рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Латино-Иерусалимское королевство

Латино-Иерусалимское королевство - раздел Религия, Иерусалим: три религии - три мира   «Не Терпит Бог Людской Гордыни; Не С Теми Он, Кто Го...

 

«Не терпит Бог людской гордыни;

Не с теми он, кто говорит:

«Мы соль земли, мы столб святыни,

Мы Божий меч, мы Божий щит!»

А.С. Хомяков. «Мы род избранный…»

 

В последние десятилетия XI в. в Иерусалиме вновь сменились правители. Новые завоеватели турки‑сельджуки, среднеазиатские кочевники по происхождению, принявшие ислам, получили свое название от полулегендарного предводителя Сельджука. К 70‑м годам XI в. они захватили большинство византийских провинций в Малой Азии. Одновременно их экспансия была направлена и против египетских Фатимидов, шиитских врагов аббасидских халифов. При покровительстве багдадских властей сельджуки‑сунниты изгнали их из Сирии и Палестины. В начале 70‑х годов XI в. они завоевали Иерусалим и, подавив во второй половине этого десятилетия восстание профатимидских группировок, окончательно утвердились в нем.

Что же принесли турки‑сельджуки на иерусалимскую землю? Были ли они свирепыми варварами‑поработителями, сжигавшими и уничтожавшими все на своем пути? Или их правление способствовало превращению Иерусалима в более открытый город, освобождению исламской интеллектуальной жизни от репрессий и ограничений шиитской поры? Современные историки дают разные, порой совершенно противоположные ответы на эти вопросы. «Турецкое правление принесло процветание городу», – пишет американская исследовательница иерусалимской истории К. Армстронг. Путешественников того времени «поражали диалоги между мусульманскими учеными и зимми, в которых евреи, христиане и мусульмане сообща рассматривали многие вопросы религии и духовной жизни».[123]Американскому автору вторит российский ученый: «Сельджукам совсем не была свойственна фанатическая религиозная нетерпимость… По отношению к иноверцам сельджуки проводили ту лояльную политику, которая установилась еще во времена арабского владычества».[124]В то же время американский журналист Н. Коткер в своей книге «Земной Иерусалим» говорит: «В Иерусалиме сельджуки проявляли мало уважения к христианским святыням или к правам христианских жителей и паломников».[125]Французский историк М. Жуан‑Ламбер характеризует власть сельджуков следующим образом: «Теперь это уже не было либеральное правление Омейядов или правление Фатимидов даже со всеми их неожиданными поворотами. Власть перешла к суровой породе людей, к варварам, чье правление было холодным и жестоким».[126]озникает вопрос, почему такой короткий период в истории Иерусалима (около 25 лет) удостоился таких диаметрально противоположных оценок в литературе.

Дело в том, что Иерусалим находился на пороге нового крутого поворота в своей судьбе: приближалось время Крестовых походов. Их идеологи и более поздние апологеты крестоносного движения намеренно преувеличивали и усугубляли опасность сельджукских завоеваний для всего христианского мира, для христианских святынь и паломников. Оставленные этими авторами исторические труды и заметки о рыцарях Креста преднамеренно создавали о них представление исключительно как о благородных защитниках веры от бесчинств варваров‑мусульман. Естественно, что современные историки не избежали влияния этих источников.

Конечно, зимми и при сельджуках считались людьми второго сорта. По‑прежнему они должны были платить обязательную подушную подать – джизью, а с направлявшихся в святые места паломников взималась немалая мзда. Конечно, благочестивое путешествие в Святую Землю могло стоить западноевропейскому христианину не только кошелька, но и жизни. Ведь в XI в. паломники добирались до заветных святынь не на комфортабельных «боингах» и «Дугласах», а на небольших парусных судах, на которых при их скромных размерах (33х12х12 м) могло размещаться до тысячи человек.[127]Встречали их в Палестине отнюдь не нынешние всезнающие гиды, а чужая враждебная среда.

И все же при сельджуках в Иерусалиме продолжали функционировать все христианские церкви и благотворительные заведения, в частности, гостиницы и госпиталь, построенные и содержавшиеся на средства купцов из итальянского торгового города Амальфи. Сельджуки не предпринимали каких‑либо особых репрессивных мер ни против греко‑ортодоксального духовенства, ни против христиан других восточных исповеданий, в отличие, кстати, от крестоносцев, лишивших своих восточных единоверцев многих прав и владений. Что же касается жестокости и кровожадности сельджуков, то в Иерусалиме они были направлены прежде всего против сторонников Фатимидов, поднявших мятеж против властей в 1077 г. Беспощадно карались не только противники‑мусульмане, но и евреи, проявлявшие лояльность к Фатимидам. Спасаясь от преследований, еврейская община перебралась в этот период из неспокойного Иерусалима в отдаленный тихий Тир.

В целом, в период сельджукского правления Иерусалим превратился в один из самых зажиточных городов Палестины и даже перехватил первенство у Рамлы, бывшей центральным городом при арабах, но так и не сумевшей оправиться после землетрясения 1033 г. Иерусалим же, обнесенный новыми стенами, с прекрасными восстановленными зданиями и интенсивной духовной жизнью становился международным центром. Сюда стекались путешественники, ученые и паломники из мусульманского мира, не прекращался поток христиан, желавших поклониться святым местам.

Западная Европа XI в. хорошо знала дорогу в Иерусалим: путешествие в Святую Землю совершали и благочестивые монахи, и простые люди, и знатные сеньоры. Для одних паломничество являлось сугубо религиозным предприятием, осуществлявшимся в целях духовного очищения и покаяния. Другие руководствовались более меркантильными мотивами приобретения престижных святых реликвий или просто предметов роскоши на Востоке. В порубежном 1000 г. Иерусалим испытал настоящее нашествие паломников, приезжавших из Италии, Галлии, Венгрии, Германии, чтобы стать свидетелями апокалиптических событий конца тысячелетия, предрекаемых в Откровении от Иоанна Богослова.[128]

Во второй половине XI в. Византии удалось ликвидировать мусульманские опорные пункты в Восточном Средиземноморье, занимавшиеся пиратством, и это вновь стимулировало приток паломников, пользовавшихся морским путем. Только одна группа паломников, прибывших в Святую Землю в 1064 г., состояла из семи тысяч человек[129]Мы не знаем, сколько таких групп приезжало в Иерусалим ежемесячно, ежегодно, но ясно одно: паломничество приобрело такой размах, что стало общественным явлением, идейно и практически подготовившим почву для крестовых походов. Преодолевая нелегкий путь в Палестину, западноевропейцы осваивали дороги, ведущие на Восток, знакомились с непривычным укладом жизни, традициями восточных народов, и, что немаловажно, собственными глазами удостоверялись в богатстве заморских земель. Рассказы паломников, иногда, может быть, с излишними преувеличениями рисовавшие роскошь и великолепие восточных владык, оказывались в средневековой Европе за отсутствием другой достоверной информации лучшей рекламой для желающих совершить опасное путешествие. Множество обездоленного люда от голодных и нищих крестьян до знатных, но обедневших феодалов устремляли взгляды на Восток в надежде на быстрое обогащение.

Паломничество являлось выражением неистового религиозного угара, охватившего Западную Европу и всячески поощрявшегося церковью. Когда политические цели папства потребовали организации завоевательной кампании на Востоке, церкви без труда удалось канализировать экзальтированную религиозность народа в русло священной войны за освобождение христианских святынь от неверных. В 1095 г. прозвучало знаменитое Клермонское послание Папы Урбана II, в котором он призвал западных христиан выступить походом в Святую Землю. «Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите ее себе!»[130]Он не скупился на обещания отпущения грехов «борцам за веру» и вечного блаженства на небесах тем, кто падет в боях с неверными. Но особое впечатление произвели его слова о земных благах, которые ожидают самого несчастного бедняка в Земле обетованной. Бесчисленные массы народа ответили на призыв своего верховного пастыря словами: «Так хочет Бог!». Это восклицание стало воинственным кличем крестоносцев, поддерживавшим их во всех тяжелых испытаниях, на которые обрекал их всехристианнейший понтифик.

За призывом к священной войне стояла вынашиваемая Святым престолом на протяжении десятилетий идея господства Рима над всем христианским миром. Длившиеся уже не одно столетие доктринальные распри между восточной и западной церквами привели к окончательному расколу в 1054 г., когда Папа и Константинопольский патриарх предали друг друга анафеме. Подлинные замыслы похода на Восток предполагали расширение сферы влияния католицизма, насильственную ликвидацию самостоятельности Греко‑православной церкви и овладение ее богатствами. Тяжелое положение Византии облегчало достижение этих целей. Ослабленная внутренними распрями, зажатая в кольцо внешних врагов наследница Римской империи вынуждена была обратиться за помощью к западным государям и князьям. Император Алексей I Комнин, рассчитывавший на подмогу в виде нескольких отрядов наемников, навлек на свою голову огромные армии полуголодных, агрессивных пришельцев, использовавших Констинатинополь как плацдарм для дальнейшего продвижения на Восток.

Направляя рыцарскую агрессию на Восток, папство рассчитывало несколько стабилизировать ситуацию в Западной Европе, которую в XI в. буквально захлестнули феодальные междоусобицы, угрожавшие и крупным земельным собственникам‑дворянам и владениям самой церкви. Вместе с рыцарством на святые подвиги отправлялись массы неимущей бедноты, избавляя Европу от армии неприкаянных, озлобленных людей, составляющих взрывоопасный потенциал во все времена и при любых правителях. Мало кому из них посчастливилось вернуться обратно.

Не только жажда наживы, но и корыстные интересы руководили этими людьми, выжигавшими крест на своем теле, прикреплявшими его к своей одежде. В общем, все историки единодушно отмечают, что в Крестовых походах воплотилось представление средневекового человека о Боге как о высшем сеньоре. Рыцари Христа, сами воины от рождения, видели в Христе прежде всего воина, а не пастыря, как ранние христиане, и они шли защищать своего господина в последнем апокалиптическом сражении против сил зла. Таким образом, религиозный пафос скрывал земные, захватнические цели похода, и крестоносцы считали себя воинством Христовым, призванным совершить подвиг спасения святынь во имя высшей цели собственного духовного очищения и спасения своей души. За столь высокую жертвенность полагалось вознаграждение. И тут церковь умело использовала насаждавшееся ею учение о небесном Иерусалиме, Святом граде Божьем, достижение которого провозглашалось высшей целью любого истинного христианина. Темному, неграмотному средневековому воину, не слишком разбиравшемуся в тонкостях теософских построений, было невдомек, что между категорией небесного Иерусалима и земным городом в Палестине есть большая разница. Так что небесная награда, обещанная церковью за праведную жизнь, идентифицировалась с земным Иерусалимом. И вот уже неискушенному воображению рисовался город из чистого золота со стенами, выложенными драгоценными камнями, такой, как он описан в Откровении ап. Иоанна Богослова и каким его часто изображали средневековые живописцы в Европе. У крестоносцев не было сомнений, что эти богатства должны принадлежать им как защитникам веры Христовой. Иерусалим, таким образом, играл ключевую роль в идеологии крестоносцев, он был целью и символом Первого крестового похода.

В течение двух лет после призыва Урбана II через Константинополь в Малую Азию было переправлено огромное крестоносное войско – историки называют цифры от 60 тыс. до 100 тыс. человек. Основная масса крестоносцев происходила из областей Северной Франции, поэтому и основанные ими на Ближнем Востоке государства нередко называют государствами франков. Но среди «воинов Христовых» были выходцы и из Фландрии, Англии, из немецких земель, из Норманнского королевства в Южной Италии.

Весной 1097 г. через Босфор переправилось большое феодальное ополчение из Лотарингии, которое возглавлял герцог Нижней Лотарингии Готфрид Бульонский, будущий первый правитель Иерусалимского королевства. С ним вместе в поход отправились его младший брат Бодуэн и двоюродный брат Бодуэн ле Бург. Каждому из них в свое время суждено будет занимать иерусалимский трон. А пока этим знатным рыцарям, ведущим свою родословную от французской династии Каролингов, пришлось распродать свои имения и другую собственность, чтобы собрать средства для своего похода. Готфрид даже заложил родовой замок в Арденнах.

Путь Готфрида на Святую Землю был отмечен рядом вех, весьма характерных для продвижения крестоносцев по Европе. Его воины были воспитаны церковью в духе ненависти к евреям‑богоубийцам, презирали их за занятия ростовщичеством. Поэтому по пути они не преминули обобрать евреев Кёльна и Майнца, хотя проявили при этом меньше жестокости, чем крестоносцы‑погромщики, учинившие страшную резню евреев в прирейнских областях в мае–июле 1096 г.

Армии крестоносцев, как правило, наносили большой ущерб европейским территориям, по которым они проходили, поэтому венгерский король не пожелал пропустить войско Готфрида через свои земли, только что разграбленные крестьянскими отрядами, шедшими на Восток. Только оставив своего брата заложником у венгров, герцог Лотарингский смог пройти через венгерские владения.

Добравшись до Константинополя, Готфрид предстал перед василевсом Алексеем I, который потребовал от него, как одного из вождей крестоносцев, принесения вассальной присяги. Византийский император рассчитывал таким образом вернуть себе хоть часть своих азиатских владений, которые будут отвоеваны его латинскими союзниками у сельджуков. Но Готфрид ответил отказом, и тогда византийским войскам был отдан приказ атаковать его лагерь. Под «союзническим» обстрелом крестоносцы получили хороший урок, и Готфрид Бульонский вынужден был уступить. Никто ведь не предполагал, что он станет королем иерусалимским, а по договоренности между Константинополем и Римом Святая Земля и Святой город должны были перейти под власть Папы.

Из многотысячной армии крестоносцев, собиравшихся в Константинополе, до Иерусалима добралась лишь десятая часть. Люди гибли в тяжелых сражениях с мусульманами, не выдерживали непривычно жаркого климата, их уносили болезни и голод. Некоторые, не вынеся тягот, возвращались обратно в Европу, другие, отколовшись от основной армии, становились на тропу «одиноких волков». Младший брат Готфрида Бодуэн Булонский с небольшим отрядом рыцарей направил свои стопы на юго‑восток, к Евфрату. Хитростью он сумел овладеть богатым армянским городом Эдессой и создал первое государство крестоносцев – Графство Эдесское.

Особенно большие потери понесли «рыцари Христовы» во время осады Антиохии: каждый седьмой погиб от голода, а половина войска дезертировала.[131]И все же Антиохия ценой невероятных усилий была взята в июне 1098 г. Вместе с другими серьезными победами, одержанными над сельджуками в 1097–1098 гг., это открывало крестоносцам дорогу в Сирию и Палестину, к вожделенной цели похода – Иерусалиму.

Двумя колоннами продвигалось «воинство Христово» к Иерусалиму, одна во главе с Готфридом Бульонским шла вдоль побережья, другая, предводительствуемая Раймундом Тулузским, – по внутренней палестинской территории. Впервые панорама Святого города открылась крестоносцам с горы к северу от Иерусалима, которую они назвали Монтжуа (в переводе с французского гора Радости). Ее вершина и теперь выделяется в окружающем город пейзаже благодаря возвышающемуся на ней мавзолею с минаретом, который мусульмане и иудеи чтут как могилу пророка Самуила. Тогда, в июне 1099 г., воинственные защитники веры Христовой впали в полный экстаз, устремившись к благословенному городу, который они должны были возвратить христианству. Крестоносцам казалось, что в награду за их священную миссию ворота Иерусалима должны тотчас же распахнуться перед ними, но действительность оказалась куда суровее. Перед ними предстал хорошо укрепленный город, заранее подготовившийся к осаде.

В 1098 г. Иерусалим вновь перешел от сельджуков к египетским Фатимидам после распада недолговечной Сельджукской империи. Когда крестоносцы подошли к городу, над ним реяли египетские флаги, а армия защитников численностью около 1000 человек, состояла из наемников с Аравийского полуострова и из Судана. Крестоносцы называли их «эфиопами». Комендант позаботился о том, чтобы снабдить город запасами воды и продовольствия, привести в порядок все оборонительные сооружения. В то же время власти распорядились вывести из строя все водные источники в иерусалимской округе, отогнать скот в отдаленные районы. Из Иерусалима были изгнаны все жители‑христиане, которые считались потенциальными пособниками врага.

Войско крестоносцев, не имевшее большого опыта в штурме каменных стен городов Востока, оказалось в затруднительном положении. Правда, большим преимуществом завоевателей было их численное превосходство над противником: 12–13 тыс. крестоносцев все же дошли до священного города. Когда ни молитвы, ни пост, ни крестный ход вокруг Иерусалима не помогли «рыцарям Христовым», они перешли к более прагматичной тактике. С помощью генуэзских купцов, прибывших в Яффу и привезших из Европы необходимые материалы, были построены стенобитные машины. Основная часть войска перегруппировалась к северной стене, откуда еще Тит штурмовал Иерусалим в 70 г., и 15 июля 1099 г. через месяц после начала осады солдаты Готфрида Бульонского ворвались через одну из пробоин в стене на Храмовую гору. Кровавая бойня, устроенная крестоносцами в Иерусалиме, сравнима только с жутким истреблением мятежных иудеев римскими легионерами десятью столетиями ранее. За три года Крестового похода жители Востока уже немало пострадали от их необузданной жестокости и неуемной алчности. Уже была разграблена и залита кровью Антиохия, однако то, что произошло в Иерусалиме, на современном языке мы бы назвали геноцидом. Западные хронисты с упоением описывают доблесть «спасителей Гроба Господня», убивавших «столько мужчин и женщин, сколько хотели».[132]Разнятся в их свидетельствах только страшные подробности бесчинств и надругательств, творившихся во имя веры Христовой. Некоторые историки считают, что число погибших составило не менее 30 тыс., в арабских источниках приводится цифра в 70–100 тыс. человек, убитых только на Храмовой горе. Пострадали не только «ненавистные сарацины», но и евреи, вернувшиеся в Иерусалим с восстановлением фатимидского правления.

В городе начался стихийный захват собственности. Тот, кто первым врывался в опустевший дом, становился его владельцем и хозяином всего имущества, находившегося в нем. Над дверью приобретенного таким образом владения вывешивался щит нового хозяина. Не обошлось и без скандалов. Неустрашимый рыцарь Танкред, один из предводителей крестоносцев, был уличен в краже золотых светильников из часовни Голгофы. Богобоязненные собратья заставили его вернуть священное церковное добро. Наконец, когда уже некого было убивать, крестоносцы отмылись от крови и с торжественными песнопениями и молитвами на устах, со слезами радости на глазах направились к храму, где хранился Гроб Господень.

С завоеванием Иерусалима сразу же встал вопрос о том, кто будет управлять Святым городом. Рим предлагал установить в Иерусалиме теократическое правление и осуществлять его был избран архиепископ Даимберт из Пизы, властный и хитрый человек. Однако рыцари‑вожди крестоносцев имели на этот счет собственное мнение. Не зря они проделали тяжелый путь длиною в три года от своих европейских очагов через Константинополь и малоазиатские горы и равнины, не напрасно терпели лишения и подвергались всевозможным опасностям. Пять недель они штурмовали Иерусалим и уничтожали «безбожных сарацинов». Теперь они жаждали награды, которая была обещана победителям. В конце концов между церковью и рыцарством был достигнут компромисс: формально Иерусалим отдавался под власть патриарха, но фактически его правителем становился избранный предводителями крестоносцев государь. В таком нечетком разделении властей изначально была заложена конфликтность, вылившаяся в постоянные столкновения между иерусалимскими баронами и посланцами Святого престола. Так, ставший первым латинским патриархом Даимберт Пизанский четырежды смещался и восстанавливался в своей должности. С 1112 г. под полную юрисдикцию патриарха был передан христианский, или Патриарший, квартал, примерно четвертая часть города. Католическая церковь получила в Латино‑Иерусалимском королевстве огромные поместья, отобранные у мусульманского духовенства и у восточнохристианских церквей, в ее пользу была введена неизвестная ранее в восточносредиземноморских странах десятина. Католические иерархи стали влиятельной частью феодалов на Востоке, но политическая власть все же оказалась сосредоточенной в руках светских правителей.

Первым иерусалимским правителем стал Готфрид Бульонской. Он отказался принять титул короля и золотую корону в городе, где Спаситель был коронован терновым венцом. В храме Рождества в Вифлееме ему был присвоен титул защитника Гроба Господня. Все следующие семь иерусалимских королей состояли с ним в той или иной степени родства и составили Арденнско‑Анжуйскую династию, правившую Иерусалимским королевством почти 90 лет. Не успев ничем особенно прославиться в своем новом качестве, Готфрид умер ровно через год после захвата Иерусалима крестоносцами. На престол был призван его брат граф Бодуэн Эдесский, оказавшийся менее щепетильным в вопросе выбора титула и более жестким в отношениях с церковью. В конце 1100 г. он короновался в Вифлееме и, не желая признавать никаких политических претензий духовенства, официально заявил о своем титуле так: «Я, Бодуэн, получивший Иерусалимское королевство по воле Божьей».[133]

Бодуэн, правивший Иерусалимом 18 лет, а затем и его преемники вели непрерывные войны за расширение своих владений. К середине XII в. Латино‑Иерусалимское королевство по своим очертаниям очень напоминало государство, созданное на заре иудейской истории царем Давидом. На западе его естественной границей являлось средиземноморское побережье от Газы на юге до пределов Триполийского графства на севере. Восточная граница начиналась у Ливанских гор и через Заиорданье спускалась до порта Эйлат на Красном море.

В обширных владениях иерусалимских королей жизнь, однако, была неспокойной. По свидетельству игумена Даниила, одного из первых русских паломников, записки которого о «хождении» в Святую Землю в 1104–1107 гг. дошли до наших дней, добраться до большинства святых мест верующие могли лишь с большими предосторожностями. Куда бы ни лежал его путь – к Иордану, в Хеврон или Вифлеем – он говорит о том, что «путь очень тяжек и страшен», «на дорогах много разбоя», в горах на странников нападают сарацины, грабят и убивают их.[134]Для того, чтобы попасть в Галилею, русскому монаху пришлось обратиться к «иерусалимскому князю Балдуину» с просьбой разрешить ему присоединиться к его войску, выступавшему на войну к Дамаску и следовавшему мимо Тивериадского озера. Король, судя по описаниям Даниила, проявлял к нему большую благосклонность. Вместе с войсками крестоносцев русский монах дошел до верховий Иордана и под их прикрытием имел возможность без страха и боязни побродить около Тивериадского озера, осмотреть места, где «Христос ходил своими ногами».[135]

Помимо постоянной угрозы, исходившей от мусульманского окружения, государство крестоносцев жило под прессом неиссякаемых межфеодальных конфликтов. Различные группировки сеньоров объединялись в союзы для совместной борьбы с королевской властью либо вступали в ожесточенные схватки между собой, привлекая на свою сторону видных церковных иерархов или представителей купеческих кланов Генуи, Венеции, Пизы. Мятежи и феодальные распри сопровождались заговорами и придворными интригами в борьбе за власть. Для того чтобы управлять этим неустойчивым, легко воспламеняющимся сообществом, король должен был помимо прочего иметь прочные позиции в столице, в Святом городе, обладание которым и было, в конце концов, смыслом существования всего королевства.

После жестокой резни, устроенной крестоносцами в дни взятия города, Иерусалим опустел. Местное население было частью перебито, частью бежало, спасаясь от жестоких пришельцев. Сами же завоеватели не слишком стремились осесть в городе своей мечты. Их больше привлекали богатые прибрежные города, где проще было сколотить состояние, чем в далеком от торговых путей Иерусалиме. Многие «рыцари Христовы», считая, что с завоеванием Иерусалима их священная миссия завершена, возвращались на родину. Бодуэн I предпринял попытку предотвратить исход из Иерусалима крестоносцев, заполучивших здесь какую‑то собственность. В соответствии с принятым им законом любой дом переходил в собственность того, кто прожил в нем год и один день. Таким образом, тому, кто по тем или иным причинам надолго отлучался из Иерусалима, грозила потеря недвижимости, приобретенной во время войны. Горожане – мелкие ремесленники и торговцы, закрепленные за своей собственностью, составили ядро населения восточной столицы франков.

К середине XII в. ее нормальный ритм жизни был восстановлен. В городе проживало не менее 30 тыс. человек, и, судя по свидетельствам очевидцев, это были в основном западные христиане, хотя и представителям восточных вероисповеданий не возбранялось селиться в Иерусалиме. Паломник Джон из Вюрцбурга оставил интересное описание пестрого этнорелигиозного населения той поры: «…там были греки, болгары, латиняне, германцы, венгры, шотландцы, наварцы, бретонцы, англичане, франки, рутинцы, богемцы, грузины, армяне, яковиты, сирийцы, несториане, индийцы, марониты и многие другие, перечисление которых заняло бы слишком много места».[136]

Особой благосклонностью латинских властей пользовалась армянская община. Этому способствовали тесные политические связи между Латино‑Иерусалимским королевством и Армянским государством, а также узы кровного родства. Бодуэн I привез в Иерусалим из Эдессы жену – армянку Арду, которую, правда, уже в 1104 г. отправил в монастырь. А вот его преемник Бодуэн II, женатый на армянской принцессе Морфии, имел от нее четырех дочерей, старшая из которых Мелисенда стала королевой Иерусалимского государства в 1130 г. В церкви Успения Божьей Матери под Масличной горой до сих пор сохранилась часовня, построенная над ее усыпальницей. Королевская семья поэтому оказывала особое покровительство армянам‑монофизитам, высокопоставленные армянские паломники были нередкими гостями в Святом городе, одаривая его богатыми подношениями.

Бодуэн I разрешил вернуться в Иерусалим арабоязычным христианам, которых крестоносцы называли сирийцами. Во время осады многие из них бежали в Заиорданье. Теперь им отдавали пустовавшие дома евреев в северо‑восточной части города, бывшие владельцы которых были перебиты или изгнаны «христолюбивыми пришельцами». Эта часть города стала называться сирийским кварталом.

В то же время египетские христиане – копты – при крестоносцах полностью отказались от паломничества в Иерусалим. Они опасались притеснений и просто физических расправ со стороны пришедших из Европы необузданных единоверцев. Восточные христиане, говорившие на арабском языке, похожие на мусульман и по внешнему виду и по образу жизни, были чужды пришедшим с Запада, из европейской цивилизации приверженцам Христа. Часто они становились жертвами грабежей и насилия со стороны «защитников Гроба Господня», и многие из них вспоминали с сожалением о временах исламского господства, когда им было обеспечено сравнительно безопасное существование. Франки, даже научившись позже отличать христиан от мусульман, не переставали считать своих восточных собратьев не менее подозрительными элементами, чем «неверных».

В свое время восточные христиане с большой надеждой ожидали прихода крестоносного войска. Армянский историк Матфей из Эдессы писал в самом начале Крестовых походов: «Сам Господь вложил оружие в руки франков, чтобы победить турок. Они пришли, чтобы разбить оковы, опутавшие христианство, чтобы освободить святой град Иерусалим от ига неверных и отобрать у мусульман силой благоговейный гроб, в который был положен Господь».[137]Но вместо ожидаемого избавления от мусульманских притеснений власть крестоносцев обернулась для восточных христиан чуть ли не худшими гонениями, чем при арабах. Для франков‑католиков православные греки и несторианцы, грегориане и марониты – все были полуеретиками, которых следовало лишить права распоряжаться христианскими святынями. Все началось с того, что греко‑византийские священники были изгнаны из церкви Анастасис и им, как и другим восточным христианам, было запрещено служить литургию в иерусалимских церквах. В ответ греки отказались открыть пришлым «братьям во Христе» тайник, где накануне осады Иерусалима были спрятаны главные христианские реликвии, включая Святой Крест. Только после мучительных пыток греческие священнослужители сдались. Однако они открыли латинянам далеко не все свои тайны.

На Пасху 1101 г. произошел большой конфуз, не на шутку встревоживший католиков: благодатный огонь не возгорелся в положенное время у усыпальницы Христовой. Конечно, все увидели в этом знак свыше, предупреждение завоевателям, слишком далеко зашедшим в преследовании единоверцев. Тогда патриарх Даимберт предложил всем христианам вместе обратиться с молитвой к Всевышнему. Греки, армяне, копты, грузины, сирийцы – все приняли участие в общей с католиками молитве, продолжавшейся всю ночь, и к утру было объявлено, что Божественный огонь возгорелся в двух лампадах у Гроба Господня. Незамедлительно местным христианам возвратили их храмы и монастыри. С тех пор на протяжении всего существования Латино‑Иерусалимского королевства высшие должности в церковной иерархии занимали католики, но в храме Гроба Господня был восстановлен греческий причт в составе настоятеля, дьякона, псаломщика, чтеца. Отголоски этой распри звучат в записках игумена Даниила. Описывая пасхальную церемонию в храме Гроба Господня, он замечает, что согласно обычаю на самом Гробе Господнем разрешается ставить только «кадило греческое и монастыря Саввы» (православного монастыря). Ему как гостю из далекой Русской земли также было дозволено поставить свое кадило на священное ложе. «Благодатью Божьей тогда зажгли все эти три кадила. А католические кадила были повешены вверху, и ни одно из них не возгорелось», – не без ехидства отмечает русский монах.[138]

Один из первых франкских указов касался мусульман и иудеев: им было запрещено проживать и вообще появляться в Иерусалиме. Однако уже по прошествии двух десятилетий при Бодуэне II эти ограничения перестали соблюдать слишком строго. Мусульманам разрешалось привозить в город продукты и другие товары и оставаться в нем на некоторое время. Известный еврейский путешественник Бенжамен из Туделы, побывавший в Иерусалиме уже к концу правления крестоносцев, обнаружил даже трех евреев‑красильщиков, постоянно живших недалеко от королевского дворца.

Мусульманам так же как и евреям, разрешалось приходить в Иерусалим для поклонения святыням. В мечетях, преобразованных крестоносцами в церкви, они могли совершать молитвы, а особо почетные мусульманские гости допускались даже на Храмовую гору. Один из сирийских дипломатов, принц Усама, культурный, образованный человек, питавший симпатии к франкам, был однажды приглашен для молитвы в мечеть Аль‑Акса, которая стала христианским храмом. По его рассказу, когда он совершал свою молитву, обратившись в сторону Мекки, в помещение ворвался солдат‑католик, схватил его под руки и насильно повернул лицом на восток со словами: «Вот так надо молиться!». Так повторялось несколько раз, пока франки‑друзья принца не пришли ему на помощь. Они объяснили, что его обидчик только недавно прибыл из Европы и не представлял себе, что молиться можно как‑то иначе, чем обратившись на восток. Эта история вполне красноречиво свидетельствует о том, насколько многолетнее существование бок о бок с мусульманами способствовало смягчению изначальной необузданной нетерпимости крестоносцев к чужой вере, учило их уважать чужие обычаи.

Западноевропейские пришельцы составляли незначительное меньшинство населения Ближнего Востока (по некоторым подсчетам, численность франков на Востоке в XII в. не превышала 100–120 тыс. человек).[139]Естественно, они не могла жить в полной изоляции от окружавшего их густонаселенного восточного мира. Прожившие на Востоке франки и их потомки перенимали традиции и бытовые привычки греко‑византийского и арабского населения, более развитого в культурном отношении. Они научились пользоваться банями, о которых в Европе в то время почти ничего не было известно, носить тонкую, мягкую одежду вместо груботканой европейской, ублажать себя изысканными, приправленными восточными пряностями блюдами вместо незамысловатой деревенской пищи, принятой в их родных краях. Строгому европейскому паломнику такой образ жизни казался чересчур изнеженным и даже упадочным.

Со временем в Иерусалимском королевстве нередким явлением стали смешанные браки между христианами и мусульманами. Некоторые из подобных брачных церемоний проводились самим Иерусалимским патриархом, что вызывало резкое недовольство Рима. Однако запретить такое межрелигиозное смешение уже не мог никто. До сих пор среди палестинских арабов встречаются голубоглазые, светловолосые люди, которых в шутку называют крестоносцами.

Кроме такого своеобразного генетического наследия франки оставили немало других свидетельств своего пребывания в Иерусалиме. Они пришли в город, уже хорошо освоенный и обжитый христианством. Им не нужно было утруждать себя поисками святых мест и учреждением священных традиций и ритуалов. За восемь предыдущих веков в Иерусалиме сложилась своя священная топография, в которой были отражены все до мелочей подробности Священного Писания и устных преданий. Но многие византийские храмы и часовни к моменту появления в городе крестоносцев находились в плачевном состоянии либо были полностью разрушены в результате войн и стихийных бедствий. Византия, растерявшая былое могущество, обессиленная многовековым натиском мусульман, уже не имела возможностей субсидировать святые места с безоглядной расточительностью, как во времена своего расцвета. Перед папскими рыцарями в Иерусалиме открывалась большая строительная площадка. Восточные сеньоры, находясь под впечатлением небывалого градостроительного бума, охватившего Европу в XII в., принялись перестраивать святую столицу, в которой слишком ощутим был аромат Востока, по своему вкусу, в более привычном для выходца из северных широт стиле. В первую очередь, они взялись за грандиозную реконструкцию всего комплекса, связанного с Распятием, погребением и Воскресением Христа.

Главным и существенным в замысле крестоносцев было объединение этих святынь под одной крышей. Сохранив без изменений архитектуру ротонды над Кувуклией, они пристроили к ней пышное здание в романском стиле, распространенном в те годы в Европе. Над пространством, которое у византийцев было отведено под так называемый святой сад, был возведен трансепт[140]и хоры с алтарем в восточной части. Причем строители благородно попытались сохранить некоторые детали предшествующей постройки и не стали разрушать северную часть колоннады Мономаха, обрамлявшей внутренний сад, а пристроили опорную колоннаду свода рядом со старым портиком. Получилось довольно невразумительное сооружение мрачного вида: разностильные колонны жмутся одна к другой в темной галерее, создавая впечатление заброшенного хранилища архитектурных обломков прошлого. Галерея Константина – так эта часть храма называется сегодня – вызывает особенно большое недоумение после строго возвышенной простоты ротонды и трогательной величавости мавзолея Кувуклии (в переводе с греческого – покой, опочивальня).

До наших дней сохранились от крестоносцев фасад храма и дворик перед ним, часовни по обе стороны двора и колокольня слева у входа. Арочные дверные и оконные проемы фасада, украшенные изящной резьбой по камню, вот уже более 800 лет предстают перед глазами паломников в своей лаконичной средневековой красе. По мнению специалистов, крестоносцы использовали в портальной части фрагменты гораздо более ранних построек, стоявших на этом месте, например, римского храма Афродиты. К сожалению, не сохранились колонны византийского происхождения, украшавшие когда‑то лестничный пролет, спускающийся во дворик. Давным‑давно, при Салах‑ад‑Дине – победителе крестоносцев – замурована правая входная дверь храма. С XVI в. не встречается упоминаний о внешнем входе в часовню Голгофы, и теперь ее крутые ступени приобрели новое функциональное значение: они служат удобным подиумом для коллективных фотографий туристических групп. Православные паломники испытывают особое благоговение перед этим местом, которое традиционно связано с легендой о Марии Египетской, блуднице, не допущенной Божественной силой внутрь храма в праздник Воздвижения Креста Господня. Покаявшись и проведя много лет в отшельничестве в Иудейской пустыне, она стала одной из самых почитаемых православных святых.

Нет больше в храме могилы предводителя крестоносцев Готфрида Бульонского, «завоевавшего всю эту страну для христианской религии». Убраны из храма и останки Бодуэна I – «второго Иуды Маккавея», как значилось в эпитафии, составленной ярыми преследователями и притеснителями евреев.[141]Таковы парадоксы иерусалимской истории, в которой героическое прошлое презренных врагов запросто осваивается и присваивается последующими завоевателями, где храмы и святилища чужой религии становятся местами поклонения для тех, кто только что истреблял их прежних владельцев за «неправильную» веру.

Новый храм, построенный крестоносцами, был освящен в 1149 г. к 50‑летию взятия ими Святого города. Константинова церковь с радостным названием Анастасис, построенная в память о триумфе Воскресения, была переименована папскими «рыцарями смерти», исполненными мрачных мистических предрассудков, в церковь Гроба Господня. Это была уже третья реконструкция главного христианского памятника со времени его постройки в начале IV в. Константином Великим: первый раз храм восстанавливался после персидского нашествия в начале VII в., а второй раз незадолго до взятия Иерусалима крестоносцами, в середине XI в. после варварского его разрушения по приказу халифа Хакима. Это была и последняя фундаментальная перестройка. По крайней мере, на сегодняшний день храм Гроба Господня сохраняет тот облик, который ему придали восемь с половиной столетий назад «рыцари Христовы». И этим далеко не исчерпывается наследие эпохи. В тот короткий миг иерусалимской истории, когда крестоносцы были хозяевами на Святой Земле, они создали новый профиль города, до сих пор хранящий черты сурового, но не лишенного изящества вкуса и стиля раннефеодальной христианской Европы.

Характерной для эпохи крестоносцев постройкой было небольшое шатровое сооружение на Храмовой горе, купольный свод которого опирался на круговую арочную колоннаду. По внешнему виду его можно было принять за беседку, если бы не те священные культовые функции, ради которых оно строилось. Такой маленький храм служил, по всей видимости, баптистерием[142]при «Куполе скалы», превращенном крестоносцами в церковь. Давно уже эта часовня стала мусульманским «Куполом Вознесения», отмечающим место, где Мухаммед молился перед своим восхождением на свидание с Аллахом. Давно уже перекрыты стенами пролеты между колоннами, но в их стройной тонкости и характерной резьбе капителей, в маленьком шатровом украшении, венчающем купол и в миниатюре повторяющем форму всего строения, безошибочно распознается рука западноевропейских мастеров, приведенных в Иерусалим крестоносцами.

Похожее сооружение было построено в эту эпоху на Масличной горе, на руинах византийской церкви, с древности отмечавшей столь дорогое христианскому сердцу место Вознесения Христа. Со времен Салах‑ад‑Дина хранителями святыни являются мусульмане, которые так же как и христиане чтут здесь вознесшегося пророка Ису. И хотя во всех путеводителях это место значится как церковь Вознесения, ничего напоминающего христианский храм вы здесь не найдете. На обнесенной каменной стеной поляне стоит купольное восьмигранное сооружение, по своей архитектуре напоминающее «Купол скалы», но в уменьшенном и упрощенном варианте. Первоначальный замысел строителей угадывается только по арочным пролетам, покоящимся на изящных колоннах, которые оказались как бы вделанными, вмурованными в стену в результате более поздней перестройки. Беседочный храм крестоносцев, как и ротонда над Гробом Господним в ранние эпохи, имел купол, открытый в небо, олицетворявший собой путь Вознесения Господа от земного к небесному. Теперь свод сплошной, но внутри по‑прежнему, как и в византийские времена, как и в эпоху крестоносцев, на камне хранится отпечаток стопы Христовой, окруженный мраморной рамкой. Пожалуй, в Иерусалиме нет другого храма, который был бы настолько лаконичен и безыскусен в передаче духа святости. «Владельцами» храма, его хранителями являются мусульмане, поэтому нет здесь ни золочено‑драгоценного убранства православной церкви, ни архитектурной изысканности католического собора. Только переплетение воздушной колоннады крестоносцев с более поздними грубыми стенами как будто символизирует собой соприкосновение в этой точке возвышенно‑духовного с грубо‑материальным, встречу небесных сфер с земным бытием. На фоне ничем не заполненного внутреннего пространства особенно трогательно выделяется священная реликвия – след Божественной стопы в обрамлении всего нескольких горящих свечей. Русские православные дали храму ласково‑домашнее название «Стопочка».

У подножья Масличной горы другой храм напоминает о присутствии в Иерусалиме крестоносцев. Церковь Успения Божьей Матери с ее типично романским фасадом является лишь отдаленным отголоском безвозвратно утерянного сооружения времен крестоносцев, построенного ими взамен византийской церкви над усыпальницей Девы Марии. Похожая на склеп, почти ушедшая под землю церковь была некогда нижней, криптовой частью более просторного, возвышавшегося над ней храма. Верхняя церковь сгинула во времени, а вот нижняя ее часть со священным погребальным ложем сохранилась до сих пор. Правда, сам факт Успения Богородицы именно в Иерусалиме не является неоспоримым в Священной истории. По некоторым апокрифическим источникам, Святая Дева вместе с опекавшим ее апостолом Иоанном в конце своей жизни проживала в Эфесе, где скончалась и была погребена.[143]Ни иерусалимская, ни эфесская версии не имеют каких‑либо основательных подтверждений. Тем не менее, церковь в Кедронской долине является одним из наиболее почитаемых мест на пути паломников, причем не только христианских, но и мусульманских. Странно видеть в этом храме, украшенном в соответствии с традициями православных греков и армян – его нынешних хранителей – многочисленными лампадами и иконами, мужчин и женщин в длинных белых одеяниях явно не христианского покроя, трепетно приникающих к священному ложу. Это паломники‑мусульмане приехали поклониться деве Марйам, не раз упоминаемой в Коране. Может быть, иерусалимская традиция, связанная с Успением и погребением Девы Марии, преобладает над эфесской именно благодаря преданности ей мусульман.

Недалеко от восточного входа в Старый город, у Овчих ворот, или ворот Св. Стефана, сохранился один из самых замечательных памятников эпохи крестоносцев – церковь Св. Анны. Ее строгие и несколько тяжеловесные очертания дают хорошее представление об архитектурном стиле, принесенном рыцарями Креста на Святую Землю. Вполне вероятно, что примерно так выглядел бы и храм Гроба Господня, если бы вдруг исчезли все теснящиеся вокруг него постройки и открылись бы его четыре стены. Ведь даже украшения над входом в церковь Св. Анны совершенно совпадают с каменным орнаментом фасадной части главного храма.

Церковь Св. Анны – это еще одно свидетельство вековой преемственности священных иерусалимских традиций. Она возвышается рядом с тем местом, где когда‑то стоял византийский храм в честь Рождества Девы Марии. Византийцы называли его «церковь Марии, рожденной здесь», а крестоносцы выбрали имя Св. Анны, которая, в соответствии с раннехристианским апокрифическим Первоевангелием Иакова, была матерью Пресвятой Девы. Ее муж Иоаким, как об этом повествует древний текст, пребывал в молениях в пустыне, а Анна находилась в Иерусалиме, когда они оба получили Божественное откровение о том, что у них должно родиться дитя особого предназначения. Далее в апокрифе рассказывается о рождении Марии в Иерусалиме, ее детстве, проведенном в Храме, и известных событиях, предшествовавших рождению Иисуса. Специалисты считают, что в первые столетия нашей эры, когда творилась христианская легенда Иерусалима, автор апокрифического рассказа мог опираться на уходящую в глубокое прошлое традицию, символически связывающую жизнь Святой Девы с мистическими лечебными свойствами находящегося поблизости источника Вифезда. Как волшебные воды излечивали от болезни, считавшейся у древних людей наказанием свыше за пороки и злодеяния, и помогали возродиться к новой, безгрешной жизни, так и Святая Дева, сама символ непорочности и добродетельности, обладала таинственной способностью породить чистую, праведную жизнь.

Так появилась в Иерусалиме не упомянутая в новозаветных книгах, но глубоко почитаемая христианами святыня – дом Св. Отцов Анны и Иоакима. Церковь Св. Анны была возведена над древнеиудейским жилищем, напоминающим пещеру и до сих пор бережно сохраняемом в церковной крипте как место рождения – по католической версии – Девы Марии. Церковь и располагавшийся при ней монастырь во времена крестоносцев пользовались особыми привилегиями, так как здесь часто находили пристанище дамы, принадлежавшие к королевской семье. Во время раскопок на Кардо в торговых рядах археологам часто попадалась высеченная на камне надпись «Sancta Anna» (Святая Анна), что говорит о принадлежности монастырю и церкви многих городских торговых заведений. К XVIII в. церковь Св. Анны пришла в полный упадок. В 1856 г. турецкие власти передали ее Франции в знак признательности за помощь в Крымской войне. Французская церковь восстановила ее во всей первозданной красоте по тем детальным описаниям, которые делали путешественники, посещавшие Иерусалимское королевство.

На Сионской горе ко времени крестоносцев не осталось никаких христианских построек. Между тем, Сион являлся одним из ключевых символов христианского вероучения. Раннехристианская община, концентрировавшаяся в этой части города, толковала слова древнебиблейского пророка Исаии о том, что «от Сиона выйдет закон, и слово Господне – из Иерусалима»,[144]как предречение победы нового учения. Считалось поэтому, что именно на Сионе произошло основополагающее для христианской церкви событие – сошествие Святого Духа на апостолов в день Пятидесятницы. По некоторым предположениям, первая христианская церковь в Иерусалиме появилась именно на Сионской горе еще в начале II в. н. э. Затем с началом интенсивного христианского строительства в IV в. в письменных источниках упоминается восстановленная здесь «Верхняя церковь апостолов». В V в. она стала именоваться «Сионской церковью, матерью всех церквей» и являлась важнейшим пунктом литургических процессий в византийский период. Недаром императрица Евдокия включила Сион в пределы сооруженной ею городской стены, а достроенная позже византийцами римская Кардо вплотную подходила к Сионской горе. Ко времени крестоносцев уже в течение нескольких столетий традиция связывала Сион с евангельским рассказом о последней трапезе Иисуса, или Тайной вечере, во время которой было установлено таинство Евхаристии. Обряд причащения верующих Телу и Крови Христовой через вкушение специально приготовленных хлеба и вина стал главной частью христианского богослужения. Церковь Св. Сиона, воздвигнутая в честь этих центральных эпизодов Священного Писания и хранившая важные христианские реликвии, была полностью разрушена в начале XI в. во времена сумасшедшего халифа Хакима.

Вот эту легендарную церковь, которая, видимо, функционировала в Иерусалиме еще в языческие римские времена, и взялись восстанавливать крестоносцы. И тут непредвиденный случай нарушил ход работ: в одном месте древняя кладка рухнула и перед взорами изумленных строителей открылась пещера, в которой они увидели золотую корону и скипетр. Так ли это было на самом деле или просто строители наткнулись на одну из древних погребальных пещер, которыми изобилуют окрестности Иерусалима, но распространилась молва о том, что на Сионе найдена могила царя Давида. В этом нет ничего удивительного. За много веков сложилась традиция, отождествлявшая западный холм с той самой крепостью Сион, которую ветхозаветный царь Давид отвоевал у иевусеев. Затем он построил здесь город Давида и сделал его столицей своего царства. Давно уже в мифологизированной иерусалимской географии цитадель у западных, ныне Яффских, ворот, неоднократно разрушавшаяся с тех пор, как ее построил Ирод Великий, и вновь возводившаяся другими правителями, считалась крепостью Давида, а иродианская башня Гиппик называлась башней Давида. Русский игумен Даниил, побывавший в Иерусалиме, как уже говорилось, в самом начале XI в., называет ее «столп пророка Давида». «В этом столпе, – писал он, – Давид пророк Псалтырь составил и написал»[145]

Нет ничего странного, что и находку, обнаруженную на Сионе, приняли за могилу Давида, тем более, что она удачно вписывалась в уже сложившуюся христианскую концепцию сакральности Сионской горы. В раннехристианском богословии было принято подчеркивать корни Давида в родословной Иисуса Христа. На Сионе выстраивалась своеобразная цепочка от славного основателя библейской династии через новозаветные таинства к христианской церкви как новому Израилю – избраннику Божьему на земле.

Современному туристу, попадающему на Сионскую гору, трудно себе представить, что расположенные как будто бы в разных концах гробница Давида, являющаяся ныне иудейской святыней, и Горница Тайной вечери – христианская святыня на самом деле являются частями одного здания. В построенной крестоносцами церкви на первом этапе поклонялись гробнице царя Давида, а на втором – с таким же благоговением чтили память о последней трапезе Иисуса и божественных явлениях, происшедших вслед за его Воскресением. В архитектуре Горницы Тайной вечери, как ее называют русские православные, или комнаты таинств, как когда‑то называли этот зал франки, как будто отразились все перипетии иерусалимской истории. О христианском происхождении этого помещения напоминают стрельчатые готические арки да маленькая деталь колонны у лестницы, ведущей в нижний этаж: она украшена капителью с изображением пеликана, кормящего свое потомство собственной плотью. Этот характерный для эпохи крестоносцев образ, видимо, считался наилучшим воплощением слов Иисуса, сказанных им за последней трапезой: «И когда они ели, Иисус взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая»[146]

Франки, конечно, не знали готической архитектуры. Дело в том, что церковь крестоносцев была разрушена в 1219 г. и только в XIV в., когда в Западной Европе уже господствовал готический стиль, монахи‑францисканцы добились у мусульманских властей разрешения на восстановление христианской святыни. Однако через некоторое время, в XVI в., францисканцы были изгнаны с Сиона. Сулейман Великолепный, узнав, что церковь неверных на Сионе располагается в непосредственной близости от могилы высокочтимого пророка Дауда (Давида), повелел превратить ее в мечеть. Вот почему в южной стене сугубо готического зала оказался михраб – мусульманская ниша для молений, а арабская надпись на восточной стене помещения по сей день сообщает об угодном Аллаху деянии, совершенном в 1523 г.

Только в конце XIX в. весь участок на Сионской горе был приобретен кайзером Вильгельмом II и передан им в дар немецкому католическому обществу. Христиане вновь обрели Горницу Тайной вечери. Чуть позже с установлением английского мандата над Палестиной иудеи и христиане получили доступ и к гробнице Давида, до тех пор посещавшейся лишь правоверными.

О приверженности мусульман этой святыне писала одна из американских исследовательниц Фанни Ферн Эндрюс в своей книге «Святая Земля в период мандата»: «Царь Давид и его могила настолько незыблемо приняты местным исламом, что одна бедная арабская семья, проживающая неподалеку, носит имя Дауди. Они считают себя потомками царской династии Давида и с типично восточным представлением об истории заявляют, что царь Давид был последователем Мухаммеда».[147]

Гробница Давида, введенная в свод иерусалимских святынь крестоносцами, затем многие века входившая в пантеон мусульманских святынь, по неписаному иерусалимскому закону трансформации святых мест теперь является иудейской святыней, наиболее почитаемой после Стены Плача. В 1948 г., когда весь Старый город отошел Иордании и только Сионская гора осталась за Израилем, гробница Давида стала для иудеев основным местом паломничества. С 1948 г. по 1967 г. эта традиция прочно вошла в религиозную практику, а теперь Давидов кенотаф[148]украшен по иудейскому обычаю серебряными коронами и футлярами со списками Торы, а в соседнем с ним помещении располагается синагога.

Из далекого XII в., когда Иерусалим был столицей крестоносцев, берет начало еще одна иерусалимская святыня, называемая сегодня Виа Долороза, или в русской интерпретации Скорбный либо Крестный путь. Эта традиция почитания эпизодов, связанных с восхождением Христа на Голгофу, и привязки каждого из них к определенному месту или зданию хоть и основывалась на древнехристианских источниках, но практически не имела корней в литургике восточной церкви. С IV в. пасхальные церемонии начинались на Масличной горе, где Иисус провел последнюю ночь перед арестом и где в Гефсиманском саду совершилось предательство Иуды. В соответствии с евангельским рассказом, эти места были отмечены византийскими храмами, где праздничная процессия останавливалась для чтения священных текстов. Кроме того, в восточной традиции важное место занимала Сионская гора, где верующие во время пасхальных шествий вспоминали о последней трапезе Христа, а также поклонялись тому месту, на котором, как считалось, стоял дом первосвященников Анны и Каиафы и куда привели арестованного Иисуса. Но все же центром пасхальных богослужений в византийский период являлся храм Гроба Господня.

Ко времени завоеваний крестоносцев многие древнехристианские церкви представляли собой в лучшем случае груды развалин. Запреты, налагавшиеся мусульманскими властями на христианские религиозные процессии, привели к утрате ряда традиций, издавна связывавших те или иные места с евангельским описанием. «Рыцари Креста», став полновластными хозяевами Иерусалима, восстановили древний обычай пасхальных процессий, но, судя по записям паломников XII в., единообразного маршрута тогда не было. Причиной тому были противоречивые и путаные представления о том, где же находился «дом Пилата», в котором происходил важнейший евангельский эпизод суда над Иисусом и вынесения ему окончательного приговора. И в наши дни ни историки, ни археологи не могут дать определенного ответа на евангельскую загадку. В веках затерялось место, которое евангелисты, следуя римскому обычаю, называют преторием.[149]В претории прокуратор Иудеи останавливался, наезжая из столичной Кесарии в иудейский священный город. В праздничные пасхальные дни, описанные в Евангелиях, когда в Иерусалиме собирались огромные толпы вечно враждебных Риму иудеев, его присутствие было особенно необходимо. Более менее конкретную информацию относительно претория приводит знаменитый Иосиф Флавий, утверждающий, что резиденцией прокураторам служили старые царские дворцы, и это кажется вполне логичным. Тогда одним из наиболее вероятных мест расположения претория может быть роскошный дворец Ирода, помещавшийся у нынешних Яффских ворот. В пользу этой версии, с точки зрения ряда специалистов, говорят строки в Евангелии от Иоанна: «Пилат… вывел вон Иисуса и сел на судилище, на месте, называемом Лифостротон, а по‑еврейски Гаввафа».[150]Арамейское слово «гаввафа» (лифостротон – его греческий эквивалент) может означать вымощенную камнем мостовую или мозаичный пол; оно также употребляется для обозначения возвышенной местности, бугра, выступа. Приводимое в тексте как хорошо известное, общепринятое в городе название, оно могло относиться как к самому судебному помосту, так и к возвышенной, доминирующей над городом местности. Если принять последнее значение, то холм, на котором стоял дворец Ирода, как раз отвечает этому условию. Да и одна из древних традиций размещала «дом Пилата» именно на западном холме.

Но вот в первом письменном источнике, оставленном «пилигримом из Бордо» в 333 г., указывается, что «церковь Пилата» располагалась в долине, по правую руку от главной улицы города, пересекавшей его от южной стены до Дамасских ворот. По левую руку, как сказано в этом тексте, находилась гора Голгофа. Это значит, что в IV в., когда закладывалась вся христианская топография Иерусалима, местом Пилатова суда над Иисусом считались некие развалины в долине Тиропейон. Письменные источники следующих веков и Мадабская карта VI в. также свидетельствуют о том, что здесь, под западным склоном Храмовой горы, располагалась церковь Св. Софии, где отмечались эпизоды суда над Иисусом и даже хранился камень с отпечатком его ноги, на котором он стоял перед римским прокуратором. Вероятно, первые устроители христианских святынь были осведомлены о том, что в долине под Храмовой горой некогда стоял старый дворец Хасмонеев, а также зал Синедриона, и считали, что именно эти здания имеют отношение ко всей веренице событий, происходивших после ареста Христа.

Во время персидского нашествия в 614 г. многие иерусалимские церкви, в том числе и церковь Св. Софии в долине Тиропейон, были утрачены безвозвратно, и к Х в. все эпизоды суда над Иисусом были сгруппированы на Сионской горе, где традиционно размещался дом Каиафы и где в качестве святыни хранился «столп бичевания», к которому привязывали Иисуса издевавшиеся над ним стражники. Крестоносцы, казалось бы, приняли эту традицию, и на руинах церкви Св. Петра на Сионе была сооружена часовня претория. Но в 1172 г. рыцарь Теодорик вдруг объявил, что резиденцией Пилата следует считать развалины напротив церкви Св. Анны вблизи Восточных, ныне Львиных, ворот, в противоположном конце города. Что подвигло его на это «открытие», можно только гадать. Возможно, память о некогда стоявшей на этом месте крепости Антония, которую не слишком разбиравшиеся в историко‑археологических тонкостях франкские рыцари могли счесть, как и любые другие древние развалины, местом последнего суда. Может быть, свою роль сыграл располагавшийся неподалеку «Монастырь отдыха», примыкавший к Храмовой горе. Им было отмечено место заключения Иисуса во дворце первосвященника, стоявшем, в представлении крестоносцев, в непосредственной близости от иудейского храма. Здесь же в нескольких шагах находилась купальня Вифезда, из которой, в соответствии со ставшей очень популярной в XII в. легендой, было извлечено древо для изготовления Святого Креста.

Древнее предание гласит, что дерево попало туда в Соломоновы времена, когда строился первый храм. А выросло оно на территории иерусалимского монастыря Св. Креста из отростков трех деревьев – кедра, сосны и кипариса, врученных в незапамятные времена Авраамом своему племяннику Лоту. Франкских рыцарей очень вдохновляли подобные мистические экскурсы в Священную историю. Недаром в 1098 г. во время осады Антиохии дух воинства Христова, измотанного жарой и безуспешным штурмом, был поднят благодаря тому, что духовенство объявило о находке Святого Копья, которым, по христианскому преданию, римский воин Лонгин пронзил ребра распятого на кресте Иисуса. Святые отцы хорошо знали свою паству и умели в нужный момент изобретать вдохновляющие ее «чудеса».

Какими бы мотивами ни руководствовались франки, но в XII в. в северо‑восточном районе города постепенно локализуется целый ряд эпизодов, связанных с судом над Иисусом и его восхождением на Голгофу. Рядом с «Монастырем отдыха» была построена «Часовня бичевания»; окрестности купальни Вифезда определены как место возложения Креста; на подходах к храму Гроба Господня возникло два монастыря – один на месте встречи Девы Марии и Иисуса по дороге на казнь, другой на месте обморока Пресвятой Богородицы во время казни. Однако еще целых семь столетий эта необычная иерусалимская святыня – Скорбный путь – находилась в довольно хаотичном состоянии: менялось число отмеченных на нем эпизодов, совершенно произвольно одни сюжеты из христианской литературы заменялись на другие, беспорядочно перемещались вдоль улицы места, связанные с тем или иным эпизодом страстей Господних. Однако с XII в. путь на Голгофу практически окончательно переместился в северо‑восточную часть города.

Все христианские святыни в Иерусалиме так или иначе формировались как наглядная иллюстрация к жизнеописанию и мученической смерти Иисуса из Назарета, называвшего себя Сыном Божьим. Виа Долороза не составляет исключения. Но если Голгофа и гробница Иисуса являлись установлениями исключительно местного, иерусалимского происхождения, то поклонение эпизодам страстей Господних было обусловлено духовным настроем западноевропейского общества в позднее Средневековье и развивалось как традиция западных христиан, переносившаяся ими на иерусалимскую почву в течение нескольких веков. Под влиянием Крестовых походов в XI–XIII вв. Западная Европа жила в состоянии исступленного обожания иерусалимских святынь. В Италии, во Франции до сих пор сохранились построенные в те времена церкви, монастыри в честь Святого Гроба, Святого Креста, посвященные Голгофе, Распятию, другим эпизодам.

В XIV в. Европа вошла в полосу тяжелого социально‑экономического кризиса: Столетняя война между Англией и Францией, свирепая эпидемия «черной смерти» – чумы, внутрицерковные распри и расколы оказывали влияние не только на политическую ситуацию, но и на каждого человека в отдельности. В состоянии отчаяния и безысходности люди, естественно, искали утешения в религии. Культ страданий Христовых, которым верующие уподобляли тяготы собственной жизни, приобрел необыкновенный размах. В монастырских часовнях монахи‑мистики, взвалив на плечо крест и отдавшись своему экстатическому воображению, преодолевали в ночных бдениях Скорбный путь от места Тайной вечери до места Распятия. Простым верующим была необходима более осязаемая символика, и в XIV–XV вв. в разных европейских городах появляется много церквей и алтарей в память о крестных муках, храмы украшаются скульптурными и живописными изображениями евангелических сюжетов, вдохновляющих прихожан на совершение так называемых духовных паломничеств. Руководством для таких паломничеств служили многочисленные тексты, составлявшиеся духовными отцами из совершенно произвольно отобранных эпизодов, так же произвольно размещавшихся ими на плане Иерусалима. Автор одного из наиболее популярных в XVI в. «Духовных паломничеств» кармелитский монах Иоанн Пасха, голландец по происхождению, вообще никогда не бывал в Святом городе.

Добиравшиеся до Святой Земли паломники приходили в Иерусалим с твердым намерением увидеть именно те «станции» страданий Христовых, с которыми они были знакомы по религиозной практике у себя дома. Как сам латинский термин «станции» или «остановки», к XVI в. вошедший в христианские литературные и литургические тексты, так и ряд эпизодов на современной Виа Долороза, не упоминающихся в канонических Евангелиях, привнесены исключительно из западноевропейской религиозной традиции. Так, место встречи добродетельной женщины по имени Вероника с Иисусом на его пути на Голгофу, которое сегодня является шестой остановкой на Виа Долороза и отмечено греко‑католической часовней, вошло в перечень святынь не ранее XV в. В раннехристианских апокрифических источниках IV–VIII вв. упоминается женщина по имени Вероника или Береника, которую Иисус излечил от тяжелой болезни. По преданию, у нее был платок с чудесно запечатлевшимся на нем ликом Спасителя. В X–XI вв. якобы тот же самый платок обнаруживается в Риме и верующие называют его «veronica» то ли в честь легендарной Вероники из византийских сказаний, то ли по созвучию с греческим словосочетанием «vera icon», означающим «истинный портрет Христа». Широкая популярность этой реликвии приводит к созданию в Средние века целой серии легенд, связавших ранневизантийский рассказ о Веронике с Крестным путем и смертью Христа. Милосердная женщина отерла пот и кровь с лица осужденного тканью, на которой навечно запечатлелся его Божественный лик. Выдержанная в мистическом духе, импонирующем средневековому человеку, эта история быстро находит свое место среди эпизодов Крест

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Иерусалим: три религии - три мира

Иерусалим три религии три мира.. носенко татьяна всеволодовна иерусалим три религии три мира эта книга посвящается моему..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Латино-Иерусалимское королевство

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Иерусалим. Три религии – три мира
  Эта книга посвящается моему мужу, Носенко Владимиру Ивановичу, без деятельного участия и помощи которого она никогда не была бы написана. «Восстань, светись, Иерусалим…

Столица древней Иудеи
  «Посему так говорит Господь Бог: вот, Я полагаю в основание на Сионе камень, камень испытанный, краеугольный, драгоценный, крепко утвержденный: верующий в него не постыдится».

Элия Капитолина
  «Падет пред Римом гордый град! Орел взлетит на верх Сиона И устремит свой алчный взгляд На пепел царства Соломона». П.Г. Ободовский. Падение И

Столица христианства
  «Я в гроб сойду и в третий день восстану, И, как сплавляют по реке плоты, Ко мне на суд, как баржи каравана, Столетья поплывут из темноты». Б.

Купол скалы» и Дальняя мечеть
  «Хвала тому, кто перенес ночью Своего раба из мечети неприкосновенной в мечеть отдаленнейшую, вокруг которой Мы благословили, чтобы показать ему из Наших знамений». Коран –

Аль-Кудс
  «Умереть в Иерусалиме – это почти то же самое, что умереть на небесах». Из хадисов об Иерусалиме   С завоеванием Иерусалима Салах‑ад‑Дино

Город в Османской империи
  «О вы, которые уверовали! Не берите друзьями тех, которые вашу религию принимают как насмешку и забаву, из тех, кому до вас даровано писание…» Коран – Сура 5:62 &n

Новые времена
  «Возвеселитесь с Иерусалимом и радуйтесь о нем, все любящие его! Возрадуйтесь с ним радостью, все сетовавшие о нем…» Книга пророка Исаии, Гл. 66:10  

Иерусалим под властью британцев
  «У Господа нет собственных богатств; то, что он отдает одним, он забирает у других». Иерусалимский Талмуд, Брахот, 9:1   Наступление XX в. ознаменова

Чей Иерусалим?
  «Просите мира Иерусалиму… Да будет мир в стенах твоих, благоденствие в чертогах твоих!» Псалом 121:6, 7     Третья по счету арабо‑

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги