вое как движущая сила в истории, вспыхивающее внезап­но, без достаточного основания и ничем не опосредован­ное. И если история живых существ должна признать на­личие в природе скачков, "мутаций", то история созданий человека не может быть более детерминистской в этом отношении. Но это новое заключается не в каких-то но­вых формах, а в том "центре" произведения искусства, который раскрывается только проницательной интерпре­тацией.

12. Значение интерпретации для жизни

Историк искусства соединяет, таким образом, в своей де­ятельности две совершенно различные функции: он про­буждает к жизни произведения прошлого и исследует тот реальный завершившийся процесс, в котором эти произ­ведения возникли. При этом в первой из своих функций он осуществляет миссию, более важную в настоящее вре­мя, нежели раскрытие сколь угодно больших историче­ских перспектив.

Многие люди ищут сегодня путей к пониманию великих произведений прошлого и ожидают от историка искусства, что он откроет им эти пути.

Эта ситуация, требующая посредника для доступа к художественному произведению, является вполне новой, это желание — одна из характерных черт нашего време­ни. Оно обнаруживает внутреннюю неуверенность по от­ношению к произведениям — изобразительного искусства в особенности. Этого невозможно оспаривать. Достаточ­но посмотреть, с какой неуверенностью — выражающейся уже чисто телесно — люди подходят в музеях к произве­дениям искусства, чтобы понять: прежней непосредствен­ности и наивности восприятия здесь уже нет. И в этом,


176 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

несомненно, сказывается глубокая недостаточность наше­го времени.

Однако в этом желании проявляется также потребность не ограничиваться субъективным впечатлением от про­изведения, в каждом человеке различным, но выйти за его пределы или прийти к такой установке, которая бы­ла бы наиболее адекватной именно данному произведению и которой последнее, так сказать, требовало бы для себя. В этом сказывается верное ощущение того, что существует одно и только одно правильное понимание художественно­го произведения, и это тем более верно, чем более круп­ным и проработанным является такое произведение. По­иски подобного понимания свидетельствуют о новом ре­спекте перед великими произведениями и их творцами. Не приватное мнение о произведении должно получить сло­во, но само произведение должно заговорить. И эта по­требность, будучи подлинной, относится действитель­но к позитивным и ценным чертам нашего времени, да­же если она и существует лишь в пределах ограниченного круга.

Эту потребность историк искусства не сможет удо­влетворить с помощью исторических объяснений, сколь остроумными они бы ни были. Всякое историческое объ­яснение будет уклонением от того требования, которое вы­ставляют одновременно художественное произведение и подлинные любители искусства, желающие пробиться к нему. Потребность эту может удовлетворить только под­линная интерпретация, исходящая из данного конкрет­ного произведения и подтверждаемая им. И если одна­жды где-либо действительно достигается интерпретация великого произведения искусства, отличающаяся глуби­ной, ясностью, простотой и адекватная ему, тогда только начинают понимать, сколь неудовлетворительными бы­ли прежние попытки интерпретации с помощью истори­ческих и эстетических пояснений.

Конечно, историки искусства — не единственные, кто обладает таким ключом к произведению. В том, что каса­ется доступа к нему, художники и любители в малом кру­гу делают то же самое: открывают глаза на произведение,


VI проблемы интерпретации | J77

указывают на возможные подходы к нему. (Было бы инте­ресно узнать, в каких кругах, среди каких людей сегодня более всего происходит пробуждение произведений искус­ства, становящихся источником живого наслаждения и со­зерцания.) Это не отменяет того факта, что историк ис­кусства призван для решения как раз данной задачи. В настоящее время именно он прежде всего открывает пути к пониманию произведения. Его роль не ограничивается лишь восстановлением первоначального состояния, "тек­ста" произведений, пониманием которых озабочены уже другие.

Поскольку историк искусства является интерпретато­ром искусства прошлого, он выступает одновременно как историк и как воспроизводящий художник. Художник с оговорками, но все же художник (Б. Кроче). В качестве та­кового он стоит в одном ряду с дирижером (и музыкантом-исполнителем вообще) и режиссером. Все это внутренне обосновано и позволяет понять, что расцвет этих воспро­изводящих искусств совпадает с расцветом истории искус­ства как искусства интерпретации. Такие великие истори­ки искусства, как Вёльфлин или Вильгельм Пиндер, не­зависимо от их значения как великих ученых, являются прежде всего великими интерпретаторами, пробуждающи­ми к жизни создания искусства прошлого.

То, что эта интерпретация осуществляется не путем ис­полнения или проигрывания произведений, но через по­средство языка, порождает множество трудностей и опас­ностей, которые я уже отмечал. Но это нисколько не ме­няет принципиально одинакового характера задачи.

Эти занятия искусством — отнюдь не "роскошь". Для общества они выполняют функцию, выходящую, собствен­но, за пределы искусства. Для отдельного человека они имеют "образовательную" ценность. Возрождая таким образом произведение, мы пробиваемся сквозь все услов­ное и поверхностное в нем к его подлинной сути и полу­чаем тем самым высший духовный импульс. "Созерцание произведений искусства пробуждает в нас новый род ду­ховной жизни; мы видим себя вступившими в новое от­ношение к миру и узнаем, что можем обладать миром


178 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР


VI проблемы интерпретации | 179


 


совсем в другом смысле, чем это было свойственно нам прежде" (К. Фидлер). Развивается духовный орган, атро­фировавшийся у большинства. И в развитии этого органа состоит незаменимая ценность осмысленных занятий про­изведениями искусства для "образования целостного че­ловека" — если только понимать образование в изначаль­ном смысле этого слова, а не интеллектуалистически, как накопление знаний. С полным правом в наше время ста­ли требовать развития воли — способности брать на себя риск и принимать решение — в противовес односторонней гипертрофии "интеллекта", которая как раз в так назы­ваемых "образованных" кругах приводит к атрофии во­ли. Однако для полной гармонии человеческого развития способности мышления и воли должны быть дополнены способностью созерцания.

Я не буду касаться здесь тех выводов, которые непо­средственно вытекают из этого для правильного художе­ственного воспитания.

Основной упор надо сделать, с одной стороны, на под­держании — а в случае утраты на восстановлении — способности воспринимать "наглядный характер" во всех сферах, на знании процессов художественного формообра­зования и неразрывно связанном с этим знакомстве с художественными материалами и методами (техниками). С другой стороны, — на развитии способности понимать ранг произведения, сохраняя при этом личностные осно­вания оценки.

Что такое искусство, этому учатся прежде всего — как и в музыке — на примере созданий великих мастеров, на их глубокой и верной интерпретации.

Однако столь же важной представляется и другая функция адекватного рассмотрения искусства.

Когда те, кто рассматривают произведение с разных "сторон", приближаются к истинному его содержанию, произведение — и притом только подлинное произведение искусства — совершает в нас единение. И это не просто что-то новое, но и весьма позитивная черта в отношении к искусству, характерная для нашего времени, особенно по сравнению с предшествующей эпохой, когда субъективно-


му отношению к художественным произведениям соответ­ствовало историзирующее понимание проблем искусства, более направленное на "стиль", нежели на "искусство".

В этом единении — великий смысл новых потребностей в "объективном" рассмотрении искусства, глубоко связан­ном с другими тенденциями нашего времени.

Посредники в этом единении — великие интерпретато­ры. Лишь немногим дано восстановить в себе верное со­зерцание и передать его другим. Однако у этих немногих искусство интерпретации достигло за последние двадцать лет такой исключительной высоты, которой не было ни в какой другой период истории. Это касается не только му­зыки, где новое состояние более всего бросается в глаза, но и изобразительного искусства. Многочисленные вели­кие художественные создания были таким образом пробу­ждены к жизни в наше время перед "духовными очами" великих воссоздателей, немалое число их, вероятно, впер­вые со времени их создания, вновь были восприняты в их цельности и чистоте, став для многих людей — благодаря посредничеству своих открывателей — источником высо­ких и чистых наслаждений и средоточием новых духов­ных единений. Историки искусства, вновь пробудившие к жизни канувшие в лету художественные произведения, от­крыли для нации и мира бесценные сокровища. Это бес­корыстное открытие забытых сокровищ будет считаться в будущем одним из подлинных достижений нашей эпохи.

Приложение I

Исторические и критические замечания

к проблеме интерпретации

До сих пор самое полное и сжатое изложение рассма­триваемых здесь проблем дал Генрих Вёльфлин. Оно со­держится в его замечательном сочинении "Объяснение произведений искусства"111, занимающем лишь несколь­ко страниц.

111 Heinrich Wolfflin. Das Erklaren von Kunstwerken (1921). Leip­zig, 19402.


180 | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

Подход Вёльфлина — тот же, что и развиваемый здесь нами. Подчас он дает удивительно ясные и лаконичные формулировки того, в чем состоит суть интерпретации.

То, что Вёльфлин называет интерпретацию "объясне­нием" , — лишь различие в словесном обозначении. По су­ществу же в обоих случаях имеется в виду одно и то же. Мы предпочли бы называть объяснением те случаи, когда явления из одной области сводятся к явлениям из другой, например, произведения искусства — к одаренности той или иной расы, жизненным формам какого-либо сообще­ства и т. д.112

Вёльфлин прежде всего устанавливает, что "произведе­ние искусства вообще выявляется не в чем-то всеобщем — будь то стиль или что-нибудь еще — но только в отдель­ном произведении. Качественно определить его остается для интерпретатора проблемой из проблем".

Произведение имеет структуру: "Детали видит каж­дый, трудность состоит в видении целого". Все заключа­ется именно в видении этого целого — "системы взаимно поддерживающих и опирающихся друг на друга тонов".

"Нельзя описать формы, не высказывая при этом су­ждений о качестве. Всякое видение — это уже толко­вание."

Далее дело заключается в том, чтобы найти правиль­ную установку. "Существует только одна правильная, но множество ложных установок." (!)

И затем, нужно "в совокупности различных установок постепенно выделить формирующее ядро" (то, что мы на­звали "центром").

Правильная установка учитывает также исторический уровень.

В этой трактовке интерпретации нет ни одного момента, которого не выделили бы и мы в качестве существенного,

112 Часто практиковавшееся в течение известного времени про­тивопоставление объяснения и понимания логически некор­ректно и должно быть оставлено. "Понимание" означает пас­сивное отношение, "объяснение", как и "интерпретация", —. активное. Понимать можно как объяснение, так и интерпре­тацию, хотя это совершенно разные вещи — понять истори­ческое объяснение или же интерпретацию.


VI проблемы интерпретации | 181

кроме одного: более точного определения того, в чем по существу состоит "ядро" художественных произведений-

Искусство есть "обретение формы" — "формы для того, что до этого еще не имело формы", как это превосходно сформулировал Вёльфлин. Остается лишь вопрос, какого рода это "то, что не имело формы".

Однако выводы, сделанные Вёльфлином из всех этих положений, весьма отличаются от наших. По нашему мне­нию, они не согласуются с его собственными исходны­ми посылками и ошибочны. Осознав ошибочность какого-либо утверждения, мы не можем более разделять его, да­же если оно исходит от выдающегося человека и великого историка искусства, которому история искусства чрезвы­чайно многим обязана.

Прежде всего мстит за себя уже то обстоятельство, что Вёльфлин не проводит строгого различия между интер­претацией и объяснением. Вследствие этого его столь пло­дотворное начинание обращается в конце концов в свою полную противоположность, когда он говорит, например, о том, что интерпретация должна "ощутить всеобщее" в единичном и уникальном. Это верно именно для объяс­нения в историческом смысле, но отнюдь не для интер­претации, которая как раз должна предшествовать объяс­нению. Интерпретация же совершается только исходя из "формообразующего ядра" этого и никакого другого про­изведения.

Второй ошибкой Вёльфлина было его представление об этом ядре произведения как о чем-то формальном — если и не во всех произведениях, то, по крайней мере, в некото­рых, поскольку Вёльфлин проводит различие между про­изведениями "выразительными" и формальными по свое­му существу. Однако формальный элемент лишь вторично может определять собой произведение, характер формо­образующего ядра всегда таков, как мы его описали выше.

Наконец, интерпретацию не следует считать видением, подобно тому как и создание художественных произведе­ний не есть в первую очередь видение. Это определение слишком абстрактно. Даже если первое, с чего начинает художник, дано ему в форме "видения", дело заключа­ется в том, чтобы определить, что предстает ему в этом


– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным

Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным мы приглашаем вас активно пользоваться.. перевод с немецкого ю н попова.. rowohlt hamburg..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Электронная библиотека научной литературы по гуманитарным
дисциплинамwww.vusnet.rubiblio   Мы приглашаем Вас активно пользоваться Эл. библиотекой РГИУ. В Вашем распоряжении более 4000 полновесных текстов книг и стат

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
I история искусства как наука 11   ния в других науках, нежели методам истории искусства, применяемым на других ступенях1. Далее, к

Ц | ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
I история искусства как наука 15   кой Академией" в Германии, Фелибьен во Франции. Те­ория искусства имеет первенство перед историей. Лежа­щая в о

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
I история искусства как наука | 21   его истории... Его интерес к отдельным произведениям — в отличие от Винкельмана — был лишь косвенным,

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
I история искусства как наука 23   Начиная с Ригля история искусства снова возвращает­ся к Гегелю: искусство, как и дух, предстает как нечто становящее

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
ты, посвященные именно этому новому материалу, не бы­ли включены в этот том12. 3. История искусства в современности Развитие истории искусства как науки по своему значе

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
И история искусства на новых путях | 31   Мне представляется, однако, что этот способ рассмо­трения имеет еще более глубокое значение для совреме

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
Методы Что касается, наконец, метода истории искусства, то су­щественное новшество я вижу в тех процедурах, которые уже часто применяются, хотя еще и мало осознаны, и при­том в проц

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
Выше уже говорилось, что этот метод может быть успешно применен и к отдельному художественному про­изведению, и притом даже для решения вопроса о его возникновении. Окончательный, богатый и разрабо

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
Ш история искусства как история стиля 45   предмет, соответствующий этому понятию? Что это та­кое — "художественная воля"? По этому вопросу с

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
Ш история искусства как история стиля | 61   сти и собственной динамики должно все в большей степе­ни развиваться "оптическое" искусств

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
на вторую ступень и устанавливать свойства произведе­ний, сравнивать последние друг с другом и классифици­ровать их по их свойствам, из идентичности свойств вы­водить генетические связи (свя

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
еще только формируется. Каждый исследователь работа­ет "сам по себе". Худшее заключается в том, что выдвину­тые ad hoc* теории познания искусства объявляют эту си­туацию неизменной. Говор

К обоснованию и разработке "второй" науки об искусстве
Новое понятие произведения Среди различных предметов, которые должна исследо­вать вторая наука об искусстве, отдельные художествен­ные создания занимают особое место именно потому,

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
когда она рассматривается при "эстетической" уста­новке, и вполне определенными художественными свой­ствами лишь тогда, когда ее рассматривают при вполне определенной эстетической уста

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IV история искусства как история искусства | 83  

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IV история искусства как история искусства | 85  

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IV история искусства как история искусства | 87   Верно, что при этом вместо первоначального художе­ственного создания возникло другое; до понима

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
определенной установке, в которой виртуально концен­трируется вся историческая ситуация. И то, что может рассматриваться в качестве отдельного целостного произ­ведения, определяется опять-та

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IV история искусства как история искусства | 95   заданные этой установкой свойства. Спрашивать о дру­гих свойствах бессмысленно, это прямой путь

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
становимся таким образом независимыми от большого пла­ста теорий, без которых в противном случае едва ли смогли бы обойтись и которые особенно опасны именно потому, что лишь с трудом признаются в к

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
всех описанных здесь новых тенденциях, часто превратно понимались историками искусства старой школы в том смысле, будто теперь наука об искусстве должна стать "натуралистической". Эти под

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
V история искусства как история духа 121   Тривиальная ошибка состоит в том, что "дух эпохи" по­лагается в качестве порождающего начала этой

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
ской скульптуре и живописи". Казалось бы, для духовно-исторического рассмотрения готического собора ближай­шим исходным пунктом должна была бы стать та глу­бокая перемена, которая столь явстве

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
V история искусства как история духа I 127   произведением. Совершенство в этом мире есть асимпто­та, так что художник неизменно вновь должен нач

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
гичными духовными явлениями эпохи. Если она, напри­ мер, с помощью бесплотной спиритуальности пытается вновь оживить тело художественного произведения, ли­ шившееся вследствие формалист

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VI проблемы интерпретации 139  

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VI проблемы интерпретации 151   6. Ранг и ценность.

I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
всем этим вещам можно научить, что их можно передать и пересадить на другую почву. Критерий оформленности требует, чтобы замышленное художником было действительно "выражено&quo

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VI проблемы интерпретации | 183   видении и стремится к своему воплощению. Определить это является проблемой из проблем для интерпретатора

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
лицо привлекает лишь молодостью и своим выражением. Зато художник выделен из будничного окружения празд­ничным одеянием. Подобно тому как наряду со спокойным противопоста­влением третьего

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VII два примера интерпретации 207  

Amp;1& I ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VII два примера интерпретации | 213   полагает

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
VIII проблема истины 219   вполне в духе теории множеств, существуют целые "мно­жества" символов, которые не могут символизировать ни Христа,

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
viii проблема истины | 231   в нас и вне нас)"157. Чтобы обрести ее, нужно "дать злу выйти из состояния потаенности и рассея

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IX проблема времени | 253   мы знаем теперь и

ГАНС ЗЕДЛЬМАЙР
IX проблема времени | 255   Plonger au fond du gouffre, Enfer ou Ciel, qu'importe? Au fond de l'lnconnu pour trouver du nouveau!173

В. В. БИВИХИН
Воплощение, мир — два больших слова во главе теории искус­ства у Ганса Зедльмайра (1896-1984). Они конечно не объясняют художественную продукцию, наоборот, делают ее вдвойне загад­кой. Чего простом

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги