рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Анатомия страха

Анатомия страха - раздел Биология, Вы Скачали Книгу С ...

Вы скачали книгу с

Http://www.ya-kniga.ru

Джонатан Сантлоуфер

Анатомия страха

 

Аннотация

 

«Визитная карточка» маньяка, терроризирующего Нью‑Йорк, – рисунки, на которых он изображает намеченную жертву убитой именно так, как это произойдет в действительности.

Детектив Терри Руссо, никогда не сталкивавшаяся с подобными преступлениями, – в замешательстве.

Психологи‑криминалисты – тоже.

И тогда к расследованию подключается полицейский художник Натан Родригес.

Шаг за шагом, штрих за штрихом он воссоздает по рисункам маньяка его психологический портрет.

Однако убийца, оказывается, хорошо знаком с методами работы Родригеса.

Незаметно он втягивает художника в рискованную игру, манипулируя им и подталкивая в нужном направлении…

 

 

Джонатан Сантлоуфер

Анатомия страха

 

Посвящается Джой и Дории

 

 

* * *

Человеку очень редко удается скрыть ложь.

Какие бы слова он ни произносил, его выдаст лицо.

Пол Экман. Как научиться снимать маски с лиц людей[1]

 

Пролог

 

Он видит это в мельчайших деталях.

Тротуар. На асфальте, распростершись на спине, лежит человек. Из‑под его головы и тела струится кровь, впитывается в трещины, но ее слишком много, и под торсом быстро образуется лужа, по форме похожая на амебу.

Он это знает наверняка, потому что много лет спустя прочитал протокол осмотра места преступления и заключение медэксперта. Преступник произвел три выстрела – два в грудь и один в голову. Причем последний выстрел сделан позднее, когда человек уже лежал на асфальте, истекая кровью, но был еще жив. Медэксперт отметил, что сердце человека в тот момент работало и, судя по ожогам на виске, последний выстрел был сделан в упор.

Вот такая картина возникает в его воображении. Часто в момент пробуждения и перед сном, долго не давая уснуть.

Этот кошмар преследует его почти двадцать лет. Со временем он научился управляться с ним, так что это ему почти не мешает, как, например, безногому протез. Научился с этим одеваться, есть, беседовать с людьми, заниматься любовью и даже смеяться. Случаются моменты, когда он об этом забывает, но их немного. Потому что человек, лежащий на асфальте, его отец и виноват в его гибели он. Такое забыть не просто.

 

 

Полицейский детектив усадила девушку на стул.

– Это Лори Маграт.

Я внимательно ее оглядел и отвернулся, по привычке запоминая внешность – форму лица (овальное), цвет волос (темная блондинка), тот факт, что она молодая (не старше двадцати лет), а также что левый глаз у нее распух и прикрыт, на скуле синяк размером с серебряный доллар и нижняя пухлая губа рассечена, наложен шов, – затем откашлялся, чтобы привлечь внимание, и с улыбкой произнес:

– Привет. Лори. Меня зовут Натан Родригес. Надеюсь, ты мне поможешь.

– Конечно, поможет, – вмешалась детектив. Крашеные рыжие волосы зачесаны назад, шершавая кожа на худом лице покрыта толстым слоем компакт‑пудры, на пришпиленной к блузке карточке значится: «Шмид».

Лори украдкой оглядела меня своим неповрежденным газом, видимо, тоже оценивая мою внешность. Черные глаза, черные волосы, длинный, с горбинкой, нос. Нос у меня от мамы, Джудит Эпштейн, родом из Форест‑Хиллс, штат Нью‑Йорк, а глаза, волосы и осанка от отца, Хуана Родригеса, сотрудника отдела по борьбе с наркотиками полицейского управления Нью‑Йорка, уроженца Сан‑Хуана Пуэрто‑Рико.

– Лори уверена, что нападавший был латинос. – Шмид смущенно отвела взгляд, сообразив, что сказала что‑то не то. Но я к подобному привык.

Как давно орудует этот подонок? Я вспомнил, что записано в полицейском протоколе: затаскивал женщин в переулок, угрожая ножом, насиловал, избивал, но даты из головы вылетели. Я их плохо запоминаю, не то что визуальные образы. Но девушка побывала в переделке недавно. День или два назад. Ссадины свежие.

– Лори, если не возражаешь, я попрошу детектива Шмид оставить нас на несколько минут одних.

Мы прежде не работали вместе, и детектив не знала, что меня следует оставлять с потерпевшими наедине. Девушка напрягла плечи, но кивнула. Я подождал, пока за детективом закроется дверь, и улыбнулся Лори.

– Ты где‑то учишься?

Она немного помедлила с ответом.

– На косметичку. Ну, на курсах, где готовят косметологов и массажистов.

– Волосы или макияж?

– И то и другое. – Лори глубоко вздохнула. – Но мне больше нравится заниматься макияжем.

– Да, макияж, наверное, интереснее.

Я подумал, что это может быть полезным. Девушка привыкла оценивать лица. Мы поговорили еще. О том, какой она предпочитает использовать тип косметики, сколько продлится обучение, о ее планах. Мне было важно разговорить ее. Вскоре она, кажется, немного расслабилась, ее лицевые мышцы создавали последовательную серию микровыражений – подозрение, страх, уныние, – читать которые меня научил замечательный ученый‑психолог Пол Экман, создатель «Системы кодировки лицевых движений».

Семь лет назад я прослушал курс его лекций в Квантико и с тех пор серьезно увлекся этой теорией. Экман доказал, что с помощью сорока трех «единиц движения» мышц лицо может приобрести свыше десяти тысяч различных выражений. Все эти выражения изучить и идентифицировать невозможно, но надежды я не оставлял.

– Так что, ты считаешь, тот человек был латиноамериканец? – спросил я.

– Да. Кожа у него была смуглая и…

– Как у меня?

Лори быстро подняла голову и опустила.

– Нет. У него много темнее.

К подобного рода комплиментам я тоже давно привык. Уж не помню сколько раз темнокожий латинос, услышав мою фамилию, с удивлением, смешанным с небольшой завистью, говорил, что я вполне могу сойти за белого. Меня эта придурь почему‑то всегда задевала. Хотя что особенного втом, что я, наполовину еврей, мог сойти за белого?

– Закрой глаза, – предложил я. – Иногда это помогает. Легче извлечь из памяти зрительный образ.

– Не могу. Когда я так делаю… то все вижу.

– Понимаешь, Лори, это замечательно. Потому что, если ты его видишь, значит, можешь описать. – Я погладил двухдневную щетину на своих щеках и откинулся на спинку стула. – Просто закрой глаза и посиди так минуту‑другую.

Лори кивнула. Плотно закрыла подбитый глаз, другой поблескивал пару секунд, но в конце концов тоже закрылся. Через пару мгновений она негромко охнула.

– Ты его видишь? – спросил я, зная, что это так. – Не отпускай. Это трудно, но постарайся. Главное, не переставай о нем думать.

Бумага наготове. Высококлассная, для рисования, фирмы «Арчес хот пресс», на которой можно сколько угодно стирать без всякого вреда и которую можно бесконечно долго хранить. Меня тешит мысль, что на хорошей бумаге рисунки получаются лучше. В одной руке я сжимал карандаш, тоже высококлассный, фирмы «Эбони», а в другой – серый шарик пластифицированного ластика.

– Итак, давай начнем с того, что проще. С формы лица. Попытайся представить его в виде какой‑нибудь геометрической фигуры – круг, квадрат…

– Овал, – проговорила она, зажмуриваясь. – Подбородок заостренный.

 

 

– Фантастика! – восхитился я, двигая карандашом по бумаге, мысленно автоматически повторяя латинские названия: мандибуля, максилля, ос лакримале.[2]Анатомию я знаю не хуже любого медэксперта.

Начало у меня всегда одинаковое, что‑то вроде шаблона. Где‑то там внутри затаился образ, в этом нет сомнений. Свой набросок, шаблон, я представляю так же, как Микеланджело представлял кусок мрамора – что там внутри находится скульптура, нужно только обтесать его. Вот и я придерживаюсь той же концепции. Таких рисовальщиков сейчас остались считанные единицы. Нынче все работают на компьютерах. Я тоже пробовал все программы, в том числе и самую последнюю, «FACES», и убедился – это не для меня. Перемещая по экрану монитора отдельные элементы лица, она не учитывает чего‑то важного. Может, душу, не знаю. Во всяком случае, я продолжаю черкать карандашом по бумаге, и у меня получается.

Что ни говори, а в Квантико готовят серьезно. Все, что я там изучал – психологию, теорию Экмана, а также специальные курсы прикладного рисования при расследовании уголовных преступлений, – мне потом очень пригодилось.

Лори продолжала сидеть зажмурившись. Я начал издалека, понимая, что прямые вопросы сейчас лучше не задавать:

– Так какой тип макияжа ты используешь на занятиях?

– А все. «Олмей», он не вызывает аллергии; «МАК»; тушь «Грейт лэш» фирмы «Мэйбеллин», очень надежная, и мне нравится туалетная вода «Гипноз» фирмы «Ланком». Она, конечно, дорогая, но очень качественная.

Мы подробно обсудили свойства туши для ресниц и бровей, затем я перевел разговор на карандаши для подведения глаз, а вскоре возник вопрос о глазах негодяя, который на нее напал.

– Их почти не было видно, а вот брови… они были тяжелые такие, ну, знаете, вроде как в форме буквы V.

– Сросшиеся?

 

 

– Ну да… густые, тяжелые. Это, наверное, будет звучать глупо, но…

– Говори, не стесняйся. Для меня важна любая мелочь.

– Хм… вы знаете, у него брови, почти как у Лео, ну, у Леонардо Ди Каприо, тоже расходятся над носом в форме буквы V.

Я вызвал в памяти лицо киноидола и быстро перенес эту деталь на бумагу.

Я рисовал всегда, сколько себя помню. В седьмом классе делал приятелям эскизы татуировок. Один соорудил для себя и сильно пожалел. Жалею и по сей день. Тогда лето стояло долгое и жаркое, а я парился в рубашках с длинными рукавами, пытался скрыть татуировку от мамы. Хотя она все равно увидела ее и закатила истерику. Но я же не знал, что мамина религия запрещает татуировки. И вообще не подозревал, что она настолько еврейка.

– Может, у него есть еще что‑нибудь от Ди Каприо?

– Нет, только V. И много грубее и некрасивее.

Я набросал тяжелые брови и темные глаза. Затем попросил Лори описать нос.

– Толстый, – заявила она. – Широкий… а ноздри… вроде как… расширяются книзу.

Она добавила еще несколько деталей, касающихся носа и глаз, затем вернулась ко лбу, бровям и букве V. И тут произошло чудо – я тоже его увидел.

 

 

– Больше не могу. – Лори перестала жмуриться. – Очень мерзко.

– Ты права, – произнес я как можно мягче.

– Тогда хватит?

– Нет, Лори. – Я твердо посмотрел на нее. – Ты должна продолжить. Знаю, ты выдержишь. Пойми, этот парень подонок, животное, мы не должны допустить, чтобы он причинил зло еще какой‑нибудь девушке. Ты же не хочешь этого, верно?

По ее щекам потекли слезы, и я осторожно взял ее за руку. Она поморщилась и неожиданно крепко ухватилась за мою ладонь. Мы посидели так пару минут, а потом я высвободил руку.

– Извини, но она мне нужна для работы.

Лори слабо улыбнулась и закрыла глаза.

– У него были шрамы? – спросил я.

– Нет. – Она открыла глаза, и слезы снова потекли.

– Лори, давай представим, что это просто игра. Ты вызываешь его образ в своей памяти и передаешь мне. Я отображаю образ на бумаге и делаю рукой вот так. После чего ты обо всем забываешь. Его больше нет, он стерт. Это такое шаманство. Понимаешь, о чем я?

– Вы вообще похожи на колдуна, – усмехнулась она.

Я улыбнулся. Нечто подобное мне часто приходилось слышать от свидетелей и потерпевших.

– Да, что‑то вроде.

Я закрыл глаза, и на мгновение в моем сознании опять вспыхнуло его лицо. Иногда со мной случалась подобная необъяснимая метаморфоза. Я открыл глаза и принялся за работу.

 

 

А Лори заговорила, охваченная странным вдохновением, уточняя форму заостренного подбородка, носа и добавляя кое‑что новое – полные губы.

– Толстые и надутые.

– Замечательно. Сколько лет ты бы дала ему?

– Наверное, тридцать. Может, немного старше.

Она, продолжала говорить, а я рисовать. Прошло минут двадцать.

– А теперь посмотри.

 

 

Я выждал секунду и повернул к ней рисунок. Лори тихо ахнула. Я молчал, покусывая кончик карандаша. Скверная привычка, от которой никак не удается избавиться.

– Похож, – тихо промолвила она. – Даже очень, но… подбородок не такой.

На суде адвокаты защиты часто подвергают сомнению способность потерпевших и свидетелей опознать того или иного человека. Однако, по моим наблюдениям, у большинства людей хорошая зрительная память. Уже много лет я делаю рисунки со слов свидетелей и потерпевших, и в половине случаев это помогает задержать подозреваемого и предать его суду. Так что я убедительно призываю судей отклонять подобные протесты адвокатов.

Лори с волнением рассматривала рисунок. Подобное выражение лица я видел в аналогичной ситуации у свидетелей и потерпевших множество раз.

 

 

– Чего‑то не хватает, – пробормотала она. – Но не знаю чего.

– Вот, посмотри. – Я достал свою коллекцию карточек, собранную за семь лет работы. Ламинированные вырезки из газет, журналов и книг, где были представлены все типы лиц, расы, большей частью мужчины. Выбрал нужные, разложил на столе. – Что‑нибудь видишь похожее?

Лори облизнула разбитую губу и отрицательно покачала головой. Я разложил другую группу карточек.

– А здесь?

– Нет, но… погодите. Вот! Его подбородок! Вот именно… он не то чтобы остроконечный, а такой… понимаете, вроде как козлиный. Как у этого парня на фотографии.

Я быстро добавил деталь к рисунку.

– А как насчет усов? Они у него были?

– Да. Вернее, нет. Будто он какое‑то время не брился. – Она глянула на мои щеки. – Как у вас… щетина только на подбородке более обильная и, как я уже говорила, заостренная.

Я быстро подправил рисунок и повернул к ней посмотреть.

 

 

Лори испуганно охнула.

– Похож на него?

– Да. Но на нем была шапка!

– Какая? Вязаная или…

– Да, вязаная, шерстяная.

Вот теперь мы почти у цели. Мыслили синхронно.

– …грубая такая… чем‑то запачкана. – Она качнула головой назад и вперед, словно пыталась вытеснить его образ из памяти.

– Продолжай, продолжай, Лори.

– Да… да… шапочка… ну, знаете, такие вязаные бывают, их натягивают на голову.

И у него вот также… – Лори напряженно прищурилась, – она покрывала верх ушей.

Я быстро закончил рисовать шапочку и повернул блокнот к ней.

– Боже, – прошептала она. – Это… он.

 

 

Чувствовалось, что ей очень тяжело смотреть на рисунок.

– Может, мне следует что‑либо изменить?

Губы девушки дрожали. Я снова тронул ее за руку.

– Ты не забыла, что теперь он перешел из твоей головы на бумагу?

– Нет, он всегда будет у меня в голове.

– Закрой глаза.

– Зачем?

– Посмотри, может, его там нет.

Было видно, что она боится попробовать.

– Давай же, – произнес я без нажима.

Лори тяжело вздохнула и закрыла глаза.

– Я все еще вижу его.

– Но он сейчас не такой четкий, верно?

– Может быть.

– А скоро вообще исчезнет.

Я надеялся, что мое лицо не выдает обмана. Потому что вряд ли он когда‑либо покинет ее. Некоторые образы впечатываются в мозг навсегда.

Я похвалил девушку за храбрость, заявив, что она очень помогла следствию.

Лори ушла, а я остался заканчивать рисунок. Добавил теней, кое‑какие места затер кусочком картона и пальцами, чтобы придать лицу больше объема, сделать более живым, затем откинулся на спинку стула и оценил рисунок.

Конечно, это не искусство с большой буквы, но все же неплохо. Я ведь тоже не поймешь кто – то ли коп, то ли художник. Нечто среднее.

Я спрыснул рисунок фиксатором и отнес детективу Шмид. Потом пошел в туалет, помыл руки, оросил лицо холодной водой. И вдруг почувствовал легкий озноб. Смутно знакомое необъяснимое предчувствие. Со мной иногда такое случается. Я не обращал внимания, и лишь позднее, когда происходило что‑нибудь плохое, до меня доходило: «Ах вот, значит, что это было».

 

 

Комната без окон – камера, келья, такой он ее задумал, – отражает его сознание, сфокусированное на предмете одержимости, закрытое в данный момент для всего остального. Единственный звук здесь создает карандаш, царапающий бумагу; быстро, твердо частички графита оседают на тонких белесых волосках его мускулистых рук, линии переплетаются, формируя изображения. Это мертвые тела, разбросанные на тротуаре, как поломанные марионетки, руки и ноги торчат, повернутые под немыслимыми углами.

 

 

Но как изобразить крики и стоны?

Он прекращает работу, задумывается. Мертвые тела, потрескавшиеся тротуары, взорванные автомобили – это воспроизвести можно. Но крики – вряд ли. Звуковая дорожка всегда появляется позднее. Настоящий объемный звук системы «Долби». Все как положено.

Он рассматривает рисунок, прищурив бледно‑голубые глаза. Нет, надо продолжать. Он открывает в блокноте новый лист, сдувает с него воображаемые пылинки и начинает легко и плавно наносить штрихи, казалось бы, беспорядочные, но так надо. И вот наконец это приходит, и на мгновение он видит человека. Зрительная память не подводит его.

Именно это ему и нужно.

Он принимается за работу. Один фрагмент. Затем другой.

Но рисунок не получается.

Проклятие!

 

 

Он принимается ходить по комнате, затем рывком опускается на пол, несколько раз быстро отжимается, и теперь, когда сердце заколотилось быстрее и дыхание стало прерывистым, перед его мысленным взором возникают новые фрагменты, и он торопится перенести их на бумагу, прежде чем они успевают исчезнуть.

 

 

 

 

 

Но это по‑прежнему фрагменты. Где же целое? Почему всегда приходится вот так блуждать в неведении?

Он сосредоточивается, пытаясь определить в себе ту часть, которая может это знать, мозг работает, как мощный компьютер, кусочки объединяются. Он переводит дух, открывает чистый лист и рисует, стирает, снова рисует, каждый раз добавляя чуть больше информации.

Да, вот оно.

 

 

Один рисунок закончен, у мертвеца появилась голова. Он откладывает его в сторону. Половина пути пройдена, первая часть работы завершена. Но в голове уже роятся другие образы, требующие внимания. Он быстро затачивает карандаши. Мозг подает импульсы рукам, какие движения делать. В этом загадочном процессе рисования его воля будто не участвует. Пока ничего не выходит, но он не отчаивается. Мысленно шепчет себе: «Доверься интуиции. Прежде у тебя получалось, получится и сейчас».

 

 

Карандаш не просто инструмент, он продолжение его руки, они вместе сложный слаженный механизм, совершающий движение за движением, пока наконец не возникает… оно.

Он откидывается на спинку стула, отряхивает с перчаток графит – а он осторожен и всегда работает только в перчатках, – в жилах пульсирует адреналин. Да, рисунки приобрели смысл. Теперь он знает, что и как будет делать.

 

 

 

– Да оттесните же вы наконец этих людей назад! – буркнула Терри Руссо бруклинским полицейским, пытающимся навести порядок, и медленно двинулась дальше, выставив перед собой полицейский жетон.

Было темно, но желтые уличные фонари в сочетании с красными проблесковыми маячками автомобилей заливали толпу примерно в шестьдесят человек зловещим оранжевым сиянием. Люди не унимались, проталкивались ближе, чтобы лучше увидеть происходящее.

Для них это очередное реалити‑шоу, с горечью подумала Терри. Теперь ведь трудно провести грань между жизнью и развлечением.

Она продолжила наблюдать за собравшимися. Ведь среди них может быть и он.

Последнее крупное дело ей удалось раскрыть быстро потому, что подонок, серийный убийца, обнаглел настолько, что вертелся вблизи места преступления среди зевак, прямо под носом полицейских и детективов. Смотрел, как они пытаются разбираться со злодейством, которое он сотворил. Терри узнала его по фотороботу и погналась, даже не подумав позвать с собой кого‑нибудь. Разумеется, это было безрассудство. Коллеги примерно так ее поступок и оценили, тем более что она схлопотала себе пулю в правое плечо. Зато после этого Терри Руссо повысили, сделав начальником отдела расследования убийств центрального района Манхэттена. Значит, ей надо за это благодарить негодяя.

– Ну, что тут у нас? – спросила она бруклинского детектива, хотя уже знала, в чем дело. Иначе бы ее не вызвали. К телу убитого был прикреплен рисунок, как и у парня, которого зарезали на Манхэттене.

Но того зарезали, а этот застрелен. Странно.

Взгляд бруклинского детектива медленно скользнул по лицу Руссо, затем по грудям, которые прятались под облегающей джинсовой курткой, и вернулся к лицу, захватив темные волосы, завязанные в хвостик, от чего Терри выглядела восемнадцатилетней, хотя через неделю ей исполнялся тридцать один год.

С трудом подавив зевок, детектив протянул ей бумажник убитого.

– Афроамериканец, застрелен между шестью и шестью тридцатью. Есть двое свидетелей. Слышали выстрелы, но не видели, кто стрелял. Убитого зовут Харрисон Стоун, живет вон там. – Он показал на четырехэтажное здание из бурого песчаника. – Жена уже опознала его. Она прибыла на место происшествия примерно в то же время, что и патрульный автомобиль, то есть через десять минут после выстрелов. – Детектив кивнул в сторону группы полицейских, рядом с которыми стояла и плакала блондинка: – Его жена.

Последняя фраза прозвучала чуть насмешливо, но, может, Терри это показалось.

Она увидела, что один детектив, осматривающий место преступления, снял рисунок с трупа, собираясь положить в сумку, и начала надевать перчатки.

– Дайте его мне.

Наконец прибыл шеф полицейского управления Перри Дентон. Вид у него был такой, будто он ожидал, что перед ним сейчас расстелят красную ковровую дорожку, зажгут софиты и подойдет Джоан Риверс[3]с вопросом: «У кого вы одеваетесь?» Дентон невысокий, но держался так, словно был высоким. Сунув в рот неприкуренную сигару, он задумчиво оглядывал место преступления.

 

 

Терри подумала, что если бы сейчас кто‑нибудь узнал о ее прошлой связи с Дейтоном, то наверняка бы решил, что ее повышение по службе связано именно с этим. Черта с два. Если бы все зависело от Дентона, не видать ей повышения как своих ушей. Потому что она резко оборвала отношения менее чем через месяц после начала. И это было больше года назад, когда Дентон возглавлял отдел по борьбе с распространением наркотиков. Откуда ей было знать, что он вскоре станет ее боссом?

Дентон взял у Терри рисунок, и его рука, случайно или намеренно, коснулась ее груди.

Интересно, знает ли его жена, что он готов трахнуть любую особу женского пола, подумала она и направилась к жене убитого, белокурой красотке, немного похожей на знаменитую кинозвезду пятидесятых Грейс Келли. Сейчас ее бледно‑голубые глаза покраснели, а по щекам растекся макияж.

Терри выразила ей соболезнования.

– Но почему… Харрисон? Вот так… без всякой причины. Вы можете мне сказать… почему? – Женщина вгляделась в лицо Терри, ожидая ответа.

– Надеюсь, вы поможете нам это понять, – мягко проговорила она.

Красотка отрицательно покачала головой, тряхнув подстриженными «под пажа» белокурыми волосами.

Дентон поманил Терри. На его лице играла смутная улыбка, которая обычно не предвещала ничего хорошего. Он наклонился ближе, пахнув на нее табачным запахом, смешанным со знакомым лимонным лосьоном после бритья. Рядом стояли двое детективов и несколько технических экспертов.

– Нужно провести тщательный лабораторный анализ. – Дентон взмахнул рисунком. – Вы меня поняли?

Терри кивнула:

– Да.

Он наклонился к ее уху, стиснув плечо:

– Подвезти тебя в центр?

Терри вывернулась из его захвата. Плечо болело, ведь именно сюда попала та пуля. Осознавал ли это Дентон? Разумеется, потому что был по природе садистом.

– Я на своей машине, – ответила Терри, пытаясь не выдать своих чувств. С этим человеком надо быть осторожной. Он может доставить много неприятностей. Конечно, и Терри могла сделать то же самое для него, но лучше до этого не доводить. – Я тут задержусь. Посмотрю, что даст осмотр места преступления.

– Правильно, – согласился Дентон.

 

 

– Натан такой же латинос, как и еврей, – с улыбкой произнес Хулио. Они с женой, как обычно, обсуждали меня, не смущаясь моего присутствия.

А чего смущаться, ведь Хулио мой самый близкий и единственный друг. И по правде говоря, мне самому до конца неведомо, кто я есть – внук моей бабушки Розы или внук другой бабушки, Долорес.

Мы ужинали в гостиной их квартиры. Я, Хулио и его жена Джессика. Здесь же неподалеку в плетеной кроватке спал их младенец. Звучала негромкая музыка. «Голос», главный хит Гектора Лаво 1975 года. Но это только потому, что я принес недавно вышедший диск этого знаменитого пуэрто‑риканского певца в стиле сальса. Иначе бы сейчас звучал Моцарт или Бетховен, к которым я до сих пор никак не привыкну.

Квартира у моих друзей отличная. Два этажа на Девяносто четвертой улице между Пятой авеню и Мэдисон‑сквер. Просторная гостиная, кожаный диван, персидский ковер, антиквариат. По иронии судьбы отсюда всего несколько минут ходьбы до убогих улиц Эль‑Баррио, где Хулио вырос.

Мы дружим целую вечность. Его тетя жила в одном доме с моей бабушкой, и Хулио постоянно находился у нее, поскольку тут было лучше, чем там, где он жил со своей мамой, которая с трудом зарабатывала на жизнь. Отца у него не было. Однажды я забрел на чердак, где мы и познакомились. Хулио там тайком покуривал травку. Вскоре он дал мне затянуться в первый раз. Нам было одиннадцать лет. Когда я пришел в себя от кашля, он начал мне рассказывать о музыке Принса и Карлоса Сантаны.

 

Вскоре мы стали неразлучны, как братья, и я начал бывать в квартале у Хулио почти каждый день. Мы жили в приличном районе, в просторной квартире на углу Восьмой авеню и Двадцать четвертой улицы, но в Эль‑Баррио было просто здорово. Родители поначалу отнеслись к моим походам подозрительно, но я сказал, что хочу улучшить свой испанский, и они успокоились.

Хулио покупал косяки марихуаны у одного торговца, который часто появлялся у нашей школы. Мы лезли на чердак, накуривались и шли к моей бабушке смотреть телевизор или заниматься с игровой приставкой «Нинтендо». При этом нас все время разбирал смех, а бабушка спрашивала: «Que es tan chistoso?»[4]– что смешило нас еще сильнее.

Я вспомнил свою комнату в доме родителей, увешанную плакатами Че и Сантаны. А потом, как обычно, тот злополучный вечер и лицо отца.

Рано или поздно он должен был догадаться. Я понимал, что это неизбежно, и даже хотел, чтобы он узнал. Воображал себя крутым и бесстрашным, приносил домой это дерьмо, травку и крэк,[5]даже не заботясь как следует припрятать. И это при том, что мой отец служил в полиции, в отделе борьбы с распространением наркотиков. В общем, взрыв произошел. Отец обнаружил тайник.

– Ты что, не знаешь, чем я занимаюсь? Да мы каждую неделю находим таких ребят, как ты, погибшими от передозировки. Что с тобой случилось?

Отец продолжал еще очень долго. Лицо раскраснелось, жилки на лбу набухли. И он не отстал от меня, пока я не рассказал, откуда принес это дерьмо, потом ринулся искать негодяя, который превратил его сына в наркомана. Я перепугался. Позвонил Хулио, сказал, чтобы он предупредил торговца, мы договорились встретиться позднее.

 

Я очнулся от воспоминаний, потер виски.

– Голова разболелась, старина? – спросил Хулио.

– Да так, ничего.

У меня действительно иногда побаливает голова. Особенно когда дела идут неважно. Доктора никакой патологии не нашли, и мама настояла, чтобы я пошел к психоаналитику. Тот заявил, что это у меня от затаенного чувства вины. Я мысленно послал его в задницу и больше не приходил. Однако сейчас голова разболелась уж точно по иной причине. Из‑за неопределенного странного предчувствия, которое меня охватило днем и не оставляло до сих пор.

Хулио увлеченно рассказывал об иске, каким занимался. Они с женой были младшими партнерами в солидной адвокатской фирме на Манхэттене. Хулио вел дела, связанные с недвижимостью.

– А помнишь, мы мечтали, что ты станешь музыкантом, а я буду делать обложки для твоих дисков?

Хулио усмехнулся:

– Это было давным‑давно.

– Ты хочешь сказать, что не поменялся бы местами с Марком Энтони?[6]

– Да ни за что! Меня даже не соблазнит его роскошная жена, Джей‑Ло. – Он бросил взгляд на свою жену. – Которая не идет ни в какое сравнение с Джессикой. И, к твоему сведению, я люблю свою работу. – Он улыбнулся.

Главные скуловые мышцы, управляющие движениями губ и щек, сработали синхронно с окологлазными мышцами, что означало подлинную улыбку. Ее невозможно сымитировать. Это была правда. Он действительно любил свою работу и жену. – А как насчет твоей мечты стать художником?

– А я и есть художник.

– Коп‑художник. Это существенно сужает творческий диапазон. – Хулио снова улыбнулся. – Джесс, я говорил тебе, что Натан был самым лучшим на курсе в академии и получил много наград?

– Да уж раз десять, не меньше.

Я со вздохом посмотрел на Джесс:

– Не верь ничему, что говорит твой муж. Вернее, не так. Не верь всему, что говорит твой муж.

Я провел в патрульной службе всего шесть месяцев, но и этого оказалось достаточно. Дольше не выдержал. Меня раздражало все – дрянной кофе, мерзкие сутенеры, мелкие воришки и разная прочая дрянь. Я пошел туда, надеясь, что это уменьшит мучения, притушит чувство вины. Не получилось.

Ребенок заворочался в кроватке, я поднял его и начал баюкать, пока он не затих.

– Вот твое истинное призвание, старина. Тебе надо стать нянькой.

– Что ты мелешь? – возмутилась Джессика. – Натан просто прирожденный отец.

Брови Хулио поползли вверх, углы рта опустились. Эти «единицы движения» предполагали тревогу или печаль. Я не понимал почему.

Джесс наклонилась ко мне:

– Натан, у нас в офисе есть очень хорошая девушка, Оливия…

– Оливия? – перебил ее Хулио. – Для Натана? Исключено.

– Почему? Она симпатичная и…

– Нет, не годится. Натану нужна другая.

– Какая?

– Не Оливия.

– Ребята! – воскликнул я. – Вы не забыли, что я еще тут, в комнате?

– Ну и что? – улыбнулся Хулио.

Они продолжили обсуждение женщин, выбирая для меня невесту. Это всегда так. Семейные пары чувствуют себя обязанными непременно женить друга‑холостяка. Я уже к этому привык и молча слушал, тихо баюкая ребенка.

В конце вечера у Хулио все еще на лице было это грустное выражение. Я собирался спросить, что случилось, но не успел. Он раньше заключил меня в свои медвежьи объятия.

 

 

Звонок детектива Терри Руссо явился для меня неожиданностью. Она сказала, что хочет мне кое‑что показать. Наверное, рисунок, что же еще.

Я пересек площадь. Зимой в Нью‑Йорке небо бывает очень красивым, как, например, сегодня – сплошная яркая кобальтовая синь, – но холод мне опротивел, и я тосковал по весне. Не верилось, что она когда‑нибудь наступит. Я засунул руки поглубже в карманы старой кожаной куртки. Она не очень теплая, но я ухитрялся обходиться без пальто и носил ее уже много лет. Куртка была для меня как вторая кожа.

В просвете между зданиями, образующими площадь, было видно место, где стояли башни Всемирного торгового центра. В тот день я находился поблизости, работал над рисунком со свидетелем ограбления банка. Когда врезался первый самолет, мы выбежали на улицу. Дым, вспышки пламени. Что это? Пожар? Все стало ясно, когда через двадцать минут в башни врезался второй самолет. С того места, где я стоял, все было хорошо видно. В том числе и как падали вниз люди. Мне казалось, это какой‑то кошмарный сон.

На лужайке перед зданием полицейского управления под снегом притаились несколько крокусов, которые храбро переносили тяготы и лишения зимы. На душе потеплело. Значит, не все потеряно и весна не за горами.

В вестибюле я потрогал щетину на подбородке – все‑таки надо было побриться – и, выкладывая на столик содержимое карманов, чтобы пройти через металлодетектор, вспомнил первую и единственную встречу с детективом Руссо больше года назад. Красивая, но чересчур жесткая, такой она мне тогда показалась. Собственно, встреча заключалась в том, что я передал ей рисунок предполагаемого преступника, который сделал по описанию свидетелей. Рисунок оказался удачным, и вскоре преступника задержали. А Руссо получила повышение по службе. Во всяком случае, так я слышал. Не от нее. Нет, я не ждал какой‑либо благодарности, но детектива Руссо не убыло бы, если бы она позвонила.

 

Дверь в кабинет была приоткрыта. Терри Руссо ходила там туда‑сюда. Облегающие джинсы, черная футболка. Распущенные волосы, по которым она проводила пальцами. Это напомнило мне пастель Дега «После ванны». Когда я постучал, она быстро закрутила волосы в хвостик.

Детектив Терри Руссо оказалась еще красивее, чем я помнил. Высокий лоб, точеный нос, полные губы, похожа на киноактрису Анджелину Джоли.

– Извините, что заставила вас тащиться сюда, в центр. – Голос у нее тоже был глубже, чем я помнил, с местным выговором, то ли бруклинским, то ли Куинса. – Но в лаборатории еще не закончили с ними работать. – Она кивнула на рисунки на столе, которые уже привлекли мое внимание. – Правда, основные анализы сделаны. – Терри Руссо произносила слова с возбужденной торопливостью. – Я вызвала вас, поскольку мне нужен свежий взгляд. Может, вы увидите в них что‑нибудь такое, чего не обнаружили технические эксперты.

 

 

Я ждал пояснений, но они не последовали.

– Какое ваше мнение?

– Они не плохи.

– Оценка художественных достоинств меня не интересует. Я хочу знать, их выполнил один человек или нет?

– Вы этого не спросили, а я мысли читать не умею.

– Неужели? А я слышала как раз наоборот. У вас репутация серьезного экстрасенса. – Ее губы тронула легкая улыбка. – Так что скажете?

– Вас интересует, являются ли оба рисунка работами одного художника?

– Да. – Она постучала пальцами по краю стола.

– Тогда, пожалуйста, вытащите их из файлов.

Терри Руссо кивнула и протянула мне перчатки. Я надел их, достал рисунки, начал рассматривать.

– Техника проведения линий кажется мне одинаковой, правда, один рисунок немного четче другого, – произнес я. – Дело в том, что манера рисовать так же индивидуальна, как и почерк. – Я продолжал внимательно рассматривать рисунки, а детектив Руссо барабанила пальцами по столу. Это раздражало. – Вы бы приняли чего‑нибудь, – заметил я.

– Чего именно?

– Ну, успокаивающего.

Ее губы дрогнули. Я извинился, сказав, что пошутил, и стал вслух сравнивать отдельные фрагменты рисунков, указывая на сходство штрихов.

 

 

Руссо наклонилась ближе, и пространство между нами наполнилось ароматом ее духов. Это было что‑то свежее и луговое.

– Думаю, рисунки выполнил один человек, и он правша. – Я это знал наверняка, поскольку сам был правшой и накладывал штрихи сходным образом.

– Согласно заключению лаборатории, он рисовал графитовым карандашом.

– Да. И довольно мягким. Вероятно, стандартным номер два, хотя скорее всего более мягким, номер три или четыре. – Я разъяснил ей насчет карандашей, твердых и мягких. Достал пенал и продемонстрировал каждый, закончив своим любимым «Эбони».

– Ваш карандаш выглядит, будто его погрыз бобер, – усмехнулась Руссо.

– Дурная привычка, – признался я, сдерживая желание рассказать анекдот о бобре, довольно грубый, который наверняка ей не понравится.

– Что еще вы можете сказать об этих рисунках?

Я пожал плечами:

– Лишь то, что он делает их быстро и довольно уверенно. Похоже, серьезно изучал рисунок и дизайн в какой‑нибудь художественной школе.

Руссо внимательно слушала, сдвинув брови, прищурившись. Очевидно, оценивала информацию, а заодно и меня.

– В лаборатории наверняка уже убедились, что бумага, на которой сделаны рисунки, одинаковая. Но возможно, вам повезет, если этот тип оставил на ней капельки слюны или прикоснулся потной ладонью. Тогда можно будет определить ДНК.

– Вы рассуждаете как опытный полицейский эксперт.

– Я окончил академию.

– Вот как?

– Да, но искусством занимаюсь исключительно в полевых условиях, помогаю расследовать преступления.

– Не боитесь запачкать руки?

– Наоборот. – Я стянул перчатки и продемонстрировал ей руки. Графит и древесный уголь въелись в кожу навечно. Сколько ни мой, бесполезно.

– Я не хотела вас обидеть, – произнесла Терри Руссо. – К сожалению, в лаборатории пока не обнаружили на рисунках никаких следов. Только пятна крови убитых. – Она посмотрела мне в лицо. – Вы можете по этим рисункам сделать какие‑нибудь выводы относительно личности убийцы?

Она уже разговаривала со мной, как с копом. Добрый знак.

– Вы имеете в виду, ненавидел ли он свою мать или мучил в детстве животных?

– Не совсем то, но…

– Я уловил смысл. Анализ личности художника по его произведению.

– Да.

– Надеюсь, мои рисунки подобному анализу подвергать никто не станет.

– Почему? Что там можно найти?

– Не знаю… ну, например, что я одержим насильниками и убийцами, поскольку только их и рисую.

Терри Руссо вскинула брови.

– Ну а как насчет этого типа?

– Я не психоаналитик, но рисунки дают основание полагать, что их автор человек аккуратный, одержим какой‑то навязчивой идеей и работает очень точно, потому что я не заметил, чтобы он где‑нибудь что‑либо стирал. Но это мои домыслы. Он вполне может оказаться в жизни неряхой, несмотря на свои аккуратные рисунки. – В самом деле, мои рисунки были еще аккуратнее, но если бы кто‑нибудь побывал в моей квартире и увидел, какой там кавардак, он бы никогда не догадался, что я их автор. – Вы можете послать их в Квантико на психологическую экспертизу.

– Сами разберемся, – заявила Руссо, но я понял, что это блеф, ведь на ее лице отразилось нечто противоположное.

Люди не осознают, что их мимикой управляют разнообразные лицевые мышцы, причем рефлекторно, независимо от воли. Поэтому, если вы желаете знать, говорит ли ваш собеседник правду, не доверяйте словам, а следите за его лицом.

Вот в данный момент Руссо пыталась нейтрализовать свое лицо, вроде как его заморозить, но мимика, обуславливаемая круговыми мышцами рта, ее выдавала. Например, чуть приподнятая вверх нижняя губа – верный признак тревоги. Вероятно, Терри Руссо тревожилась, что ей не удастся быстро закончить расследование и дело заберут федералы.

– А зачем, по‑вашему, он рисует своих жертв? – спросила она.

– Не знаю. Он их предварительно выслеживает. Это лежит на поверхности. Иначе он бы не сумел нарисовать их.

– Да, почему он так поступает?

– Может, расписывается? Хочет показать всем, что это его работа.

Руссо взглянула на меня. Наверное, она ожидала, что я умнее, а увидела странноватого копа‑рисовалыцика, забывающего побриться.

– Вам бы следовало стать психоаналитиком, Родригес.

– Дело в том, что психоанализ я довольно основательно изучал в академии, наряду с другими специальными предметами. – Я мог бы добавить, что моя мать была профессиональным психологом, но промолчал. – Каждый день выслушивать разнообразные излияния и жалобы…

Терри Руссо перевела взгляд на рисунки, затем снова посмотрела на меня. Что‑то в душе детектива происходило. Я видел это по множеству микровыражений, сменяющихся на ее лице. Но ни одно не задерживалось надолго, чтобы расшифровать.

– Кстати, мне наконец представилась возможность поблагодарить вас, – вдруг произнесла она. – За рисунок, который вы сделали для моей группы. Конечно, мне давно следовало позвонить вам, но тогда я была очень занята, сами понимаете.

– Да, – отозвался я.

– Но какое потрясающее сходство! Я сразу узнала этого типа. Как вы это делаете? Я имею в виду – улавливаете сходство.

– Я опытный профессионал.

– Нет, серьезно.

– Не знаю. Я это умел всегда, сколько себя помню. Рисовал по памяти. Начал еще в младших классах, рисовал приятелей, когда их не было рядом, спортсменов и кинозвезд.

– Да, но их лица были вам знакомы. Вы видели их. А как вам удается нарисовать похожим человека, которого вы никогда не видели?

– Практика имеет большое значение, но… у меня возникают моменты просветления, и я вижу их.

– Каким образом?

– Трудно объяснить. Это своего рода… говоря языком психологии, эффект трансфера.

– Что?

– Ну, эти фрейдистские штучки. Связь, какая устанавливается между психотерапевтом и пациентом, когда они понимают друг друга без слов. В общем, не знаю, как это объяснить с научной точки зрения. Если вы спросите какого‑нибудь компьютерного фаната, который эксплуатирует различные программы, то есть не водит карандашом по бумаге, как я, а передвигает по экрану носы, губы, глаза, он бы ответил, что интуиция – чушь, а полагаться надо на науку.

– Но вы не из таких?

– Нет. Я динозавр, люблю свои карандаши и бумагу, мне нравится общаться со свидетелем, знакомиться с ним, прислушиваться к тому, как он говорит, устанавливать контакт. – Я посмотрел на Терри Руссо, на ее совершенные черты лица, гладкую кожу, красиво вскинутые брони, прекрасной формы нижнюю челюсть, и улыбнулся.

– И вы можете нарисовать что угодно?

– Это тест?

– Родригес, не надо по любому поводу сразу принимать оборонительную стойку.

– Зовите меня Натан.

– Хорошо, Натан. Я просто задала вопрос.

– Полагаю, что могу нарисовать почти все.

– Да. – Руссо помедлила. – К сожалению, пока у нас нет ни одного свидетеля, который бы хоть мельком видел убийцу, по если появится, я вас обязательно приглашу.

Я кивнул.

– А что, если… – Терри Руссо бросила на меня взгляд, плотно сжала губы – она решала, задавать вопрос или нет, – у нас так и не появится свидетель?

– Не понял.

– В этом случае вы сумеете создать рисунок?

– Без свидетеля?

– Да.

– Но я не экстрасенс, что бы обо ни говорили.

– Это все верно, однако… – она вгляделась в мое лицо, – этот трансфер, как вы его назвали, он существует?

– Да, но мне нужен кто‑то, с кем можно установить связь.

– Разумеется.

 

 

Образы наконец начали появляться. Правда, пока лишь в виде нескольких повторяющихся фрагментов.

Он берет новый лист бумаги, изображает эти фрагменты, но они по‑прежнему отказываются соединяться. Он приказывает себе расслабиться. Глубоко дышит, прикрывает глаза, пытаясь представить, как он станет убивать и как жертва будет умирать. Но образы противятся воле, фрагменты беспорядочно пляшут в его сознании, пока неготовые воплотиться во что‑либо реальное.

Со свистящим вздохом он поднимается со стула, внимательно рассматривает рисунки, которые повесил на стенах для вдохновения. И не зря. Вдохновение приходит. Элементы пазла постепенно складываются, картинка приобретает смысл. Он быстро переносит их на бумагу. Сейчас, сейчас все прояснится.

 

 

Он откидывается на спинку стула, закрывает глаза и живо представляет последовательность действий. Как он собирает экипировку, переодевается, едет в метро, выслеживает свою жертву.

 

 

Терри Руссо посторонилась. Два копа впихнули парня в комнату регистрации задержанных.

– Отвалите от меня, засранцы!

– Что ты сказал? – с угрозой спросил один из копов, краснолицый, и ударил парня локтем под ребра. Затем с помощью напарника усадил его на металлический стул и прикрепил наручниками. Пусть теперь покрутится, даже интересно посмотреть.

Вскоре появилась детектив Дженни Шмид из отдела расследования преступлений на сексуальной почве.

– Ах вот он какой, этот кусок дерьма!

Краснолицый коп кивнул:

– Правда красавчик? И главное, один к одному. Посмотрите. – Он протянул Шмид рисунок.

– Права ему уже зачитали? – спросила Шмид, наклонившись над парнем. Тот пыхтел, как конь после забега, трепеща ноздрями. Она помахала рисунком перед его лицом. – Даже не верится, что ты не позировал.

Терри вгляделась в рисунок в руке детектива, затем в одержанного.

Остальные копы в комнате отвлеклись от работы и с любопытством следили за происходящим. Если бы возник малейший предлог застрелить подонка‑насильника тут же, на месте, любой из них этим предлогом непременно воспользовался бы.

 

 

В комнату вошел служащий в брюках хаки и рубашке навыпуск с большой картонной коробкой с папками. Водрузил ее на стол. Шмид вгляделась в него поверх очков:

– Кто вы?

– Из отдела информации для общественности, – ответил он. – Принес материалы для детектива Тауэрз.

– Принесли? – сказала она. – Теперь уходите.

Служащий выложил несколько папок и поднял коробку, вглядываясь в рисунок.

– Ого. Здорово.

– Большое спасибо, ваше мнение мы очень ценим, но, пожалуйста, не задерживайтесь. – Шмид указала на дверь.

Служащий вздохнул и ушел, балансируя коробкой, как официант подносом.

Терри откашлялась. Шмид только сейчас увидела ее и холодно кивнула в знак приветствия.

– Дайте мне на минутку рисунок, – произнесла Терри. – Я хочу посмотреть, кто его сделал.

Шмид вздохнула, словно ее попросили пожертвовать почкой для пересадки, и неохотно протянула рисунок, но прежде еще раз взглянула на задержанного.

Терри перевернула рисунок обратной стороной, где были отмечены дата, время, имя и фамилия свидетельницы и рисовальщика. Натан Родригес. Затем посмотрела на прикованного к стулу задержанного. Сходство идеальное. У Родригеса есть дар, безусловно.

Как он это делает? Невероятно. И еще, тот же Родригес лишь взглянул на рисунки, и ему уже было ясно, что их сделал один человек, правша. Кстати, в лаборатории это подтвердили. Бумага взята из одного блокнота для рисования, что удалось определить по скрепляющему листы клею. Но это все крохи, их не представишь окружному прокурору. Пока на рисунках, кроме крови убитых, никаких посторонних субстанций обнаружить не удалось.

И в другом Родригес прав. Эти рисунки обозначают почерк преступника. Он соблюдает какой‑то лишь ему известный ритуал. Компьютерный анализ двух рисунков, обнаруженных на телах двух погибших, не выявил соответствий.

«Серийный убийца». Эти слова очень не хотелось произносить вслух. Пока. Потому что – и Терри это твердо знала – немедленно возникнут федералы. Серийные убийцы – их прерогатива, и они ее никому не уступят. Хотя в последние несколько лет серийные убийцы оказались слегка понижены в статусе, уступив первое место террористам. Впрочем, и с теми и с другими ФБР справлялось одинаково «успешно». Особенно в предотвращении подобных преступлений. Что касалось серийных убийств, то Терри полагала, что следовало бы принять закон о стерилизации всех граждан, склонных к немотивированной жестокости. Для начала, пока не выявлены «гены зла», о которых в последнее время так много рассуждают ученые. В общем, сделать так, чтобы Джеффри Дамеры[7]не плодились по всему миру.

– Хотите сохранить этот рисунок на память? – спросила Шмид. – Вставить в рамку?

– Извините. – Терри протянула рисунок детективу и покинула комнату. Из головы не выходил Натан Родригес и его особый дар. Он ей поможет. Она пока не знала как, но обязательно поможет.

 

 

Я шагнул в квартиру и застыл на пороге. В нос ударил крепкий неприятный запах. Значит, бабушка опять варит какое‑то зелье.

– Бабушка!

Я прошел по сумрачному коридору в кухню, где на плите в небольшой кастрюле что‑то булькало. Дело в том, что моя бабушка Долорес – сантера,[8]жрица культа и одновременно знахарка. Клиентов у нее хоть отбавляй. Думаю, не в последнюю очередь потому, что она добрая и отзывчивая, знает, как помочь людям. Вот они к ней и тянутся.

В гостиной прежде всего привлекали внимание яркие пурпурные шторы на окнах и большой диван, покрытый шерстяным розовым пледом, с множеством подушечек. Стены увешаны моими рисунками, среди них несколько изображений святых. В углу располагался боведа, нечто вроде алтаря в память усопших предков, – покрытый белой скатертью столик. Над ним фотография моего отца, 20 х 30, где он был снят после окончания полицейской академии. Боведа у бабушки всякий раз был оформлен по‑разному. Сейчас на столике стоял десяток бокалов с водой. Это означало, что она просила что‑то у предков.

В конце коридора из «комнаты святых», где бабушка принимала посетителей, доносились голоса. Мне часто доводилось видеть, как люди, входя туда, крестились. Неудивительно. Большинство исповедующих сантерию оставались католиками. Да‑да, поклонялись африканским идолам, оришам, просили у них прощения, советов и даже наказания для своих врагов. Их не смущало, что церковь осуждала сантерию.

Я пытался объяснить это противоречие бабушке. Подчеркивал тот факт, что сантерия возникла как следствие насильственного обращения в католичество африканских рабов, привезенных на Карибские острова. Но она не слушала. Регулярно ходила в церковь и не видела в этом никакого греха. Когда я был ребенком, она заставляла меня запоминать имена оришей и над чем каждый имеет власть, а по воскресеньям таскала в церковь. Вот так и метался я между моей еврейской бабушкой по матери, которая кормила меня латкес[9]и рассказывала о десяти казнях египетских, и пуэрто‑риканской по отцу, представляющей собой сверхмощную смесь христианства и сантерии. Неудивительно, что я вырос агностиком.

Моя бабушка любила Иисуса не меньше, чем Олоду‑маре, высшее божество в сантерии, а я любил ее и потому давно уже отказался от попыток в чем‑либо убедить.

Дверь «комнаты святых» отворилась, и оттуда вышла бабушка и ее посетительница, пожилая женщина.

Бабушка повернулась к посетительнице, прошептала что‑то по‑испански, протянула свечи с изображениями святых, объяснила, когда зажигать.

– Ты взяла с нее за свечи? – спросил я, когда женщина ушла.

Бабушка уперла руки в бока и прищурилась.

– Я не обираю тех, кто страдает в нужде.

– Знаю. Но нельзя же тратить все свои деньги на других.

– Успокойся. – Она нежно взяла мое лицо в свои руки. При этом ее макушка едва достигала моего плеча. – Ven, estoycocinando.[10]

– А что ты там варишь, кошку?

– Перестань! – Она с улыбкой погрозила мне пальцем. – Почему ты не бреешься, Нато?

Бабушка называла меня деткой, деточкой, малышом, но теперь уже чаще Нато. Имя Натан ей произносить было трудно, и к тому же она его не любила. Она сообщала об этом моей матери по крайней мере раз в месяц и, надо отдать ей должное, так до сих пор и не прекратила. Когда‑то бабушка лоббировала имена Антонио и Мануэль. В этом году, в январе, на мой тридцать третий день рождения она подарила мне бумажник с вытисненной буквой «А».

– Почему «А»? – спросил я.

– На случай, если ты все же решишь сменить имя на Антонио, – ответила она.

К счастью, этого не слышала моя мама, иначе бы она непременно сделала плотц – скандал. Это было любимым словечком моей еврейской бабушки. «Я сейчас сделаю плотц», – часто повторяла она. Обе бабушки обожали друг друга, хотя сомневаюсь, что понимали одна другую. Поэтому, наверное, и обожали. Иногда бабушка Долорес употребляла слово «плотц», чем меня невероятно смешила.

В кухне она снова спросила, почему я не бреюсь, и я ответил, что мне не нравится смотреть на свое лицо. Она назвала меня вруном и погрозила пальцем, звякнув браслетами.

– Варишь зелье для кого‑нибудь из клиентов? – Я показал на кастрюлю на плите. – И за травы заплатила ты?

– Que importa?[11]

– Да, важно, потому что мне неприятно, что ты так расходуешь свои деньги.

– Было бы лучше, Нато, если бы ты позаботился немного о себе. Живешь один в своей запущенной квартире, на работе постоянно рисуешь преступников. Давно пора найти приличную девушку, завести детей.

– О Боже!

– И не надо говорить «О Боже!». Настало время найти хорошую девушку. – Она снова охватила мое лицо руками. – Oyes, guapo?[12]

Бабушка часто называла меня красавчиком, даже когда сердилась. Она искренне считала, что я похож на Фернандо Ламаса и всех остальных красивых актеров – латиноамериканцев и испанцев. На прошлой неделе она добавила к списку еще и Рики Мартина. К сожалению, я не похож ни на одного из них.

На мгновение ее лицо помрачнело. Я взглянул на кипящую кастрюлю и вспомнил, что этим зельем окропляют жилище, чтобы выгнать оттуда злых духов.

– Que pasa, uela? Pasa algo?[13]

– Я видела сон.

– Опять? Плохой?

Бабушка пожала плечами, взмахнула рукой в браслетах.

– Хочешь, чтобы я нарисовал его?

Я рисовал ее сны с незапамятных времен. Большей частью это были фантазии в стиле Шагала, с облаками, дикими растениями, латинскими крестами и танцующими животными. Но были и плохие сны, темные, тягучие, наполненные зловещими предзнаменованиями, которые меня в отрочестве повергали в дрожь. Эти рисунки бабушка не сохраняла. Подозреваю, что она сжигала их, принося в жертву оришам.

– Он был какой‑то нечеткий, – произнесла она.

– Может, если ты мне опишешь его, он станет яснее.

– Потом. Вначале поешь. Сегодня я приготовила для тебя треску.

Упоминание о ее знаменитой жареной треске со специями вызвало у меня обильное слюноотделение.

– Здорово. А то я боялся, что ты собираешься меня кормить этим противным зельем.

– Не надо над этим насмехаться, мальчик. Нехорошо обижать оришей.

Бабушка сделалась серьезной, повернулась, сняла с полки небольшую синюю бутылку, затерянную среди нескольких десятков других. Быстро вытащила пробку, пробормотала что‑то себе под нос, вытряхнула немного жидкости на пальцы и брызнула на меня.

– Muy bien. Un poco de agua santa.[14]

Я покорно стоял, зная, что спорить с ней бесполезно.

– Садись.

Бабушка зажгла горелку рядом с кастрюлей с варевом, достала из холодильника треску, разогрела солидную порцию, поставила передо мной. Я с аппетитом ел, а она принялась рассказывать об одной бедной душе, которая требует сострадания, потом о другой, о том, что людям надо быть светлее и добрее, о том, какие цены сейчас на рынке, затем снова посетовала, что у меня нет постоянной девушки. И в этот момент перед моими глазами вдруг возникла Терри Руссо, проводящая пальцами по своим роскошным волосам. Я сказал бабушке, что мне не везет с женщинами, и она предложила принести жертву Ошун, богине любви. Я вздохнул, и она тоже вздохнула.

От добавки я отказался. Бабушка перестала говорить о пустяках, вымыла посуду и велела мне следовать за ней. Было видно, что она готова.

Я, как обычно, начал напевать ее любимую песенку, правда, сейчас не в таком веселом ритме. Она начиналась словами: «Пожалуйста, будь осторожна, когда отдаешь свое сердце. Все может измениться к худшему».

В гостиной я достал из ящика блокнот и карандаши – они всегда хранились тут, – сел на диван и раскрыл чистый лист.

– Комната, – промолвила бабушка, располагаясь рядом со мной, чтобы наблюдать за моими действиями и направлять.

– Просто комната?

– Нет. – Ее голос прозвучал серьезно. Она приложила ладони к сердцу, закрыла глаза и начала описывать комнату.

Картина из ее сознания переместилась в мое, а потом на бумагу.

С бабушкой легко работать. Она точно описывала увиденное. Немаловажную роль, конечно, играло то обстоятельство, что за много лет мы замечательно настроились друг на друга.

Она глянула на мой рисунок.

 

 

– Очень хорошо.

Я работал, а бабушка продолжала описывать комнату. Затем наклонилась над блокнотом.

– Очень хорошо.

Она пока не улыбалась, но я понимал, что в душе ее просветлело. Может, в этом все и дело. Она рассказывала, я рисовал, и этот процесс как‑то освобождал ее от тревоги. То, что я пытался объяснить Терри Руссо.

 

 

Бабушка вздохнула:

– Но кое‑что нужно исправить. Здесь… и здесь. А вот тут добавить.

Наконец исправления закончились и я попал в точку. Как всегда.

– Хорошо. – Бабушка откинулась на спинку дивана и перекрестилась. – Нет, плохо.

– Что плохо? Мой рисунок?

– Нет. Комната.

– Она не кажется мне такой уж плохой.

Бабушка подняла руку, звякнув браслетами.

 

 

– В этой комнате есть человек… или его дух. Чанго послал мне предупреждение. Я не могу увидеть этого человека, но… может, ты сумеешь.

– Ты хочешь, чтобы я изобразил человека, которого не видел?

Бабушка смотрела на меня так, словно верила, что я действительно могу.

– Это похоже на ад. Не мой рисунок, а твой сон. – Я рассмеялся, но бабушка меня не поддержала. Она перекрестилась.

 

 

– В комнате есть что‑то еще. Como se dice?[15]Перед окном круг… а внутри круга… я не успела увидеть… оно ушло.

– Закрой глаза, и оно вернется.

– Loveo![16] – провозгласила она спустя несколько секунд и рассказала мне, что нарисовать.

Когда я закончил, она улыбнулась, дав знак, что я славно поработал. Но улыбка вскоре пропала.

– В этой комнате аше не хорошие.

Аше – блоки, кирпичики, из которых, согласно сантерии, построено все сущее.

Она потянулась к моей руке.

– Нато, там кое‑что еще!

– Что, бабушка?

– Там есть ты. В этой комнате. Не всегда, а… иногда. Это трудно объяснить. – Она отпустила мою руку и направилась к боведа, начала перебирать морские ракушки, разбросанные между бокалами с водой. – Я прочитаю раковины и точно определю, какой эбо будет тебя охранять. Не волнуйся.

– Я спокоен, бабушка.

 

 

– Нато… – Она попыталась улыбнуться. – Сделай свою бабушку счастливой. – Она взяла со стола большую пурпурную свечу и протянула мне: – Возьми ее и зажги в своей квартире. Ради меня, твоей бабушки.

– Но если человек не верит, это не помогает.

– Есть кое‑что сильнее нас, Нато. Пожалуйста, возьми!

И я взял свечу.

 

 

– Перри, ты забыл, что у нас билеты в театр?

Дентон поморщился: «Неужели этот индийский акцент я когда‑то считал прелестным?»

– Позови кого‑нибудь из приятельниц, беби. – Он притянул жену к себе, крепко сцепив руки на ее спине, так, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

– От тебя воняет сигарами. – Она уперлась рукой ему в грудь. – И не называй меня «беби».

Они познакомились на приеме в ООН. Он пришел с женщиной, с которой тогда встречался, длинноногой блондинкой, секретаршей одного из делегатов ООН, но, увидев Уриши, сразу забыл о блондинке. Уриши работала там переводчицей, она была самая красивая из всех женщин, кого он когда‑либо встречал. Но это было семь лет назад. А как известно, любую, даже самую красивую женщину, в конце концов надоедает трахать. Перри Дентон не помнил, кто это изрек, но, безусловно, мысль мудрая.

– Прежде тебе это вроде нравилось, беби. – Он улыбнулся, сжал ее еще сильнее, потом отпустил и сделал шаг назад. – Послушай, ты пойдешь в театр, развлечешься, а мне предстоит встреча с мэром.

– Ты с ним проводишь больше времени, чем со мной. – Она надула губы. – Такая у меня работа.

– Мне кажется, иногда работа для тебя лишь предлог, чтобы уйти из дома.

Дентон напрягся. Ему очень хотелось ударить ее, но жена начальника полицейского управления не может показываться на людях с подбитым глазом. А жаль.

Она, похоже, прочитала его мысли.

– Извини.

– Ничего, беби. – Дентон изобразил улыбку. – Желаю получить удовольствие… и не жди меня, я приду поздно.

 

– Водителя вызвать, сэр? – Дежуривший у дверей молодой полицейский поднес руку к фуражке.

– Нет. Я просто решил прогуляться.

– Тогда, может, вызвать такси, сэр?

– Сидя в такси, трудно прогуливаться.

Дентон прикурил сигару и вышел на улицу.

 

Вагон метро был наполовину пуст, вечерняя суета давно закончилась. На станции «Девяносто шестая улицам большинство белых пассажиров вышли. Дентон поправил темные очки и огляделся. Никто из оставшихся в вагоне в его сторону не смотрел.

Поезд с шумом выехал на станцию. Дентон уже принял твердое решение, что в последний раз посещает Вэд, ли в этом дерьмовом Бронксе. Хватит идти на поводу этого типа.

 

Терри отвела взгляд от рисунка и посмотрела на лежащего на тротуаре убитого. Все один к одному. Реальность имитировала искусство. Она вернула рисунок детективу, осматривающему место преступления.

– Репортерам не показывайте. Ни в коем случае.

 

 

Терри медленно двинулась по тихой улице, застроенной четырех– и пятиэтажными домами и другими, более высокими зданиями, пытаясь представить, как стрелял преступник – в упор или издалека.

Она приблизилась к своему заместителю, Винни Дугану, курносому ирландцу. Неподалеку столпились жители соседних домов, которых разбудили полицейские сирены в два часа ночи. Если бы это случилось пораньше и в другом районе, не таком фешенебельном, то сейчас на этом спектакле был бы аншлаг.

– Есть свидетели?

– Нет, – ответил Дуган. – Даже выстрелов никто не слышал.

Странно. Кто‑нибудь обязательно должен был их слышать! Терри в очередной раз оглядела тихую улицу. У преступника был глушитель? Но зачем? Это же явно не заказное убийство. Ведь присутствует рисунок, очередной поганый рисунок.

Терри тронула за плечо старшего группы технических экспертов:

– Вы сделали соскобы с рубашки убитого там, где был прикреплен рисунок?

– Конечно, – обиженно протянул тот.

– И булавку не забыли?

Он показал полиэтиленовый пакет с булавкой.

Медэксперт провел ватной палочкой по лбу трупа и отправил ее в пакет.

– Передам в лабораторию на анализ, но могу сейчас сказать, что ничего особенного они не найдут. Лишь продукты сгорания пороха.

Терри обратилась к фотографу:

– Сделайте несколько снимков этих людей. – Она кивнула на небольшую толпу у линии ограждения, затем посмотрела на Дугана: – Кто опрашивает жильцов соседних домов?

– Детективы с Двадцать третьей улицы. Это их район.

– А расследование наше, – с нажимом проговорила Терри. – Так что возьмите сотрудников и начинайте с северной стороны квартала. – Она повернулась к другим членам группы: – А О'Коннелл и Перес – с юга.

– Тут публика не любит, когда ее будят среди ночи, – заметил Перес.

– А мне плевать. – Терри вздохнула. – Послушайте, ребята, я знаю, что вы устали. Мне бы тоже хотелось находиться сейчас дома, в постели, как всем нормальным людям. Но такая у нас работа. Давайте заканчивайте и приходите в управление. Я угощу вас завтраком.

– Только настоящим, – усмехнулся О'Коннелл. – А не вареными яйцами.

– Непременно.

Терри посмотрела им вслед. Интересно, они уже перестали называть ее за глаза стервой? И где этот чертов Дентон? Наверное, трахает какую‑нибудь смазливую стажерку. Из‑за этого пропускает встречу с репортерами.

Они только что прибыли. Телевизионщики носились с микрофонами и камерами, торопились успеть запечатлеть, как заканчивают работу техники и врачи укладывают тело убитого в чехол.

Она бросила взгляд на молодого парня, который обнаружил труп. Он возвращался с холостяцкой вечеринки, сильно подвыпивший, едва не споткнулся о тело. Разумеется, никого не видел. Как же добыть хотя бы одного сносного свидетеля, который хоть что‑нибудь видел? Чтобы с ним рядом сел Родригес и сотворил свое обычное чудо.

Терри улыбнулась.

А вот настоящее чудо свершилось бы, если бы Родригес создал лицо преступника из воздуха, вообще без свидетелей.

 

 

Кабинет Перри Дентона был именно таким, какой и подобает иметь большому начальнику. Кожаные кресла, диван, медные ручки, книжный шкаф во всю стену. Терри знала, что хозяин кабинета никогда его не открывает, лишь изредка пробегает взглядом по корешкам.

– Я вам звонила ночью.

– И вы пришли сейчас, чтобы сообщить мне об этом? – Дентон посмотрел на нее со значением. – Детектив Руссо, у меня нет времени посещать каждое место преступления. В мои обязанности это не входит.

– Извините, я просто думала… – Она замолчала, увидев на столе Дентона «Пост» и «Ньюс». Обе газеты раскрыты на страницах, где сообщалось об убийстве в Верхнем Ист‑Сайде. Если бы кого‑нибудь пристрелили в Гарлеме, журналисты бы и бровью не повели, а тут иное дело. Есть основания поднять шум.

Пока полицейскому управлению удавалось держать фамилии убитых в тайне, и, что более важно, рисунки. Если пресса докопается, то уж повеселится от души. И это только вопрос времени, прежде чем о преступлении пронюхает какой‑нибудь жаждущий славы репортер. Так было всегда, и так будет. Терри это знала. И Дентон тоже.

Она хотела прочитать «Пост», но Дентон взял ее за руку. Терри высвободила руку и положила ему на стол рисунок.

– Что это?

– Рисунок. Одного из ваших сотрудников, Натана Родригеса.

– Да, я его знаю. Рисовальщик, составляет фотороботы подозреваемых. И что?

– А то, что преступника поймали. По рисунку. Детективы говорят, что сходство поразительное.

– Ну и что? Значит, он сделал хороший рисунок.

– Не то слово. Замечательный. Задержанному уже предъявили обвинение. Свидетельница опознала его.

– Замечательный так замечательный. – Дентон недоумевал, к чему Терри клонит.

– Родригес ценный работник. Хороший коп.

– А зачем вы все это мне рассказываете, детектив Руссо?

– А затем, что Родригеса недостаточно используют.

Дентон улыбнулся:

– У вас есть предложение, как его лучше использовать?

– Да. – Терри вздохнула. – Я хочу взять его к себе в группу и…

– Родригеса? На оперативную работу? Вы шутите?

– Нет.

– Погодите, погодите. – Дентон заговорщицки посмотрел на нее. – Вы что, вздыхаете по этому парню?

– Вздыхаю по этому парню? Вы. наверное, начитались любовных романов, Перри. Нет, к вашему сведению, я по нему не вздыхаю. Считаю, что он может помочь в расследовании. И все. Он – коп с особым талантом.

– Никакой он не коп, а просто рисовальщик.

 

 

Но сбить Терри с курса не просто. Она серьезно подготовилась к беседе. Внимательно прочитала личное дело Родригеса. О его учебе в колледже и полицейской академии, отзывы преподавателей из Квантико. Все упоминали о нем в превосходной степени.

– Нет, Родригес именно коп. Он был самым первым на курсе, по всем предметам. «Осмотр места преступления», «Элементы доказательства», «Допросы», «Общение».

– Я знаю, какие предметы проходят в академии, детектив Руссо. И что?

– В деле Родригеса есть десяток отзывов преподавателей, свидетельствующих о том, что он не просто способный, а талантливый. До академии он окончил Хантер‑колледж Университета Нью‑Йорка, прослушал специальные курсы по психологии и изобразительному искусству. – Терри подняла руку, предупреждая Дентона, чтобы он не прерывал ее. – А потом он прошел специальную подготовку в Квантико. Очень серьезную. Окончил с похвальной грамотой.

– Но как коп Родригес никак себя не проявил и…

– Мне не нужно, чтобы он в кого‑нибудь стрелял. У меня Родригес будет заниматься тем. чем занимался всегда. Рисовать. Тут он проявил себя с лучшей стороны. Лишь за последний месяц по его рисункам проведены два задержания.

– Я впечатлен, – усмехнулся Дентон.

– Зря вы ерничаете, Перри. Половина полицейских управлений в Штатах мечтают заполучить его к себе. Сиэтл, Лос‑Анджелес, Бостон. Нам повезло, что он работает у нас. – Терри замолчала, давая Дентону время усвоить сказанное. – Я надеюсь, он поможет в расследовании. Нарисовать преступника, которого мы ищем.

– Его же никто не видел. Вы что, забыли?

– Но я хочу, чтобы Родригес встретился с теми несколькими свидетелями, которые…

– …ничего не видели. – Дентон покачал головой. – Нет, это совершенно ни к чему.

– Но я прошу вас, Перри.

– Не надо просить.

– Послушайте…

– Нет, это вы послушайте. – Дентон наставил на нее палец на манер пистолета. – На мне город, за который я отвечаю перед обществом, где ежедневно совершают десятки преступлений. А вы тут лезете со всякой ерундой.

– У него талант. Он способен разговорить любого, а потом перенести на бумагу образы, которые возникают у этого человека в сознании.

– Но никто ничего не видел. Неужели мне нужно это повторять?

– Может, все же кто‑нибудь что‑то видел и Родригесу удастся это что‑то вытянуть.

– Тогда вызовите людей, пригласите Родригеса, как это делают другие детективы. Зачем включать его в группу?

– Важно, чтобы он общался со свидетелями у них дома. И я хочу, чтобы он побывал на местах, где были совершены преступления. Вдруг он что‑нибудь почувствует?

– Что он может почувствовать?

– Дело в том, – добавила Терри, – что с минуты на минуту могут появиться федералы. И тогда…

– Вы думаете, Родригес остановит федералов? Так вот, вы опоздали. Они уже появились. Назначена группа из манхэттенского отделения ФБР. Мы обязаны передать им все, что у нас есть. Фактический материал, результаты лабораторных анализов…

– Черт!

– Это вопрос решенный, детектив Руссо.

– Когда они начинают?

– Сейчас. – Дентон вздохнул. – А в чем дело? Пусть забирают себе расследование, если хотят. Это станет их проблемой, не нашей.

– Полагаю, вы ошибаетесь. Это по‑прежнему останется нашей проблемой. Они привыкли снимать сливки, а нас заставят заниматься черной работой. – Терри помолчала. – Когда к нам пришлют психолога?

– Нас поставили на очередь.

– Но ведь придется ждать несколько недель.

– Ваши предложения?

– Родригес мыслит, как настоящий психолог.

– Да, но он никудышный полицейский.

– Зато прошел серьезную подготовку в Квантико.

– По рисованию.

– Перри, позвольте включить Родригеса в мою группу. Пусть он поговорит со свидетелями, порисует. Не получится так не получится. Мы все равно ничего не потеряем.

Дентон уже решил подарить ей эту игрушку, но не собирался пока говорить об этом. Ему доставляло удовольствие заставлять Терри томиться, ждать.

– Родригес работает у нас в управлении уже семь лет. Помог в расследовании сотен убийств, изнасилований и ограблений – больше, чем большинство копов.

– Он лишь делал рисунки, детектив Руссо.

– Вот я и хочу, чтобы он их делал. У меня. Только и всего. Господи, Перри, вы ждете, чтобы я вас умоляла?

Дентон наконец решил уступить. Он уже устал от этой игры, к тому же у него были более серьезные поводы для беспокойства.

– Ладно, если вам так приспичило с ним работать, берите. – Он снова нацелил на Терри палец. – Но учтите, Родригес поступает под вашу полную ответственность.

 

 

Утром позвонила Терри Руссо. Сообщила, что меня включили в ее группу, занимающуюся расследованием убийств с загадочными рисунками. Ничего не поделаешь, пришлось приехать, и она сразу повезла меня в морг.

Моя бабушка никогда бы не поверила, что все это просто так. Она бы сказала, что детектива Руссо привел ко мне какой‑то ори.

И вот я в морге. В нос шибало формалином, не помогала даже специальная мазь, которую я забил в ноздри. Запах смерти. Если я ее обоняю, значит, и дышу ею? Неужели?

– Человек не видел, кто в него стрелял. Пуля прошла через мозжечок и вышла через лоб, – произнес патологоанатом, усталый пожилой человек. Его рабочий халат был заляпан пятнами крови и какими‑то ошметками.

Терри Руссо тронула меня за руку.

– Я подумала, что для вас будет полезно увидеть не только рисунки, но и как выглядит убитый в реальности.

Я вгляделся в его лицо. Типичный латиноамериканец, лет тридцати пяти. Терри протянула мне рисунок в полиэтиленовой упаковке:

– Его сделал тот же человек?

– Наверное, так, но мне надо посмотреть остальные рисунки, положить их рядом и сравнить.

 

 

– Мы это сделаем потом, в моем кабинете.

Я продолжал рассматривать труп на рисунке и на столе морга.

– Убийца очень похоже изобразил его. Значит, заранее приговорил к смерти и следил за ним. Почему?

– Это главный вопрос, – отозвалась Руссо.

– Есть свидетели?

– Пока нет. Но я хочу, чтобы вы поговорили со всеми, кто общался с ним незадолго до гибели. Может, они что‑нибудь знают.

– Я должен нарисовать что‑либо по их описаниям?

– Попробуйте.

– Хорошо.

Маска на губах Терри не скрыла ее улыбку.

– У меня назначена встреча. – Она посмотрела на часы. – Начинайте без меня. Вот адрес и номер телефона жены убитого.

– Но ведь его еще не похоронили.

– К сожалению, это произойдет не скоро. А вам необходимо побеседовать с ней сейчас, пока все факты еще свежи в ее памяти.

 

Женщине, которая открыла дверь, было лет тридцать пять, но в данный момент ее возраст не поддавался оценке. Бледное изможденное лицо, покрасневшие глаза. Я показал ей свой жетон. Она устало вздохнула и пропустила меня в квартиру. Их дом находился в нескольких кварталах от того места, где жили Хулио и Джессика. Восемьдесят шестая улица и Парк‑авеню.

– Примите мои соболезнования. Я хочу вам помочь.

Она равнодушно пожала плечами:

– И как вы собираетесь это сделать?

– Помогу найти убийцу.

В гостиной все стены украшали картины. И не какие попало, а настоящие произведения искусства. Энди Уорхол – «Коробка из‑под щеточек для мытья посуды "Брилло"», работа холодного минималиста Роберта Манголда, пейзаж Катрин Мерфи, портрет кисти Чака Клоуза. Очень дорогая эклектика.

– Любопытная коллекция, – промолвил я.

– Это был предмет страсти Роберто. Но мне эти картины тоже нравятся. – Женщина с трудом выдавила слабую улыбку. – Он начал собирать их в восьмидесятые, после бума на Уолл‑стрит.

– Ваш муж был биржевым маклером?

– Нет. У него был собственный капитал.

– То есть он преуспевал?

Она тяжело вздохнула:

– Да.

Мне удалось разговорить ее на тему искусства. Она сказала, что Уорхола ее муж купил недавно на аукционе, выложил свыше миллиона.

Вскоре я решил, что пора переходить к делу.

– Вы не могли бы рассказать по порядку, как проходил тот вечер, когда его убили?

– Это случилось вчера.

– Да, вчера. Но ловить преступника надо по горячим следам.

– Тут нечего особенно рассказывать. Роберто вдруг занервничал, собрался сходить купить газету. Я напомнила ему, что мы выписываем «Таймс» и «Джорнал», их приносят каждое утро, но, если Роберто что‑либо решил, спорить с ним бесполезно. – Она всхлипнула. – Если бы только он тогда послушал меня.

– Не надо себя ни в чем винить, миссис Акоста.

– Кемпбелл. Я оставила девичью фамилию.

– Миссис Кемпбелл, вы ни в чем не виноваты. Вашего мужа подстерег коварный убийца. Мы должны найти его.

– Я все это сообщила полицейским, но могу повторить. Роберто ушел в магазин на Лексингтон‑авеню за «Уолл‑стрит джорнал» и не вернулся. Выстрелов я не слышала. И просто не могу представить, почему его убили. Ведь у Роберто не было врагов.

Я раскрыл блокнот и объяснил, зачем это нужно. Она недоуменно поморщилась, но я убедил женщину закрыть глаза и перебрать в памяти события прошлой недели.

– Не встречался ли поблизости от дома кто‑нибудь, показавшийся вам подозрительным? Кто угодно. Например, мальчик‑посыльный, который вел себя странно.

– Н‑н‑нет. Хотя… Был тут один человек, я видела его два раза. Нет, три. Он ничего не делал, просто стоял на углу Парк‑авеню. Мне показалось странным, что он так долго стоит и смотрит на наш дом.

– Человек чернокожий или белый?

– Белый, но я видела его издали. Он стоял на той стороне улицы. Не сводил глаз с нашего подъезда. Когда мы вышли, я его сразу узнала – это было во второй раз – и сказала Роберто, но он посоветовал не обращать внимания. Мы поцеловались, как обычно, при расставании, и… – Она осеклась, промокнула платочком глаза. – Извините.

– Что произошло потом?

– Ничего. Роберто уехал на работу, а я посмотрела туда, где стоял этот человек, но его там уже не было.

– И все?

– Нет. Я бы, наверное, о нем не вспомнила, если бы он не появился опять, на следующий день. Понимаете, люди просто так, без дела, на Парк‑авеню не болтаются. Я подумала, может, он риелтор, присматривается к дому. Однако этот человек не был похож на риелтора.

– Почему?

– Не знаю. У меня просто возникло… такое ощущение. Может, потому, что на нем была бейсбольная кепка.

– Что еще в нем было примечательного?

– Длинное пальто. Но видела я его в основном со спины. Он сразу же отвернулся, как только почувствовал, что я смотрю на него. Подул ветер, и пальто чуть приподнялось снизу.

Я начал рисовать. Миссис Кемпбелл негромко охнула.

 

 

– О Боже… Вы полагаете, это был он, который… – Она взглянула на мой набросок. – Да. Я запомнила его вот таким.

– Попробуйте описать его лицо.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, лица я не видела. Он стоял далеко.

– Но вы сказали, мужчина белый.

– Да, я совершенно уверена. Не знаю почему.

– А рост? Он высокий или низкий?

– Трудно определить… скорее высокий.

 

 

– Попробуйте вспомнить, почему он показался вам высоким?

Она закрыла глаза.

– Он… стоял, опершись на столб уличного фонаря, и его голова почти доставала до таблички, где написано, когда можно и когда нельзя там парковаться. Вот почему он показался мне высоким.

– Замечательно.

– Если бы только… – Она опять заплакала.

Я попытался успокоить ее, вернуть к рисунку, но вошла экономка и так сердито посмотрела на меня, что я быстро извинился и ушел.

 

 

Я приехал домой, достал из холодильника пиво, сел за рабочий стол и раскрыл блокнот. Посмотрел, что удалось сделать. Да, порадовать Руссо пока нечем.

Вспомнил свою последнюю подружку, которая перед расставанием сказала, что через полгода – а именно столько времени мы встречались – я не стал для нее ни на йоту ближе.

 

 

Оглядел гостиную. Старая мебель, пожелтевшие, когда‑то белые стены. Мне в принципе нравилось, что, не считая управляющего, я единственный жилец в этом доме, где остальные помещения занимали небольшие мастерские и офисы. Но в данный момент здесь было одиноко. Пять лет назад я получил лицензию художника, имеющего право на студию. Это означало, что мне официально позволено жить в офисных помещениях, по ночам необитаемых.

Я решил закончить рисунок человека в длинном пальто. Добавил еще теней. Но лицо отсутствовало, и с этим ничего нельзя было поделать.

 

 

Я выпил еще пива, включил проигрыватель и послушал музыку. Перед глазами возникла привычная картинка – одна из вариаций, какая преследовала меня многие годы. Я допил пиво, прибавил громкость. Но ни регги, ни рэп по‑испански с примесью сальсы от печальных воспоминаний меня не отвлекли.

Оставаясь один, я всегда думал об отце. Отец… Он был для меня Суперменом, Бэтменом и всеми остальными необыкновенными людьми. Я попытался вспомнить приятное. Как отец учил меня орудовать битой, рассказывал о своем кумире Роберто Клементе, первом пуэрториканце, пробившемся в высшую бейсбольную лигу, о наших походах на стадион, в планетарий. Он привил мне любовь к музыке и кино. Мы посмотрели с ним сотни фильмов. Никогда не забуду, как мой крутой папа заплакал на «Удивительном путешествии», сентиментальном фильме о потерявшихся собаке и кошке, и я понял, что мне позволено тоже заплакать.

Поначалу он носил форму, стандартную синюю, а вскоре, когда мне исполнилось двенадцать, переоделся в костюм наркополиции – джинсы, кожаная куртка, темные очки в тяжелой оправе.

Скверно я повел себя потом, очень скверно. Прогуливал уроки, в середине дня ездил с Хулио на метро в центр, мы курили травку, нюхали кокаин в переулках, заброшенных домах. И вот наконец папа нашел дома мою заначку с наркотиками.

Он убежал искать этого торговца – убежал, чтобы больше никогда не вернуться, – а я отправился искать Хулио. Нам обоим не терпелось покурить. Помню, в тот вечер было очень душно. В Эль‑Баррио все высыпали на улицу. Старики сидели на ящиках из‑под молока, играли в домино, бегали дети, из динамиков гремела музыка, мужчины и женщины танцевали. Темнота маскировала все изъяны, мусор и прочее, и улица казалась мне очень красивой. Лунный свет серебрил кожу танцующих.

Мы с Хулио гуляли по улицам, раскурили несколько закруток, выпили бутылку рома. Поход закончили в кинотеатре. Я тупо смотрел на экран, но не видел ничего, кроме отцовского лица, напрягшегося от крика. К трем часам ночи я достаточно протрезвел, чтобы осознать, что мне предстоит с ним встретиться. Начал канючить, просить Хулио пойти со мной – мне казалось, что с ним будет как‑то полегче, – но он уперся и ни в какую.

Я попытался стряхнугь воспоминания: выпил еще пива, поставил диск, где было много барабанов и перкуссии, – и в конце концов мне это удалось. Но на смену пришло беспокойство: я не справлюсь, разочарую детектива Терри Руссо, ведь я прежде по убийствам не работал.

Через пару секунд напомнил себе, что работал по убийствам, много раз, только иначе. Вдруг бросился к чулану, долго там рылся, пока не нашел револьвер «смит‑и‑вессон» с символикой полицейского управления Нью‑Йорка, тридцать восьмого калибра, с тяжелым дулом. Я не прикасался к нему с тех пор, как бросил активную полицейскую работу, хотя разрешение у меня имелось. С удовольствием сжал рукоятку из нержавеющей стали, но сразу вспомнил, почему сменил его на карандаш.

Я вернулся к рабочему столу, начал новый рисунок. Через некоторое время присмотрелся и вздрогнул. Черт возьми, что это такое? Откуда это пришло? Может, я опьянел? Выпил слишком много пива? Но в любом случае протрезвел, рассмотрев свой рисунок.

 

 

Опять вспомнил отца, как он всегда поощрял мои занятия рисованием. Приносил мои удачные рисунки в участок, прикреплял внутри своего шкафчика для переодевания. Он гордился мной и моим талантом. В тот злосчастный вечер он несколько раз повторил, что я особенный, Бог наградил меня даром и я не имею права так мерзко транжирить свою жизнь.

Как мне хотелось, чтобы он оказался сейчас здесь! Я мог бы рассказать ему о своих успехах, о том, что я сделал все, как он мечтал. Но подобных подарков жизнь никогда не преподносит.

 

 

Утром я показал свои наброски Терри Руссо.

Она посмотрела на «глаза», недоуменно пожала плечами. А вот человек в пальто ее заинтересовал.

– Жена Акосты кое‑что вспомнила, – пояснил я и поведал о человеке, наблюдавшем за подъездом.

– Это уже кое‑что, – произнесла Терри. – Я сделаю копии рисунка и раздам копам, чтобы они показали людям, живущим в том районе. Может, кто‑нибудь опознает. – Она разложила на столе рисунки с мест, где были совершены убийства. – В прошлый раз вы определили, что наш подозреваемый правша, аккуратен и обуреваем навязчивой идеей. Теперь у нас три рисунка. Может, разглядите в них что‑нибудь еще?

 

 

Я просмотрел рисунки.

– Да, их выполнил один человек, теперь я не сомневаюсь. Одна и та же уверенная манера рисования. К тому же парень не лишен таланта. Изучал теорию перспективы. У Мантеньи, итальянского художник эпохи Возрождения, есть картина, где распятый Христос изображен вот в такой перспективе. И мне пришло в голову, что убийца представлял свои жертвы будто распятыми.

– Вы считаете, это имеет какой‑то смысл?

– Трудно сказать. Может, он воображал их мучениками? Хотя вряд ли. Скорее уж себя. Или просто хотел показать, какой он хороший художник… и убийца. – Я снова внимательно изучил рисунки. – Мне кажется, он заранее моделирует их гибель.

– Конечно. Он тщательно готовится к этому.

– Да. Но не просто готовится. Вначале убивает их в своем воображении и переносит это на бумагу. – Я постучал пальцем по рисунку, где был изображен чернокожий мужчина из Бруклина. – Вот этот человек получил пулю в грудь. Убийца нарисовал это, а затем в точности исполнил. А если у него такой ритуал?

Терри кивнула.

– Но почему он выбрал именно этих людей? Наверняка не случайно.

 

 

– А что о них известно?

– Первый – студент старшего курса колледжа, двадцать один год. Проводил время с приятелями в баре. Убит вблизи автостоянки, где он поставил машину, в трех кварталах от бара.

– Приятели ничего не видели? Может, за ними кто‑нибудь следил?

– В момент убийства они находились в баре. Говорят, что ничего подозрительного не заметили.

– А второй?

– Его зовут Харрисон Стоун. Он приехал на метро. Застрелен в четырех кварталах от станции. В это время по улице прогуливалась пожилая пара. Женщина говорит, что видела кого‑то, склонившегося над убитым. То, что человек мертв, она обнаружила, когда они с мужем подошли ближе. Рядом уже никого не было.

– Она успела хоть как‑то разглядеть того, который склонялся над убитым?

Терри усмехнулась:

– Утверждает, что это был мужчина.

– А ее муж что‑нибудь заметил?

– Он слепой. Буквально.

– И никто в это время не проезжал мимо? Ни одного такси?

– Там тупик, практически нет движения.

– Вы сказали, что несчастный Харрисон Стоун прошел четыре квартала. Преступник мог застрелить его раньше, но почему‑то медлил. Значит, знал, что там дальше тупик. – Я закрыл глаза, попытался представить, как это происходило, но не сумел. – Мне нужно побывать на месте преступления. И я хочу побеседовать с женщиной, которая видела человека, склонившегося над трупом. Может, в ее сознании что‑либо запечатлелось, о чем она не подозревает.

Лицо Терри прояснилось. Видимо, этих слов она от меня и ожидала.

– У меня сейчас дела, примерно на час, – произнесла она, – а потом вместе поедем в Бруклин. Хорошо?

Я кивнул.

– После вы поговорите с парнем, приятелем убитого студента, который жил с ним в одной комнате в общежитии. Они общались незадолго до несчастья. – Руссо посмотрела мне в лицо. – У нас трое убитых, Родригес. Неужели никто ничего не видел?

 

Проводив Натана, Терри подошла к столу и взглянула на его рисунки. Человек в длинном пальто, жутковатый глаз крупным планом. Может, женщина из Бруклина что‑нибудь добавит? В любом случае включение Родригеса в группу оправдывало себя. Особенно с учетом теперешней ситуации, когда к расследованию подключились федералы.

Она вспомнила сегодняшнее совещание, где агент ФБР Моника Коллинз бросалась терминами вроде «методология» и «виктимология»[17]с таким видом, будто она это изобрела, не забывая всякий раз спросить Терри, понятно ли она излагает. Та с улыбкой отвечала, что в основном попятно, но все равно большое спасибо, что вы спрашиваете. Стерва. Ну почему женщины так выпендриваются друг перед другом, стараются хоть чем‑нибудь да навредить? Разве не должно быть наоборот? Разве они не должны вести себя друг с другом как сестры? Мужчины поступают иначе. Либо хватают тебя за задницу, либо вообще не обращают внимания. А женщины с улыбочкой норовят подставить тебе подножку.

Дентон вел совещание с таким видом, словно действительно знал все подробности расследования, хотя отчет Терри прочитал за десять минут до начала. Разумеется, не упустил возможности пофлиртовать с агентом Коллинз, постоянно улыбался ей своей знаменитой сексуальной улыбкой. Она, бедняжка, не догадывалась, что на самом деле шеф полиции Нью‑Йорка Дентон флиртовал не с ней, а с ФБР.

Федералы занимались тем, что собирали данные о расследовании и отправляли в Квантико. О том, что полицейское управление Нью‑Йорка передает дело им, пока ничего сказано не было. Но по умолчанию считалось, что руководство осуществляет ФБР. В общем, теперь, что ни найдешь, надо нести к ним. Вот такая ситуация.

Терри окинула взглядом рисунки, оставленные преступником на месте убийства, которые разложила для Родригеса. Убиты трое. Мужчины. Чернокожий, латиноамериканец и белый. Если бы не студент колледжа, белый молодой человек, то можно было подумать, что убийства совершены на почве расовой ненависти. А так вроде ни то ни се.

 

 

Перри Дентон отправил в рот таблетку, пять миллиграммов успокоительного, запил двумя глотками кофе без кофеина. Не так уж это необходимо, но помогает расслабиться. Если надо, он бросит принимать в любую минуту. Но сейчас наступило сложное время.

Телефон зазвонил в шестой раз. Он раздраженно снял трубку.

– Когда ты будешь дома, Перри?

– А что случилось?

– Ты забыл, что у нас гости?

«Конечно, забыл. Где эта чертова секретарша? Я же просил не пропускать звонки от жены».

Из головы не выходило утреннее совещание с федералами. Хорошо, что они подключились к расследованию, но еще лучше, если бы они совсем забрали его себе. Прежде чем газетчики пронюхают, что в городе орудует маньяк.

– Я буду дома поздно. У меня дел выше головы.

«Какого черта? Ведь я администратор. Мое дело – надзирать за работой всех подразделений полиции Нью‑Йорка, а не вникать в подробности каждого преступления. Вот этот псих почему‑то решил прикончить двоих, черного и латиноса. Ну и ладно. Так нет, он за компанию прихватил еще и студента. Белого, но самое главное – из богатой семьи. Шум обеспечен».

– Во сколько ты придешь, Перри? – Певучий голос жены прервал его размышления. – Мне неудобно постоянно искать для тебя оправдания.

– И не надо их искать! – Дентон швырнул трубку. – Дениз!

В дверях кабинета возникла грузная женщина.

– Где вы? Почему у меня все время звонит телефон?

– Я была в коридоре, сэр. Вы же сказали, что нужно срочно скопировать документы.

– Да, конечно.

Дентон вздохнул, взял у секретарши бумаги. Подождал, пока она закроет за собой дверь, затем внимательно посмотрел на записанный на листочке‑стикере номер телефона. Разумеется, это рискованно, но иного выхода нет. Он уже запустил механизм, перевел половину требуемой суммы на указанный счет. Осталось купить дешевый сотовый телефон и сделать последний звонок.

 

Моника Коллинзе пользой провела вечер. Внимательно изучила материалы дела: отчеты, результаты вскрытий, баллистической экспертизы, описания предметов, обнаруженных на местах преступлений, рисунки. Выпила три чашки кофе. Отправила запросы коллегам в Квантико, но особых надежд получить быстрый ответ не питала. Сейчас там все силы были брошены на Оклендского Снайпера, который за полгода пристрелил шестерых. Она слышала, что курирующего это дело агента отстранили и перевели в какое‑то захолустье.

Моника надеялась, что с ней подобного не случится. Университет, аспирантура, потом восемь лет бумажной работы в Квантико. Ее сверстницы выходили замуж, заводили детей, а она лишь недавно решилась подняться из‑за письменного стола и перейти на оперативную работу. Данное дело давало ей реальный шанс выдвинуться. Пока все шло неплохо. Монике нравилась квартира, которую ей предоставило манхэттенское отделение ФБР. И город тоже нравился. Но особенно ей приглянулся шеф полицейского управления Перри Дентон. Такие мужчины редко обращали на нее внимание, а точнее – никогда. Конечно, это могло быть продиктовано интересами дела, но Монике почему‑то так не казалось.

Она бросила взгляд на пробковую доску на стене, куда прикрепила фотографии убитых и копии рисунков.

Монику интриговали серийные убийцы, особенно красивые. Такие, как Тед Банди и Джеффри Дамер. Их побудительные мотивы одновременно ужасали и приводили в восторг. Долгое время ее любимцем оставался Банди, пока она не прочитала о юноше, отождествлявшем себя с Тигренком Тони, из нашумевшего дела двухлетней давности о Дальтонике.[18]Она навестила его в лечебнице для душевнобольных преступников. Исключительно с познавательными целями. Но никогда не забудет его почти девическую красоту, потрясающие холодные голубые глаза, чарующую, вызывающую тревогу улыбку. Лишь одно воспоминание о нем вызвало у Моники трепет и еще какие‑то странные эмоции, которые не хотелось анализировать.

Моника Коллинз снова посмотрела на рисунки убийцы, О нем не было известно ничего, кроме того, что он живет где‑то здесь, в городе, умеет рисовать и обращаться с оружием. Она поручила двоим своим подчиненным агентам, Ричардсону и Арчеру, искать по бумагам налоговой полиции трех ближайших штатов бывшего военного, работа которого была хотя бы в отдаленной степени связана с живописью, дизайном или архитектурой. А также студентов и преподавателей местных художественных училищ. Может, что‑нибудь удастся найти, хотя обычно не удавалось. Она это знала.

Моника зевнула. Пора ложиться спать.

Психологический портрет убийцы пришлют из Квантико не скоро. Сейчас главным приоритетом для Бюро являлась национальная безопасность, на это уходили основные средства. Рассчитывать ей придется лишь на двоих помощников и сотрудничество группы детектива Руссо. От этой своенравной женщины неизвестно чего ждать. Моника читала ее личное дело и знала, что несколько лет назад Руссо провалила расследование. Так что если она начнет вставлять ей палки в колеса, придется об этом напомнить.

Моника Коллинз откинулась на спинку кресла и привычно полюбовалась ногами, которые считала своим главным достоянием. На следующее совещание с Дентоном надо обязательно надеть юбку.

 

 

– Я ничего не видела. – Престарелая миссис Адель Рубинштейн, немного похожая на мою бабушку Розу, поджала губы, обильно накрашенные вишнево‑красной помадой. – Полицейские меня расспрашивали, и я им все рассказала. Больше мне добавить нечего. – Она бросила взгляд на Терри Руссо: – А на вас даже нет формы.

– Я же вам объяснила, мэм. Я детектив. Мы форму не носим.

Старуха пожала плечами.

– Понимаете, мэм, – Руссо отчаянно пыталась сдвинуться с мертвой точки, – это важно для расследования. Все, что вы…

– Я ничего толком не видела! – прервала ее старуха. – До того места был чуть ли не квартал, а зрение у меня не то, что раньше. Да, я заметила, что на земле лежит человек, а над ним наклонился кто‑то. Но это все. Больше мне сказать нечего. Вы же не хотите, чтобы я выдумывала? – Она сложила руки на груди и насупилась.

Пришлось мне изобразить милого еврейского мальчика. Ничего не поделаешь.

– Миссис Рубинштейн, – я приветливо улыбнулся, – вы не возражаете, если я вмешаюсь в беседу?

Старуха пожала плечами. Моя улыбка на нее не подействовала. Пришлось пустить в ход тяжелую артиллерию.

– Моя мама, Джудит Эпштейн, всегда в таких случаях говорила…

– Вы Эпштейн?

– Да, – ответил я. – Вернее, мой отец латиноамериканец, но мама стопроцентная еврейка.

Адель Рубинштейн посмотрела на меня с интересом.

– Надеюсь, вы понимаете, что еврейская линия идет от матери. Так что кто отец… – она взмахнула рукой, – значения не имеет. Вы еврей.

– Конечно.

– И справляли бар‑мицву?[19]

– Еще бы! Это был большой праздник. Родственники, друзья, друзья друзей, вся… – Я решил, что если уж врать, так красиво. – А какой у нас был паштет, вы не поверите! Произведение искусства. Грех было его есть.

– А ваш отец не возражал?

– Мой отец… Как папа мог возражать? Ведь он принял иудаизм.

Старуха широко улыбнулась:

– Зовите меня Адель.

Руссо многозначительно посмотрела на меня, мол, пора переходить к делу.

– Адель, – продолжил я, – давайте договоримся. Вы расскажете мне все, что вспомните, а я это нарисую. Мы с бабушкой очень часто так играем. Она рассказывает мне свои сны, а я их рисую. И зовите меня Натан.

– Красивое имя.

– Бабушке оно тоже нравится. Итак, прошу вас, садитесь вот сюда, – я указал на кушетку, – откиньтесь на спинку, глубоко вздохните и расслабьтесь.

Гостиная дома, где Адель Рубинштейн жила со своим слепым мужем Сэмом с 1950 года, великолепием не блистала. Мебель они с того времени, очевидно, не меняли. Более или менее новым был кофейный столик, купленный в «ИКЕА». Замшевая обивка на креслах и кушетке выцвела.

– Итак, Натан, я готова.

Я раскрыл блокнот.

– Значит, вы гуляли на этой улице…

– Да, с Сэмом. Это был наш вечерний шпацир, прогулка. Сэму полезно подышать свежим воздухом. Он ведь отшельник. Готов сидеть у телевизора весь день. Я ему говорю: «Сэм, ты же слепой, что ты там можешь видеть?» А он отвечает: «Какая разница. Я слушаю». Он смотрит старые шоу, которые помнит. Ну, те, что видел до того, как ослеп. Он говорит, что все хорошо представляет, хотя я не уверена. Его любимый сериал – о военном лагере. Он готов смотреть его до бесконечности. – Адель грустно покачала головой, и я воспользовался случаем прервать ее:

– Вы видели человека, склонившегося над трупом.

– Боже, какой ужас! Тут, на улице, рядом с нами. – Она понизила голос до шепота. – Человек, которого застрелили, был цветной. Но очень милый. Мы были знакомы. Он всегда приветливо улыбался и здоровался. И красивый, вы не поверите, прямо вылитый Сидней Пуатье. Вы знаете Сиднея Пуатье? А… – она взмахнула рукой, – вас еще на свете не было, когда он блистал в кино. Чудесный актер. Получил «Оскара». Не помню, как называется фильм. Кажется… «Полевые лилии» или что‑то вроде. Первый цветной актер, который получил «Оскара». Я знаю, вам не нравится слово «цветной». Непонятно почему. Когда я росла, у меня было полно цветных друзей, и они не возражали, чтобы их так называли. Они часто приходили к нам домой, мама нас кормила. Для нее человек всегда оставался человеком. Вы понимаете, о чем я говорю, Натан?

– Да. Конечно, понимаю. – Я также понимал, что работать с этой женщиной нелегко.

Руссо улыбалась. Видимо, была довольна.

– Итак, Адель, закройте глаза и попытайтесь представить все, что вы тогда видели. Я буду задавать вопросы, а вы отвечайте. Только не длинно, а двумя‑тремя словами. Вы сможете это сделать?

– А почему нет?

– Хорошо. Первый вопрос. Вы слышали какие‑нибудь звуки? Например, выстрел?

– Нет. Но ведь это Бруклин, здесь интенсивное уличное движение. Из‑за него я полночи не могу заснуть. На следующий день я сказала Сэму: «Ты знаешь…»

– Адель, не забывайте, всего несколько слов.

– Да‑да, разумеется. Выстрела не было. То есть я его не слышала. Это достаточно коротко, Натан?

– Замечательно. И вы увидели человека, который склонился над другим человеком, лежащим на земле. Так?

– Не совсем. Он не склонился, а просто стоял. Я сказала мужу: «Сэм, кажется, кому‑то стало плохо».

– Почему вы так решили?

– Натан, извините меня, но тут двумя словами не получится. Я увидела: на земле лежит человек без движения. Что бы вы подумали?

– Вы правы, Адель. А человек, который стоял, был высокий?

– Трудно сказать. – Адель задумалась. – Он был в пальто, длинном пальто.

Мы с Терри обменялись взглядами.

– Прекрасно. – Я раскрыл рисунок, который сделал после разговора с женой Акосты, убитого накануне.

 

 

– Так вот, – продолжила Адель, – мы гуляли, и я их заметила. Один стоял, другой лежал на земле без движения. Потом мы подошли ближе и… – Она прижала руки к щекам. – О вэй`з мир! Ужас. Несчастный человек. Было видно, что он мертвый. Кошмар. Шонда. И его несчастная жена. Я увидела ее потом, когда приехала полиция. Кошмар.

Адель замолчала.

– Как вы догадались, что это его жена?

– Потому что мы находились рядом и полицейские задавали нам вопросы. Мне и ей, бедняжке. – Адель Рубинштейн наклонилась ко мне и прошептала: – У них был смешанный брак. Теперь это очень распространено. Лично я ничего против не имею, но дети… им будет нелегко.

Странно, почему до сих пор никто не упоминал о такой существенной детали, что у погибшего чернокожего белая жена?

– Давайте вернемся к тому, что вы видели.

– А что там еще было?

– Вы можете об этом не знать, Адель. – Я погладил ее руку и попросил закрыть глаза. – Когда вы приблизились, стоящий человек вас увидел?

– Он… – Старуха зажмурилась.

– Не напрягайтесь, Адель. Я тут, рядом с вами. Вам ничего не угрожает. Просто думайте о том человеке.

– Он моментально исчез. Только что был и… – Она покачала головой.

– Ничего, ничего. – Я снова коснулся ее руки. – Самое главное – не давайте ему исчезнуть из вашей памяти.

Она тяжело вздохнула.

– Вы видели его лицо?

– Да. Нет. Я видела что‑то. но… сейчас не вижу.

– Подождите. Скоро увидите.

Прошло несколько минут.

– Адель, вы вспоминаете? – спросил я.

Она кивнула.

– Итак, давайте представим. Вы снова на той улице. Прогуливаетесь. Рядом с вами Сэм. Вы смотрите вперед и видите двух мужчин…

– Да…

– Вы подходите ближе. Тот, что стоял, поднимает голову и видит вас. А вы видите его. – Выражение лица Адель изменилось. Испуг исчез. – Его лицо… Вы можете его видеть, я знаю, можете.

– Да. Я его вижу! – Она тихо охнула. – Он тоже был цветной. Нет, подождите, подождите. Не цветной. Я ошибаюсь. Я его сейчас отчетливо вижу. Он был в маске!

– Какой?

– Вязаной. Не такой, какую надевают на Хэллоуин.

Ну, натянутой на лицо, с дырками для глаз.

– Лыжной маске?

– Вот именно! Он был в лыжной маске.

– Она полностью закрывала его лицо?

– Да, полностью.

Я подправил рисунок. Повернул блокнот к ней.

 

 

– Ну, давайте посмотрим.

– Ой вэй! – Адель Рубинштейн поежилась. – Мурашки. У меня пошли по коже мурашки. Знаете, Натан, вы настоящий Гудини. Как будто сделали фотографию. – Она ткнула пальцем в мой набросок: – Это он. Тот, кого я видела.

 

Потом мы с Терри направились к месту, где произошло убийство.

– Вы отлично сработали. – произнесла она. – У вас интересная манера опрашивать свидетелей.

– Выработал с годами.

Терри улыбнулась:

– А вот насчет бар‑мицва я не поняла. Что это за праздник?

– Я и сам толком не знаю. Дело в том, что моя мать полностью ассимилирована, а отец…

– Хуан Справедливый?

Я остановился и повернулся к ней.

– Вы знаете о моем отце?

– Да. Недавно прочитала о нем в вашем личном деле. У него было такое прозвище.

– Так его прозвали копы, но я об этом узнал только после…

– Да, сочувствую вам. Тяжело потерять отца, когда ты еще подросток.

Говорить мне об этом не хотелось, и я сменил тему:

– А у вас?

– Что у меня?

– Я слышал, ваш отец тоже служил в полиции.

Ее брови сдвинулись, углы рта опустились, что, согласно Экману, означало комбинацию грусти и раздражения.

– Он на пенсии и, слава Богу, еще жив, если можно назвать живым человека, который целыми днями не отходит от телевизора. Его бы свести со слепым Сэмом, получилась бы отличная пара.

– Этим расследованием собираются заняться федералы?

Терри кивнула и чуть приподняла верхнюю губу. Это, согласно тому же Экману, обозначало раздражение и недовольство.

– Да.

– А что же тогда мы?

– Нам поручено продолжать расследование, но теперь совместно с ФБР. – Раздражение в голосе Терри Руссо подтвердило то, что уже отобразилось на ее лице. – И я по‑прежнему руководитель группы. Кстати, держитесь подальше от газетчиков. Они не должны ничего пронюхать.

– Но обо всех трех убийствах сообщалось в газетах, причем на первых полосах.

– Пока между ними не усмотрели никакой связи. Вы меня поняли? Серийных убийц любят разве что в Голливуде.

– Журналисты обязательно докопаются.

– Только не с нашей помощью, хорошо?

– Хорошо.

Руссо улыбнулась:

– Кстати, федералы уже присвоили предполагаемому преступнику кодовую кличку. Они это любят делать. Догадайтесь какую. Ну? – Она посмотрела на меня. – Рисовальщик.

– Лучше не придумаешь. Журналистам понравится.

– Да, однако пусть они подольше не знают о его существовании.

Мы приблизились к месту, где застрелили Харрисона. Стоуна. Я посмотрел на замыкающий улицу товарный склад, потом на темные пятна на асфальте, вероятно, от крови убитого, и в моем сознании что‑то зашевелилось.

– Мне нужно немного порисовать. Несколько минут.

– Конечно. Я пойду прогуляюсь.

 

 

Я проводил Терри взглядом, невольно восхитившись ее походкой – твердой, решительной, с легким покачиванием бедер и потому удивительно чувственной. Затем открыл блокнот, и все остальное перестало для меня существовать.

Прошло минут пятнадцать.

Я изобразил того же человека в длинном пальто и лыжной маске. Но кое‑что прибавилось. Откуда это взялось, я мог лишь догадываться.

Терри вернулась, посмотрела.

– Как вы быстро работаете, Родригес!

– В беседе со свидетелями у меня получается еще быстрее. Они транслируют мне образы, возникающие у них в памяти, и я должен успеть запечатлеть их на бумаге, прежде чем они исчезнут.

– Хм… я не слышала, чтобы Адель Рубинштейн что‑нибудь упоминала насчет глаз предполагаемого преступника. Может, жена Акосты?

– Нет. Честно говоря, откуда взялись глаза, я не знаю.

– Думаю, их синтезировало ваше сознание. Вы действительно экстрасенс.

Я усмехнулся:

– Для опознания предполагаемого преступника этого недостаточно.

– Наверное. – Терри взглянула на меня. – Но это только начало.

 

 

Он внимательно просматривает газету, ищет упоминание о своих прежних подвигах. Но там написано лишь о последнем убийстве в Верхнем Ист‑Сайде. Он вырезает заметку, прикрепляет над столом. Вглядываясь в нее, тянется за карандашом. Но прочитать ничего нельзя, буквы расплываются. Затем и вовсе все начинает вертеться в его сознании. Он едва успевает зафиксировать увиденное на бумаге.

Это всего лишь фрагмент, но он его узнает. Скоро, скоро начнется главное.

Он пишет под рисунком печатными буквами слово «Терпение» и откладывает его в сторону. Рука дрожит, сознание замутняется. Он чувствует, будто запутался в паутине. Но этого нельзя допустить.

 

 

Он буквально падает на пол и отжимается, балансируя на кончиках пальцев и мысках ботинок. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз.

Вот таким способом он подает в мозг горючее. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Пот собирается под мышками, капает со лба. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Кровь в жилах пульсирует быстрее, болят пальцы, мышцы рук подрагивают от напряжения, дыхание становится прерывистым, похожим на пистолетные выстрелы. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. К его рисунку устремляются демоны, разбиваются на фрагменты, рассасываются. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Вверх‑вниз. Опять они за свое. Ушли. Превратились в пыль.

Руки перестают держать его. Он перекатывается на бок, судорожно дышит, затем медленно приподнимается и рассматривает фрагмент рисунка. Это лишь часть опуса, его главной работы. Тут еще нужно расставить все по местам. В глубине сознания гремят негромкие взрывы, как фейерверк на Четвертое июля, великолепные, захватывающие, и он понимает, как закончить рисунок и осуществить это в реальности.

 

 

Терри торопилась в управление на очередное совещание с федералами. Она высадила меня у кампуса Нью‑Йоркского университета и двинулась дальше.

Я провел полчаса с однокашником убитого Дэна Райса. Практически впустую. Все, что он рассказал, уже было известно. Да, они жили в одной комнате в общежитии. В гот вечер еще с несколькими приятелями пошли в бар пропустить по кружке пива, потом Райе отправился забрать машину, которую поставил на автостоянке в центре города. Он собирался поехать к родителям. Человека в длинном пальто однокашник не видел. Он посоветовал мне поговорить с подружкой Раиса.

– Она была с ним в тот вечер? – спросил я.

– Нет, но, вероятно, что‑нибудь вам расскажет.

Я заявил парню, что из него мог бы выйти хороший кон, и тот улыбнулся.

Корпус, где жила Беверли Мейджорз, подружка убитого, сходился в противоположном конце кампуса. Я показал охраннику полицейский жетон, зашел в кабину лифта, нажал кнопку четвертого этажа. Да, Райе был из богатой семьи, но вряд ли это явилось поводом для убийства.

Беверли Мейджорз оказалась красивой, но важным было го, что она чернокожая. Вот такие дела. Убитый недавно Харрисон Стоун был тоже чернокожий, а вот его жена – белая. Погибший ранее от руки скорее всего того же убийцы латинос Акоста тоже имел белую жену.

То есть все три пары были смешанные. Это необходимо обсудить с Терри Руссо.

Беверли Мейджорз сообщила, что они встречались с убитым Дэном Райсом примерно год.

– Вы часто выходили гулять?

– Наверное, часто. – Девушка пожала плечами. Она с трудом сдерживала слезы. – Видите вон ту скамейку на Вашингтон‑сквер? – Она показала в окно. – Наша любимая. Мы на ней познакомились и с тех пор приходили посидеть чуть ли не каждый день. Когда было время, долго гуляли в Центральном парке.

Вашингтон‑сквер. Центральный парк. Места, открытые для обозрения. Но почему убийца выбрал не ее, а Раиса? Непонятно.

Мне было важно занять руки, и я попросил разрешения сделать с Беверли набросок.

– Только я выгляжу ужасно.

Я улыбнулся:

– Вы прекрасно выглядите.

– А зачем вам этот рисунок?

– Чтобы подарить вам.

Я вырвал лист из блокнота и протянул девушке. Для меня ценен не рисунок, а процесс его создания.

 

 

Может, убийца рисует свои будущие жертвы, поскольку для него тоже важен и ценен процесс?

Беверли Мейджорз поблагодарила меня и едва заметно улыбнулась. Она перестала жевать губу и немного расслабилась. Мне показалось, что контакт установлен, и я попросил ее вспомнить тот вечер, когда погиб Райс. Она устало вздохнула:

– Шел дождь. Я помню, потому что надела замшевые туфли и они промокли. Да плевать мне на туфли, но отпечаталось в моей памяти именно это. Я еще потом ступила ногой в лужу. – Беверли сглотнула. Она опять боролась со слезами.

Я попросил ее закрыть глаза и представить толпу, которая собралась, когда приехали копы.

– Может, среди этих людей был кто‑то, кого вы уже видели в тот вечер или другие дни?

Беверли грустно усмехнулась:

– Дело в том, что я вообще на людей не смотрела. Стояла с опущенной головой. Не хотела видеть ничего вокруг. – По ее щеке скатилась слеза.

– Я знаю, вам очень трудно, но…

– Нет, все в порядке. Вам это покажется странным, но я до сих пор не могу разобраться в своих чувствах. Дэнни погиб, это ужасно, но… у нас с ним не было никакого будущего. – Она тяжело вздохнула. – Он – единственный сын богатых родителей, а я выросла в бедной многодетной семье. Сомневаюсь, чтобы родители Дэнни обрадовались, если бы он привел в дом чернокожую девушку. И Дэнни это хорошо знал. За все время нашего знакомства ни разу не пригласил меня к ним в гости.

Я хорошо понимал Беверли Мейджорз. Она красивая и обаятельная, в нее легко влюбиться, но расовые предрассудки порой оказываются сильнее любви. Больше мне ничего существенного узнать у нее не удалось. Но наша встреча была для меня очень полезной.

Я вышел на Вашингтон‑сквер, сел на их любимую скамейку. Она стояла всего в нескольких метрах от арки и хорошо просматривалась со всех сторон. За ними было легко наблюдать. И убийца, очевидно, этим воспользовался.

Потом я позвонил Руссо.

– Смешанные пары! – воскликнула она. – Боже! Именно этого я и боялась. Убийства на расовой почве.

 

 

Агент Ричардсон протянул Монике Коллинз пачку листов толщиной пять сантиметров и опустился на стул ря дом со своим коллегой, агентом Майком Арчером.

– Это военнослужащие из трех штатов. Действующие и уволенные в запас.

Коллинз начала просматривать материалы.

– Там все маркировано разным цветом, – пояснил Ричардсон. – Армия, флот, Национальная гвардия, действующие и находящиеся в запасе. Синим помечены военнослужащие старше пятидесяти, так что их можно не смотреть. Желтым – действующие, но проходящие службу за границей. Тоже исключаются. Зеленым – действующие, но характер службы не оставляет им времени для такого хобби, как серийные убийства. Оранжевым помечены имеющие ранения и физические недостатки. Эти тоже нам неинтересны. Красным – уволенные из армии но причине психических отклонений. Вот эти, думаю, те самые. Их набралось тысяча двести шестнадцать человек Национальная гвардия выделена пурпурным цветом.

Коллинз легким кивком приняла к сведению сказанное, затем вернула пачку Ричардсону:

– Проверяйте этих, с психическими отклонениями Может, кто‑либо из них имел приводы в полицию или отбывал заключение.

Она повернулась к Арчеру, и тот передал ей пачку примерно такой же толщины.

– Здесь список студентов и преподавателей живописи, живущих в Нью‑Йорке. В том числе из бруклинского института Пратта, Куинс‑колледжа и еще одного на Лонг‑Айленде, где есть программа художественного творчества. Я звонил в Квантико, советовался со специалистами. Они предложили исключить женщин. По их мнению, наш Рисовальщик вряд ли может оказаться женщиной.

Коллинз согласилась. Конечно, существовала Эйлин Уорнос, серийная убийца, о которой сняли фильм «Чудовище», и несколько других, но женщины – серийные убийцы пока встречались редко.

– Да, проверяйте только мужчин, особенно студентов старших курсов и преподавателей. – Она посмотрела на помощников. – Это все прекрасно, но мы лишь начинаем.

Затем они обсудили каждое убийство. Отметили, что все три преступления совершались разными способами, а убитыми оказались белый, чернокожий и латинос.

Арчер показал фотографию ножа, которым был зарезан студент колледжа Дэн Райе. В том месте, где лезвие соединялось с рукояткой, на нем были выбиты слова «Оружие, которое ты выбираешь».

– Эта фирма выполняет небольшие заказы. Ее реклама есть в журнале «Солдат удачи» и нескольких других. Трудность заключается в том, что подобные ножи перестали делать шесть лет назад, а документы сохранились только за последние пять. Во всяком случае, так в фирме утверждают. С большим трудом мне удалось выцарапать список клиентов. – Арчер взмахнул листком. – Проверил адреса. Девяносто процентов – абонентские ящики.

– Это неудивительно, – произнесла Коллинз. – Вы проверили владельцев этих ящиков?

Арчер кивнул.

– Там оказалось примерно пятьдесят процентов возвратов, а другие пятьдесят арендовали ящик на месяц под именем Джон Смит, получали оружие и исчезали с концами. Платили наличными. – Он вздохнул. – Сейчас наши люди проверяют тех, кого еще можно проверить.

Коллинз кивнула. Маловероятно, что там можно что‑либо найти. Убийца, судя по всему, им попался умный и вряд ли допустит такой прокол. Если бы он купил нож с доставкой по почте, то наверняка бы постарался прикрыть задницу. Но все равно этим заниматься надо. Она перешлет документы начальникам в Квантико. Им нравятся бумаги, а их у Коллинз уже много.

Она посмотрела на часы.

– Сейчас у нас совещание с местной полицией. Любопытно, что они предложат. – Она обвела взглядом помощников. – А нам свои наработки показывать вовсе не обязательно.

 

 

Терри вернулась в свой кабинет вместе с членами группы – Дуганом, Пересом и О'Коннеллом. Совещание закончилось. Большую часть времени обсуждали, как обойти журналистов. Дентон строго предупредил: в общении с прессой настаивать на версии, будто убийства совершены на бытовой почве. Ни о какой серийности и расовых мотивах не упоминать. Но как долго удастся скрывать правду?

Терри с задумчивым видом пожала плечами.

Расследование каждого убийства Дентон поручил полицейскому управлению округа, где оно было совершено. Тем самым подчеркивалось, что убийства никак не связаны друг с другом, хотя на самом деле все станут искать одного и того же преступника.

Терри считала, что подобная децентрализация замедлит расследование. Она работала давно и знала, что количество задействованных сотрудников не обязательно приводит к успеху, особенно если они работают в разных полицейских округах и у каждого свой начальник. Обязательно возникнет путаница, но с этим она ничего не могла поделать. Ее группе поручили расследование убийства Харрисона Стоуна, чернокожего из Бруклина. Федералы за всем этим будут досматривать сверху. Пусть полиция Нью‑Йорка выполнит всю черную работу, а потом они заберут расследование себе.

Агент Коллинз и ее сотрудники опоздали на совещание и вели себя очень осторожно. Для Терри было очевидно, что они пытаются выудить у них информацию, а своей делиться не желают.

Терри посмотрела на О'Коннелла:

– У вас, кажется, родственник работает в том округе, где убит Акоста? Его фамилия Коул?

– Да, – подтвердил О'Коннелл, – муж моей сестры, хороший парень. Вы хотите, чтобы я разузнал, что они накопали?

– Да.

– Я вас понял.

– Скажите Коулу, что мы в долгу не останемся.

– Ну и как вам показалась эта Левински? – спросил Дуган.

– Кто?

– Ну, агент, которая поставлена надзирать за нашей работой, Моника, как ее там… в общем, Левински.

– Замечательно, – проговорила Терри со смехом. – Отныне она будет у нас Левински.

– Может, скинемся и купим ей голубое платье?[20] – ухмыльнулся О'Коннелл.

– С большим жирным пятном спереди, – добавил Перес.

Они долго смеялись.

Лучше всего людей объединяет общий враг, подумала Терри.

– Вы видели, как ведут себя федералы? – произнесла она, понизив голос. – Посвящать нас в свои дела явно не собираются. Так что и мы станем действовать соответственно, свое держать при себе.

Пока они обменивались мнениями и шутили, я сидел и молчал. Терри попросила меня прийти, когда закончится совещание с федералами. Надо сказать, что чувствовал я себя неуютно. Дуган и Перес поглядывали меня с видом «А этот что здесь делает?». Перес держался особенно недружелюбно, наверное, потому, что сам был пуэрториканцем и считал меня чуть ли не конкурентом. Чушь полная. О'Коннелл вроде был на моей стороне, но он показался мне чуточку навеселе.

Когда Терри закончила разбор совещания с агентами ФБР, тут же выступил Перес:

– А что, Родригес тоже участвует в нашем расследовании?

– Да, – ответила Терри. – Он будет рисовать.

– Что ему рисовать, если у нас нет ни одного очевидца?

– Попытается вытянуть из свидетелей все, что может. А может он много. – Она посмотрела на меня с легкой улыбкой, и я ей ответил такой же.

Затем они принялись обсуждать текущие дела. Я заметил, что детективы называют друг друга не по имени или фамилии, а по прозвищу. У Дугана их было целых два: Дугги и Ховсер.[21]Переса звали Претцель,[22]а О'Коннелла – Принс. Непонятно почему. Видимо, он был фаном знаменитой поп‑звезды. Можно только гадать, какое прозвище достанется мне.

Терри вела себя с ними на равных, избегая начальственного тона, что было весьма мудро. Я достаточно потерся в полицейской среде и знал, что здешние ребята не очень любят, когда ими командуют женщины, особенно моложе их. Терри внимательно выслушивала каждого, кивая и прищуриваясь. Притворялась? Я так не думал. Дело в том, что я зауважал ее. Да что там скрывать, Терри мне начала серьезно нравиться. Да и как тут противиться, когда она чертовски сексуальна в своих облегающих черных джинсах и белой блузке с открытой шеей, на которой выделялась изящная золотая цепочка. Она иногда вскакивала из‑за стола, ходила по кабинету, такая у нее привычка, и я подумал, не сделать ли мне с нее пару рисунков, но побоялся, что стану воображать ее обнаженной и это заведет меня совсем не туда.

– Теперь я прошу высказаться вас.

Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить: она обращается ко мне. Я откашлялся.

– Убийца выслеживает свои жертвы, затем рисует их. Почему – нам пока не известно.

Перес насмешливо посмотрел на меня:

– Расскажи что‑нибудь новенькое, чего мы не знаем. Ты ведь опытный коп, верно? Провел в патрулировании сколько? Говорят, аж целых три дня. Перетрудился, наверное.

О'Коннелл и Дуган заулыбались.

– Шесть месяцев, – уточнил я. – И не собираюсь притворяться, будто имею опыт оперативной работы. Но я окончил академию, ту же, что и ты, Перес. А потом еще стажировался в Квантико.

– Ах в Квантико. – Перес шутовски поднял руки в восхищении.

– Но я служу в полиции семь лет. А ты сколько? Напомни, я забыл. – Мне было известно, что Перес служит в полиции лишь пять лет.

– А тебе какое дело?

Терри тронула его за руку:

– Не надо.

– А чего он…

– Прошу вас, детектив Перес, ведите себя прилично, – строго проговорила Терри.

Перес открыл рот, собираясь что‑то сказать, но промолчал.

Я тоже решил не обострять отношения. Но и не думал извиняться за отсутствие опыта оперативной работы. Я сделал сотни рисунков, а свидетелей опросил, наверное, больше, чем они все, вместе взятые.

– Убийца определенным образом устанавливает связь со своими жертвами. Об этом свидетельствуют его рисунки.

– Но они об этой связи не догадываются, – произнес Перес.

– Конечно, нет. Но для убийцы это не имеет значения. Связь возникает в его сознании. Есть тип людей, которые мыслят зрительными образами.

– Ты имеешь в виду чокнутых? – усмехнулся О'Коннелл.

– Пожалуй, да.

– Зачем ему нужна связь с жертвами? – спросила Терри.

– Видимо, для того, чтобы более отчетливо видеть их и планировать убийства. Я полагаю, первоначальный выбор жертв происходит случайно. Он наблюдает за парами – подчеркиваю, обязательно парами – и неожиданно зацикливается на какой‑нибудь. Затем выбирает кого‑то одного и начинает рисовать.

– А почему бы не фотографировать? – поинтересовался Дуган.

– Потому что на рисунке он может придать им разные позы, какие хочет. Вообразить их убитыми, потом перенести на бумагу.

Минут десять они оживленно обсуждали это, а я имел возможность понаблюдать за их лицами.

У О'Коннелла оно одутловатое и расслабленное. Скорее всего это результат довольно частого прикладывания к термосу с кофе, сдобренным спиртным. У Переса, напротив, лицо напряженное, верхняя губа застыла в постоянной насмешливой гримасе. Я слышал, он разведен, оставил жену с двумя маленькими девочками, с которыми не встречается. Вероятно, это и есть причина его озлобления. Лицо Дугана несет печать легкой грусти.

– Но почему он убил Райса, а не его черную подружку? – спросил Перес.

– Верно, – подхватил О'Коннелл. – Если он расист, то самое оно убить черную девушку.

– Может, он не убивает женщин, – предположила Терри. – Вдруг у него такой принцип – не трогать женщин и детей.

– Убийца с моральными принципами? – удивился Дуган.

– А как же, – сказала Терри, – маньяки – они очень даже принципиальные.

– Расисту вроде как положено убивать только черных или латиносов, – задумчиво проговорил Перес.

– Не пытайся найти в его действиях здравый смысл, – заметил я. – Мы не знаем, что для него значит это понятие. Например, серийный убийца Дэвид Берковиц утверждал, будто получает приказы от собаки.

– Ого! – воскликнул О'Коннелл и отвинтил крышку термоса.

Мы посмеялись, затем Терри подвела итог:

– Я побеседовала с ребятами из отдела расследования преступлений на расовой и национальной почве. Они посмотрят в своей базе данных, кто из их клиентов имеет художественное образование.

– Не думаю, что это связано с расовыми делами, – промолвил Перес.

– Самое главное – никому ни слова! – предупредила Терри.

 

 

Телефон зазвонил, когда Терри уже изучила большую часть материалов из отдела расследования преступлений на расовой и национальной почве.

Это был О'Коннелл. Ему только что позвонил зять и сообщил, что в районе старой пристани на Гудзоне нашли труп. С рисунком.

 

На участке между рекой и шоссе полицейские поставили палатку. Здесь неподалеку шла стройка, закладывали фундамент здания нового спорткомплекса «Челси‑Пирс», и всюду были навалены кучи земли, собранной бульдозерами, когда они разравнивали площадку. Сейчас работы приостановили. Собрались десяток полицейских автомобилей, «скорая помощь» и фургон технического обслуживания. Движущиеся по шоссе автомобили тормозили, водители хотели посмотреть, что произошло, но полицейские приказывали им двигаться дальше.

Терри позвонила мне и попросила приехать. Я показал полицейскому жетон и вошел в палатку. Один из технических экспертов сразу протянул мне перчатки, маску и бахилы.

Сотрудники группы обследования места преступления изучали каждый дюйм земли, ползали по ней, как муравьи. Примерно треть пространства занимали несколько стоявших бетонных плит, демонтированных с пристани при строительстве. Пахло свежеразрытой землей, гнилью и еще чем‑то знакомым. Я пытался дышать как можно реже. Эксперт, давший мне маску, перчатки и бахилы, предложил мазь.

Я смазал под носом и подошел к группе в дальнем конце палатки. Терри, ее детективы, медэксперт и незнакомые мне копы. Все они вглядывались под бетонную плиту длиной примерно метра три и шириной один метр. Она выступала из земли под острым углом, странно напомнив мне нос тонущего «Титаника».

Девушка казалась живой, если видеть только лицо. Она будто даже моргала. Я присмотрелся и сразу пожалел. Подвижность лицу придавали черви, которые скопились вокруг глазниц.

Закрывать глаза было поздно, образ уже впечатался мне в сетчатку.

– Тело, наверное, засунули под плиту уже после убийства, – сказал один из незнакомых копов.

– Да, чтобы спрятать, – согласился другой.

– Здесь холодно, поэтому она и сохранилась, – добавил медэксперт.

– Сколько времени она пролежала? – спросила Терри.

Медэксперт наклонился к телу на расстояние поцелуя.

– Полагаю, недели три. Но не исключено, что даже месяц или два. Ведь под этой плитой лед. – Он взял пинцетом несколько червячков и отправил в пакет. – В лаборатории проведут анализ и определят точнее.

Щелкали затворы фотокамер. При каждой вспышке вокруг волос девушки возникал ореол света.

Медэксперт приподнял концом карандаша ее мини‑юбку.

– Мне кажется, изнасилования не было. Нижнее белье цело, и на внутренней стороне бедер нет ссадин. – Он осмотрел область вокруг разорванного топика. – Сколько ей нанесли ножевых ударов, я смогу сказать после того, как тело обмоют в морге. – Он указал на следы на внутренней стороне руки: – Она кололась.

– Скорее всего проститутка, – произнес Перес. – В этих краях их полно. – Он повернулся к эксперту: – При ней были какие‑нибудь документы?

– Нет. Только деньги, немного. Убийца их оставил.

Терри поймала мой взгляд и кивнула в сторону стола с вещдоками. Я знал, что там лежит.

– Нашли рядом с ней, – проговорила она. – Даже частично под телом. Вы слышали, что сказал медэксперт? Прошло несколько недель, может, месяц. Это старое убийство.

– Да, я слышал. Значит, у него какие‑то иные принципы.

Терри пожала плечами.

 

 

* * *

 

Моника Коллинз прибыла, когда полицейский технический фургон уже отъехал. Ее группа смотрелась весьма живописно. Моника посередине, помощники по бокам. Все вытянули перед собой жетоны.

– Почему мне не сообщили?! – нервно воскликнула она, надевая перчатки.

Один из детективов из управления Пятого округа, видимо, не заметил, что у нее жетон ФБР, и ляпнул:

– Извините, но у меня не было номера вашего телефона.

Коллинз спросила его фамилию и записала в блокнот. Вперед вышла Терри.

– Агент Коллинз, пока нет никаких свидетельств, что это связано с нашим делом. Поэтому мы решили вас не беспокоить понапрасну.

Коллинз молча направилась к бетонной плите, под которой лежал труп. Она не надела маску, и я был уверен, что скоро Коллинз пожалеет об этом. Все с интересом наблюдали, как она отшатнулась от трупа и прижала ладони к лицу.

– Хоть бы задохнулась, – прошептал О'Коннелл.

Наконец Коллинз надела маску и попыталась выглядеть невозмутимой, хотя ее лицо позеленело.

– Где рисунок?

– Забрали в лабораторию на анализ, – ответила Терри. – Уже?

– Они работают быстро.

– Там изображено то же, что и на других?

– Трудно определить. Он в очень плохом состоянии. Разорван и весь в пятнах. Может, это совпадение и рисунок вообще не имеет отношения к убитой. Прибило ветром или уже лежал под плитой.

Все, что сказала Терри, было правдой, но агенту Коллинз это не понравилось. Она еще сильнее взвинтилась.

Отвернулась от Терри, обвела собравшихся взглядом. Заметила меня.

– Вот вы, рисовальщик. Скажите, на рисунке была изображена убитая?

– Вы же видели ее лицо, агент Коллинз. От него ничего не осталось. Не с чем сравнивать. – Я гордился своим ответом и по слабой улыбке Терри догадался, что и она довольна.

– Ладно. – Агент Коллинз бросила взгляд на Терри и вышла.

– А мне ее немного жаль, – вздохнул я.

Терри повернулась к своим детективам:

– Слышали, ребята? Родригес жалеет ее.

Перес мгновенно оживился:

– А ты нарисуй эту Левински, вставь в рамочку, повесь над кроватью и молись каждое утро.

– Я бы лучше нарисовал твой портрет, Перес, и повесил в сортире.

Он дернулся в мою сторону, но О'Коннелл обнял его за плечи:

– Успокойся, Претцель. Роки не хотел тебя обидеть, верно, Рокки?

Рокки!

– Конечно, я пошутил.

– Pendejo,[23]– пробормотал Перес.

Я решил не обращать внимания.

Терри коротко переговорила со своими людьми, затем посмотрела на меня. Ее губы подрагивали в улыбке.

– Я и не знала, что вы Рокки.

 

 

Терри задействовала половину управления, и через несколько часов ей представили трех кандидаток на роль погибшей девушки. Вскоре удалось определить по зубам, что это Кэрол ин Спивак. Девятнадцать лет, сбежала из дома, задерживалась за проституцию и хранение наркотиков.

 

Через час мы уже входили в неказистое здание на Восточном Манхэттене, где в цокольном этаже располагался центр помощи сбежавшим из дома подросткам, юным матерям‑одиночкам и завязавшим героиновым наркоманам. Кэролин Спивак значилась по этому адресу. Стены цвета фекалий, потрескавшийся линолеум, мерцающие флуоресцентные лампы. Терри пригласила меня на случай, если потребуется рисовать.

Нас встретил управляющий центром Морис Рид.

– В это невозможно поверить. Ведь Кэролин стала совсем другой. Единственным ее желанием было помогать тем, кто оказался в ее положении. Она работала тут восемь месяцев. Это была… замечательная девушка.

Да, Рид обнаружил, что девушка исчезла, и сообщил в полицию, но это не снимало с него подозрений. Убийцы сплошь и рядом сообщают властям о совершенных ими преступлениях, особенно если это кто‑нибудь из близких.

– Ее родители знают? – спросил он.

– Да, – ответила Терри. – Они выехали из Цинциннати забрать тело.

Рид отвернулся. Было похоже, что он борется со слезами.

– Как Кэролин попала сюда? – произнесла Терри.

– Как и большинство. – Рид вздохнул. – Видимо, дошла до ручки, осталась без гроша, совершенно сломленная. Ее привел Ники.

– Кто это такой?

– Завязавший жулик. Он скоро придет, можете с ним поговорить.

– У нее на руках следы от уколов. – Терри слегка замялась. – Вы знаете об этом?

– Старые. Кэролин завязала с наркотиками, я уверен. Она работала здесь каждый день. Мне удалось включить ее в штат с небольшим жалованьем из фонда социальной программы. И ей приходилось каждую неделю сдавать анализ на наркотики. Так что она была совершенно чиста. Кэролин была очень чуткой с девушками, которые прошли через то же, что и она.

На его лице сменились десяток печальных микровыражений.

– А где она жила? – спросила Терри.

– Откуда мне знать?

– Вы сказали, она работала тут каждый день. И что, ни разу не сообщила, где живет?

Лицевые мышцы Рида свидетельствовали о том, что он испуган и насторожился. Я начал рисовать его.

– Что вы делаете?

– То, что мне и положено делать. Я рисовальщик.

– Подождите, вы думаете, я…

– Мистер Рид, вас никто ни в чем не подозревает, – успокоила его Терри. – Просто Родригесу нужно занять чем‑нибудь руки.

Мой прием сработал. Рид занервничал.

– Я вспомнил. Она, кажется, жила где‑то на Шестнадцатой улице. В меблированных комнатах.

– Хорошо, что вспомнили, мистер Рид, – сказала Терри.

– Да, Кэролин жила именно там. Оплата шла из бюджета штата.

– Вы бывали у нее?

Его веки дрогнули, и он отвернулся.

– Нет.

Ясно, что Рид лжет. Также очевидна и причина его лжи. Уверен, Терри знала об этом тоже. Но нам было важно докопаться, почему Кэролин Спивак убили. Я продолжал рисовать, хотя Рид либо смотрел вниз, либо отворачивался.

– Это легко проверить, мистер Рид, – произнесла Терри.

Она достала из сумки фотографию убитой, крупный план почти разложившегося лица, протянула Риду.

– Боже! – Тот охнул и отвернулся. – Зачем вы мне это показываете?

– Мистер Рид, – Терри держала фотографию перед его лицом, – мне нужно знать о ваших отношениях с девушкой. Прошу вас, расскажите немедленно, иначе я сделаю вывод, будто вы что‑то скрываете.

– Ни в коем случае. Дело в том, что… – Он перевел дух, в глазах появились слезы. – Кэролин и я… Она жила со мной.

– Как жена?

– Ну что‑то вроде… понимаете, это случилось как‑то само собой.

Терри опустила фотографию.

– Продолжайте.

Рид взглянул украдкой на мой рисунок и нахмурился.

– Когда Кэролин пропала, я испугался. Думал, она вернулась к наркотикам. А то, что ее могли убить… мне это даже в голову не приходило.

– Почему вы сразу об этом не сказали?

– Понимаете, я почти что на государственной службе, в штате мэрии, то есть официальное лицо, а Кэролин… она ведь была много моложе.

Риду на вид было примерно лет сорок. Кэролин Спивак – девятнадцать.

– То есть вы держали свои отношения в тайне, – проговорил я. – Здесь, в этом центре.

– Да, мы это не афишировали, хотя у нас на подобное никто внимания не обращает.

– Но вас могли видеть вместе?

– Конечно.

– Где? Я имею в виду за пределами здания.

– Мы любили долго гулять вдоль Гудзона. По пешеходной дорожке, либо к центру, либо наоборот. Обсуждали ее будущее, я убеждал Кэролин помириться с родителями.

Вот там он их и увидел, подумал я. На пешеходной дорожке, что тянется вдоль реки, всегда полно людей. Кто‑то делает пробежку, кто‑то прогуливается.

– Ее и нашли у реки, – сказала Терри. – Где вы гуляли. Вам это не кажется странным, мистер Рид?

– Не знаю.

Я внимательно наблюдал за его лицом, чтобы определить, не управляет ли он им. Экман называет этот процесс модуляцией. Но противоречия между тем, что говорил Рид, и выражением его лица не было.

– И что, по вашему, она там делала? – спросила Терри.

Рид устало потер виски.

– Кэролин часто ходила к пристани поболтать с девочками, которые продавали себя. Предлагала помочь бросить это занятие.

– Она была одета как проститутка, – заметила Терри.

– А вот это вы зря. – Он покачал головой. – Моей племяннице семь лет, и она уже носит топики и короткие шорты. Хочет выглядеть как Бейонс.

Я закончил рисунок и собирался закрыть блокнот. Рид попросил посмотреть.

 

 

– Что вы с ним сделаете?

– Приобщим к расследованию, – ответила Терри.

Наконец появился Ники. Бледный тощий парень с иссиня‑черными волосами и золотыми колечками, пропущенными через нижнюю губу. Услышав, что произошло с Кэролин, он искренне опечалился. Потом признался нам, что два года занимался проституцией, после того как отец выгнал его из дома, узнав, что он гей.

Я спросил его и Рида, может, они видели вблизи дома кого‑нибудь, кто выглядел подозрительно. Ники рассмеялся и ответил, что все здешние обитатели выглядят подозрительно.

Мои рисунки человека в длинном пальто и лыжной маске ничего в их памяти не всколыхнули.

– Вы думаете, Кэролин убил какой‑нибудь маньяк? – спросил Рид.

Терри внимательно посмотрела на него.

– Нет. Но вам обоим придется дать официальные показания.

Вскоре мы ушли.

 

– Еще одна смешанная пара, – вздохнула Терри, садясь в машину. – Вы здорово придумали – рисовать Рида. Он сразу заговорил.

– Карандаш имеет силу, – улыбнулся я. – Кстати, поясните, почему они прозвали меня Рокки?

Она убрала прядь волос за ухо.

– Не хотелось бы об этом вспоминать. Просто одно время я встречалась с Сильвестром Сталлоне. – Терри уверенно ввела автомобиль в общий поток. – Конечно, придется сотрудничать с Бюро, от этого никуда не денешься. Но всю информацию я им выдавать не стану. Обойдутся. И я заставлю их признать, что умею работать не хуже.

– Разве возникают сомнения?

– А как же. Они всегда работают лучше всех. Спросите у них. – Она взглянула на меня. – Тут дело сложнее. Мне нужно отличиться, чтобы загладить один серьезный промах в прошлом.

Серьезный промах в прошлом… Это мне знакомо.

– Агент Коллинз производит впечатление очень решительной женщины.

– Избави нас Бог от таких решительных женщин. – Терри усмехнулась. – Но я вовсе не стремлюсь обвести ее вокруг пальца. Однако не желаю, чтобы она спихнула меня с дороги, понимаете?

Я понимал.

Включился красный свет. Терри остановила машину, повернулась ко мне.

– Натан, сейчас у нас будет очередное совещание, и я хочу, чтобы вы там присутствовали и рассказали о рисунках убийцы.

Она снова называла меня Натаном. Чудесно.

– Подтвердите, что они выполнены одной рукой.

– Но уже есть лабораторное подтверждение.

– Анализы само собой, но вы эксперт. И я хочу, чтобы они услышали это от вас. Пусть Дентон убедится, что вы действительно ценный работник.

На самом деле Дентон должен был убедиться, насколько ценный работник Терри Руссо, что так умно поступила, включив меня в группу, но я не возражал доказать и свою ценность.

 

 

За семь лет работы в полиции я переговорил с сотнями свидетелей и потерпевших и при этом волновался крайне редко. А теперь, стоя в затененном зале заседаний, чувствовал, что у меня вспотели ладони. Я вставил в четыре кодоскопа копии рисунков.

– Рисунки отредактировали на компьютере, удалили все пятна, исправили повреждения. Теперь вы видите их в первозданном состоянии. И самое главное, все вместе.

Я переходил от одного рисунка к другому, обращал внимание на сходство наклонных штрихов, на характерные детали, указывающие, что автор рисунков правша, на его свободное, уверенное манипулирование образами, на качество графита. Все это не оставляло никаких сомнений, что рисунки выполнил один человек.

Меня слушали шеф полицейского управления Нью‑Йорка Перри Дентон, руководитель оперативного отдела Мики Родер, специальный агент ФБР Моника Коллинз и два ее помощника, Арчер и Ричардсон, стенографистка, присланная из манхэттенского отделения ФБР, начальники полицейских управлений округов, где были совершены убийства, и, конечно, Терри Руссо со своей группой.

Во время выступления я неожиданно увидел на рисунке Кэролин Спивак деталь, которую пропустил прежде, но не стал на ней останавливаться. Во‑первых, мне не терпелось побыстрее закончить, я не любил выступать на публике, а во‑вторых, смысл детали следовало хорошенько обдумать.

Слово взял Дентон. Красивый мужчина, но слишком какой‑то гладкий, лоснящийся в костюме от известного модельера и блестящих мокасинах с кисточками. Главный упор он сделал на необходимость как можно дольше держать в секрете серийность убийств. Тем более что обстановка пока позволяла. Убийства ушли с первых полос газет, а о рисунках прессе по‑прежнему не было известно. Последняя обнаруженная жертва маньяка, Кэролин Спивак, была проституткой и наркоманкой, следовательно, она вообще никого не заинтересует.

– Но когда пресса установит связь между этими преступлениями, нам несдобровать, – закончил Дентон. – И в любом случае к этому надо готовиться. – Он бросил взгляд на Терри, и она напряглась. Непонятно почему.

Реплику подала агент Коллинз, сообщив, что держит постоянную связь со своим начальством в Квантико, а Дентон не преминул заметить, что несколько раз в день разговаривает по телефону с мэром. Наблюдая за их мимикой и телодвижениями, я пришел к выводу, что в данный момент они озабочены не только борьбой с преступностью. Агент Коллинз иногда чуть выше приподнимала юбку, чтобы продемонстрировать ноги. Дентон на это реагировал тем, что высовывал кончик языка. Лично мне этот прием показался более забавным.

Затем выступил Мики Родер. Симпатичный пожилой коп с лицом доброго бассета. Он обращался в основном к главам полицейских управлений округов, обсуждал с ними частные вопросы. При этом называл каждого по имени, у одного осведомился, как прошла операция жены, у другого сын окончил колледж, и он его поздравил. Говорил Родер только по делу и быстро закруглился.

Я радовался, что совещание наконец закончилось, и собирался уйти, однако Терри захотела познакомить меня с Дентоном.

– Вы согласны, что Родригес кое‑что прояснил с рисунками?

– Да. – Дентон изобразил фальшивую улыбку, потому что главные скуловые мышцы у него оставались нейтральными. – Хорошая работа, Родригес. Продолжайте в том же духе, собирайте свидетельства. – Он заставил себя рассмеяться. – Хорошо, что вы работаете в группе.

Я поблагодарил, думая, как бы поскорее смыться, но Терри не унималась.

– У него уже есть кое‑какие наброски нашего преступника, – сообщила она.

– В самом деле? – удивился Дентон, на сей раз искренне. – Но как такое возможно?

– У Родригеса дар. Он видит образы, возникающие в сознании людей.

– Вы шутите?

– Все гораздо проще, – произнес я. – Я лишь выполняю свою работу.

– Он скромничает.

Я начал догадываться, зачем Терри вытащила меня к шефу.

– Так вы, Родригес, умеете читать мысли? – проговорил Дентон.

– Нет, сэр. Только лица.

– В самом деле? И что вы сейчас видите на моем лице?

Я вгляделся. Улыбка в резком контрасте с твердым пристальным взглядом, когда веки приподняты к опущенным бровям, почти всегда предполагает первую фазу подавляемого гнева.

Этот человек пытается скрыть раздражение.

– Так что?

Я улыбнулся:

– Ваше лицо свидетельствует, что вы успешный, знающий себе цену человек.

– Вот так?

– Да, сэр.

Мы смотрели друг на друга, затем Дентон кивнул и попросил Терри следовать за ним. Я подождал, пока за ними закроется дверь, а затем щелкнул выключателем кодоскопа. Мне захотелось еще раз посмотреть на рисунок Кэролин Спивак. Настроил объектив на максимальное увеличение.

Что это? Вытаскивая рисунок из держателя, я вспомнил, где видел такой символ. Но это было совершенно непонятно.

 

 

 

В коридоре руководитель оперативного отдела Мики Родер разговаривал с Терри. Он попросил меня подойти.

– Вы славно поработали. Отец бы вами сейчас гордился.

Я замер.

– Вы знали моего отца?

– Да. Мы служили в одном отделе, занимались борьбой с наркотиками, много лет назад. – Он вгляделся в меня. – Вы на него похожи.

Неужели? Я никогда не позволял себе думать об этом.

– Хуан Родригес был хорошим человеком.

Мне оставалось лишь кивнуть, потому что голос пропал.

– Я один из немногих копов, – продолжил Родер, – кто не стал уходить в отставку, когда такая возможность появилась. Уверен, ваш отец тоже продолжал бы служить.

Я вгляделся в него и обнаружил, что он не такой старик, каким казался. Лет пятьдесят пять. То есть ровесник моего отца. Этот разговор меня тяготил, но Мики Родер не собирался заканчивать его.

– Да, вы очень похожи на отца. Я сидел на совещании и вспоминал, как он приносил ваши рисунки на работу и развешивал на стенах. Отец вами гордился.

Он, наверное, ждал, что я что‑нибудь скажу, и, не дождавшись, хлопнул меня по плечу. Заявил, что надеется еще увидеться, пожелал успехов и двинулся по коридору. А я остался стоять с пересохшим горлом. Глаза жгли навернувшиеся слезы.

 

 

Я прошел пешком от Таймс‑сквер к Центральному вокзалу, потом спустился в метро и стал ждать поезда.

«Вы очень похожи на отца… отец вами гордился…» Когда поезд наконец выехал на станцию, я даже испугался, настолько был погружен в мысли. В вагоне, ухватившись за поручень, я уставился на рекламу зубной пасты, но не видел ее. Перед глазами стоял рисунок Кэролин Спивак.

Невероятно…

 

Бабушка ждала меня у двери, на площадке третьего этажа.

– Лифт esta roto?[24]

Я отрицательно покачал головой и перевел дух.

– Нет, просто захотелось размяться.

Она взглянула на меня:

– Что случилось?

– Ничего, бабушка. Все в порядке.

– По глазам вижу: что‑то произошло.

Бабушка умела читать по лицам лучше меня. Я наклонился поцеловать ее в щеку.

– Мне нужно кое‑что посмотреть в блокноте.

Она положила руку на мою руку.

– Cuál es el problema?[25]

– Да все в порядке. Я же говорю, мне просто нужно посмотреть кое‑что в блокноте для рисования.

Бабушка махнула рукой и направилась к небольшому стенному шкафу в холле, где лежал мой блокнот и карандаши, но я опередил ее. Достал блокнот и прижал к груди.

Она прищурилась.

– Пойду разогрею тебе что‑нибудь поесть.

Я шагнул в гостиную и сел на диван. Дрожащими руками раскрыл блокнот на последнем рисунке, описывающем сон бабушки. Достал копию рисунка, найденного рядом с убитой Кэролин Спивак, и увеличенный символ на ее поясе.

 

 

 

Ошибки не было. Но как такое возможно? Неужели это просто немыслимое фантастическое совпадение – одинаковые символы на рисунке, найденном на месте преступления, и во сне бабушки?

– Qiiieres algo de tomar, serveza?[26]– крикнула бабушка из кухни.

– Да!

Ладно, пусть придет посмотрит, чем я тут занимаюсь.

Через минуту она появилась с банкой «Короны» и сразу наклонилась над диваном.

– Что такого важного для тебя в этом блокноте?

– Мне просто нужно было кое‑что проверить.

– Que?[27]

– С каких это пор ты стала детективом?

– Я всегда им была.

– Вот именно, всегда. – Я улыбнулся и раскрыл блокнот. – Хорошо, смотри.

Она взглянула на рисунок и перекрестилась.

– Я говорила тебе, что в комнате плохой аше.

– Да, помню. Но что означает этот символ?

– Не знаю. Я просто увидела его. – Она села рядом. – А почему ты спрашиваешь?

Я не знал, что ответить. Непонятно, можно ли вообще доверять ее снам, в том смысле, что они что‑либо означают.

Я вдруг вспомнил день накануне гибели отца. Мы с Хулио хорошо посидели на крыше, покурили травку и послушали доносящуюся из открытых окон музыку сальса. А когда потом спустились, я увидел, что у бабушки всюду зажжены свечи, а на боведа стоят бокалы с водой. На мой вопрос, зачем это, она отмахнулась.

Сейчас не хотелось бередить старые раны, но я должен был спросить.

– Помнишь, за день до гибели отца ты зажгла свечи и на полнила бокалы на боведа. Зачем?

– Hacemuchotiempo.[28]

– Да, бабушка, это было давно, но мне важно знать.

– Зачем?

 

 

Я молчал.

Она тяжело вздохнула.

– Мне приснился сон. Как раз перед тем… как это случилось.

Она начала рассказывать свой сон, и я вспомнил ту ночь двадцать лет назад.

 

Хулио уговорить не удалось, как я ни старался. Пришлось отправляться на заклание одному. Я вышел из метро и уныло поплелся по безлюдным улицам. Мне встретился лишь один прохожий, да и то сильно пьяный. В нашем доме окна горели только в одной квартире, и мне не нужно было считать этажи, чтобы определить в какой. Значит, родители не спят, ждут меня. Когда отец обнаружил мой тайник, мама была на работе. Но теперь она уже все знает.

Я отправил в рот пластинку жвачки, чтобы отбить запах выпивки и травки. Шагнул в тихий, как склеп, подъезд, поднялся в лифте на свой этаж. Из‑под входных дверей нашей квартиры пробивался свет. Готовясь к взбучке, я несколько раз глубоко вздохнул и открыл дверь.

В гостиной стояли два детектива, которые служили с отцом. Мама, увидев меня, начала плакать. Вначале я подумал, что они пришли за мной. Ах, если бы это было так! Нет. Они огорошили меня кошмарным известием: «Твой отец убит при задержании преступника, наркодельца. Он всадил твоему отцу две пули в грудь и одну в голову. – Детектив положил руку мне на плечо. – Твой отец был настоящий герой. Ты можешь им гордиться».

Но они не знали, почему он погиб. Его убил я.

 

Бабушка призналась, что, увидев этот сон, потом советовалась с богами.

– Надо было предупредить его. Но как? Я же знала: мой сын неверующий и поднимет меня на смех. – В ее глазах мелькнули слезы. – Но все равно надо было попытаться. – Бабушка погладила мою руку и стала рассказывать о призраках, эгунах: – Каждому из нас отпущено определенное количество дней жизни на земле, и те, кто умирает раньше срока – насильственно умерщвленные, – странствуют по этому миру в виде призраков, пока не придет их время. – Она посмотрела на мои рисунки, ее лицо посуровело. – В той комнате было что‑то важное. И вот теперь ты пришел снова посмотреть на это. Почему?

 

 

– Просто так, бабушка.

– Нато, рог favor,[29]не ври своей бабушке.

– Это связано с расследованием, которое ведет полиция. Не со мной лично.

Бабушка покачала головой:

– Ты должен держаться от этого дела подальше, Нато. Оно опасное.

– Это действительно опасно, бабушка, но не для меня.

– Я видела в той комнате тебя, Нато.

Я насторожился.

– Одного?

Бабушка откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

– Нет. Там находился еще человек.

– Какой?

– Noloveo.[30]Но по‑прежнему чувствую. После того сна миновало много времени.

Я попросил ее расслабиться. Она опустила плечи, ее лицо разгладилось. Прошла минута.

– Ты помнишь, в той комнате было las flamas?[31]

– Конечно, помню. Но попробуй описать мне человека.

Бабушка зажмурилась.

– У него темное лицо. Он в маске.

Я похолодел.

– В этой маске есть дырки для глаз и носа. И для рта тоже. – Не открывая глаз, она показала на своем лице. – Я вижу его глаза, они светлые.

Я попросил ее посмотреть на рисунок человека в длинном пальто.

 

 

– Господи! – Она перекрестилась и что‑то пробормотала.

– В этой комнате есть что‑нибудь еще? – спросил я, чувствуя себя персонажем триллера «Омен». Я не верил ни в какие паранормальные явления. Но сейчас отмахнуться от этого было невозможно.

– Там больше ничего нет.

Я закончил рисунок. Бабушка посмотрела и снова перекрестилась.

– Да, у него именно такие глаза.

 

 

Я не знал, что подумать. Как могла моя бабушка, уже долгие годы не отходящая от своего дома дальше чем на несколько кварталов, увидеть во сне человека, за которым мы охотимся? И этот символ, который она так хорошо описала, убийца изобразил на поясе юбки Кэролин Спивак.

Бабушка схватила мое запястье.

– Нато, будь осторожен!

– Разумеется, – произнеся, изобразив фальшивую улыбку. – Ты же знаешь, я трусливый.

– Не умничай! – Она погрозила мне пальцем. – Не надо все превращать в шутку. Я видела тебя в той комнате. Я не знаю, что это значит, но…

Она встала и направилась к боведа, сгребла со столика раковины и, бормоча что‑то себе под нос, начала перекладывать их из руки в руку.

Я прислушался. Она повторяла:

– Будь осторожен… Будь осторожен…

 

 

– Можно задать вам нескромный вопрос? – спросил я, устроившись на стуле в кабинете Терри.

Она удивленно вскинула на меня глаза.

– Какой?

– Что у вас произошло с Дентоном?

– Не понимаю.

– Мне кажется, у вас с ним была какая‑то история.

Ее глаза вспыхнули и погасли.

– С этим человеком у меня нет никакой истории.

В данной фразе ключевым было слово «этим». Помните, как Билл Клинтон твердо заявил: «С этой женщиной у меня не было никакого секса». Я еще тогда подумал: «Нет, Билл, раз ты так говоришь, значит, секс с этой женщиной у тебя был». Впрочем, я его ни капельки не осуждал. Если уж президент Соединенных Штатов не может позволить себе секс со стажеркой, то на что тогда надеяться остальным гражданам? Единственное, ему не следовало бы заниматься этим в Овальном кабинете.

– Ну не было истории – так не было. Хотя я уверен, что была.

Терри устало вздохнула:

– Ну допустим, а тебе‑то какое дело, Родригес? – Она неожиданно перешла на ты, и мне это понравилось. – Да, пообщалась я однажды с этим сукиным сыном минут пять, ну и что? И было это до того, как он стал шефом полиции. Так что пошел ты в задницу со своими вопросами, Родригес!

– Я просто так спросил. Чего ты разозлилась?

– Ты спросил не просто так. А разозлилась я потому, что ты меня осуждаешь. Хотя это произошло, во‑первых, давным‑давно, во‑вторых, абсолютно ничего не значит, а в‑третьих, какое тебе до этого дело? Понял?

Я поднял руки, словно сдаваясь.

– Извини, ради Бога. Я тебя совсем не осуждаю.

– Осуждаешь. Это видно по высокомерному выражению твоего дурацкого лица, Родригес. И вообще, почему тебя трогает, с кем я спала?

– Меня не трогает.

– Трогает! – Она устремила на меня твердый взгляд. – Мистер Родригес, полагаю, вы получили на свой вопрос исчерпывающий ответ. А теперь перейдем к делу. Что ты принес?

Я положил перед ней рисунки.

 

 

– Что это?

– Увеличенный фрагмент рисунка Кэролин Спивак. Изображено на ее поясе. – Я не стал рассказывать о сне бабушки, иначе бы Терри подумала, что я спятил.

– И в чем тут дело?

– Я полазил по Интернету и нашел вот это. Точно такой же символ изображен на обложке «Библии белого человека», основного руководства расистов.

– А на других рисунках этот символ есть?

– Нет. – Я придвинул к ней стопку листов. – Это распечатки. «Библия белого человека» проповедует ненависть к чернокожим, евреям и арийцам‑предателям, которые их защищают.

– А некоторые даже женятся на расово неполноценных и заводят с ними детей.

– Совершенно верно. Или общаются с ними. Например, такие, как Дэниел Райс или Кэролин Спивак.

– Арийцы‑предатели. – Терри покачала головой. – Омерзительно. Но теперь становится понятным выбор жертв нашего подопечного.

– Он их наказывает. Они перед ним виноваты. – Я вытащил из пачки распечаток несколько листов. – Люди, подобные ему, объединены в организации. Общаются в Интернете, так безопаснее. Я хочу сказать, что сюда могут входить не только местные. Вот несколько названий организаций неонацистов, скинхедов и просто расистов: ку‑клукс‑клан, «Христианская идентичность», «Молодость», «Арийская нация», «Солдаты войны», «Всемирная церковь Создателя». Согласно официальной статистике, в США суммарная численность членов подобных групп составляет около двадцати тысяч, но аналитики, внимательно следящие за их деятельностью, приводят иную цифру – свыше миллиона человек, – и она имеет устойчивую тенденцию к увеличению.

– Боже! – охнула Терри.

– Можно догадываться, что эти выродки сделали бы с Христом, появись он в наши дни. Еврей, длинноволосый, да еще проповедующий любовь к ближнему.

– Итак, давай подведем итог. – Терри встала. – Наш клиент фанатик, в этом нет сомнений. Печально, но наши подозрения насчет расовой ненависти оказались верными. В общем, придется обращаться к федералам. Уверена, у них на подобную публику много информации и досье на всех лидеров.

– Но теперь мы кое‑что о нем знаем.

– Что именно?

– А то, что он хочет стать известным. Ведь символ на поясе убитой девушки он изобразил намеренно, желая похвастаться.

Терри перестала ходить по кабинету. Подошла, села рядом, коснулась моей руки.

– Ты хорошо поработал, Родригес. Спасибо. – Она задержала свою руку на пару секунд, затем собрала бумаги и встала. – Пойду. Сначала в отдел расследования преступлений на расовой и национальной почве, а потом нанесу визит своей новой подруге, агенту Монике Коллинз.

 

 

Перри Дентон приблизился к дому и осмотрелся. Открыл дверь подъезда. Свет горел только на площадке второго этажа, тусклая красная лампочка. Ему предстояло подняться на четвертый. Плевать. Все равно он посещает эту дыру в Бронксе в последний раз.

Джо Вэлли сидел за столом в алькове, образующем миниатюрную кухню. Плита, небольшой холодильник, свисающая с потолка голая лампочка. Дентон не испытывал к нему никакой жалости. Бывший напарник сам виноват, что так получилось: он потерял работу и право на пенсию. Конечно, он считает, что в этом виноват Дентон, ну и пусть.

– Чего опоздал?

– Скажи спасибо, что вообще пришел.

– Попробовал бы не прийти. – Вэлли зло усмехнулся.

– В последний раз, Джо. – Дентон положил на стол пачку купюр. – Хватит.

– Не хватит, Перри. Даже не думай. – Вэлли хлебнул кофе из треснутой кружки.

Дентон едва сдерживался. Ему было противно смотреть на все это убожество. Ладно, хорошего понемногу.

– В последний раз, Джо. Я серьезно.

– Сделай то, что должен сделать, и расстанемся. А это, – он потрогал пачку денег, – на текущие расходы.

– Как ты себя чувствуешь? – Дентон благоразумно решил сменить тему.

– Доктор сказал, что я пошел на поправку. – Вэлли посмотрел на старого друга. – Ты ведь надеялся, что я загнусь. Признайся, надеялся?

– Ну, что‑то в этом роде. – Дентон рассмеялся. – Шучу, шучу.

– Нет, не шутишь. Так вот, не надейся, мне умирать еще рано.

– Чего ты так на меня взъелся, Джо? Я был уверен, что ты справишься с болезнью. С твоим‑то упорством.

Порой Перри Дентону казалось, что он зря беспокоится. Джо Вэлли не посмеет пикнуть. Ведь тогда он тоже отправится в тюрьму, и надолго. Однако терять этому мерзавцу нечего. Ладно, в любом случае это скоро закончится.

– Ты поторопись, Перри, – пробурчал Вэлли, словно прочитав его мысли.

– Только не надо на меня давить, Джо. – Дентон нахмурился. – Я делаю что могу.

– Ты очень много чего можешь, Перри. А срок уплаты первого взноса истекает. Вот я и говорю – поторопись. M не не терпится убраться из этого притона.

– Успокойся, Джо, все будет в порядке. Ты скоро поселишься в своей квартире в Гонолулу, молодая гавайская красавица по утрам станет подавать тебе в постель свежий ананасовый сок и исполнять все твои прихоти. Хотя Я забыл, секс тебя уже не интересует.

– Ты остался такой же скотиной, Перри, какой был всегда.

– Ладно тебе, Джо. Я же дурачусь, разве не видишь? Совсем потерял чувство юмора. Лучше вспомни старые добрые времена, как мы с тобой славно боролись с наркодельцами.

– Я думаю, – проворчал Вэлли, – сейчас найдется немало людей, готовых с интересом выслушать рассказ о некоторых наших с тобой прошлых делах.

Дентон стиснул зубы. А почему бы не убить этого сукина сына прямо сейчас? И деньги можно сэкономить.

Он встал.

– Ладно, я пошел. Скоро увидимся.

Джо Вэлли усмехнулся:

– Надеюсь, что скоро.

 

 

Жена хозяина дома обходит гостей с подносом, предлагает пиво. Он берет банку, провожает ее взглядом. Она исчезает в кухне и вскоре возвращается еще с пивом, ставит поднос на кофейный столик. Муж гладит ее по спине, как дрессированную собачку. Она улыбается.

«Жаль, моя жена не такая», – думает он, осматривая гостиную. Диван, мягкие кресла с невысокими спинками, переходящими в подлокотники, ковер с густым ворсом. В арочном проходе виден светло‑коричневый кухонный гарнитур.

– Настоящий мужчина должен быть жестоким со своими врагами, – произносит парень в камуфляжном костюме военного образца.

Этот человек, называющий себя Этно, в группе новый. На встречу пришел впервые. Всем ясно, что он цитирует вождя «Всемирной церкви Создателя».

– Если у кого‑нибудь есть безработные приятели, – продолжает Этно, – посоветуйте им, пусть идут в армию, желательно – в пехоту. Потому что на грядущей межэтнической войне будут нужны хорошие стрелки. А в армии их обучат бесплатно.

Присутствующие стоят, разбившись по двое‑трое. Они с пониманием кивают, а потом возобновляют прерванные разговоры. Хозяин дома, он же руководитель группы, называющий себя Свифтом – здесь никто не знает ничьего имени, ни фамилии, все выбрали себе прозвища, – переходит от одной компании к другой. Сосредоточенный, с жестким взглядом, как и положено лидеру. Рукава рубашки закатаны, на руке видна голубовато‑черная татуировка. Разумеется, свастика. Впрочем, тут такие татуировки у многих.

Свифт приближается к нему, трогает за плечо.

– Хорошо, что хотя бы здесь мы можем говорить свободно, отводим душу.

Они встречаются взглядами, и на мгновение ему кажется, что Свифту все известно. И вообще, как славно было бы вот так сейчас попросить внимания и объявить во всеуслышание о своих подвигах. Но он не решается. Подносит к губам банку с пивом. Сильно сжимает ее. Она сминается. В мозгу то и дело вспыхивают фрагменты образов. Они складываются и сразу рассыпаются.

Свифт собирает деньги на оплату адвокатов для находящихся под следствием товарищей, Ричарда Глинна и Дуэйна Холстена. Последний убил жену брата вместе с нерожденным ребенком, так повелел ему Бог.

Он это хорошо понимает.

Потом они по очереди читают вслух из «Заката великой расы» Мэдисона Гранта[32]и «Вечной религии природы» Бена Классена,[33]но он не может сосредоточиться. Мешают вибрирующие в сознании картинки того, что запланировано для последнего решающего шага.

Он собирается уходить, но Свифт останавливает его и ведет в подвал.

Там, за металлической дверью, находится комната с бетонными стенами, вдоль которых стоят стеллажи с пистолетами, ружьями, гранатометами и огнеметами. Все в заводских упаковках. В углу ящики с ручными гранатами и боеприпасами.

Свифт водит его по своему арсеналу, дает пояснения: – Мы это все пустим в ход, когда придет время. Он чувствует такую близость к этому человеку, что готов во всем признаться. Свифт поймет. И он это сделает, обязательно, в следующий раз.

 

 

Терри провела вечер за чтением материалов, которыми ее снабдило ФБР. Подробное досье на все организации белых расистов, существующих в Америке. В результате утром она прибыла на совещание с головной болью и в отвратительном настроении. Боль удалось унять с помощью экседрина и чашки кофе, а вот с настроением было сложнее. Она не могла примириться с мыслью, что человечество беспомощно перед этой фашистской заразой.

Федералы признали, что полиции удалось выявить мотивы преступлений. И все благодаря Натану. Он откопал логотип из «Библии белого человека». Терри радовалась, что включила его в свою группу. А вот Дентон был бы больше рад, если бы федералы совсем забрали у них расследование, взвалив ответственность на свои плечи. Однако они не торопились.

Дентон побыл на совещании немного и ушел, сославшись на важные дела. Терри не представляла, какие дела у него сейчас могут быть важнее. Тем более что на совещание прибыла психолог из Квантико.

Натан с интересом рассматривал ее. Высокая, стройная, в черном брючном костюме, жакет не застегнут, под ним видна изящная белая блузка. В этой женщине все было безупречно, включая великолепные рыжеватые волосы, убранные в пучок, готовый, как ему показалось, развалиться при легком прикосновении.

Агент Коллинз откашлялась.

– Позвольте представить вам доктора Штайр из аналитического отдела. Она крупный специалист по преступлениям на почве национальной и расовой ненависти, автор многих работ по…

– Спасибо, – прервала ее Штайр. – Полагаю, вряд ли моя биография интересна кому‑либо из присутствующих. – Она вспыхнула белозубой улыбкой, и Натан почувствовал, что начинает влюбляться. – Я не уверена, что все без исключения тут достаточно подготовлены поданному вопросу, поэтому начну с кратких пояснений. Речь пойдет о социопатах, а затем мы поговорим о компонентах преступления на почве национальной и расовой ненависти. – Она обвела взглядом комнату, и Натан счел себя обязанным ей улыбнуться.

Это не ускользнуло от внимания Терри.

– Вначале давайте уточним, что это за психологический феномен, – произнесла Штайр лекторским тоном. – Социопат представляет собой разновидность психопата, патология поведения которого лежит в социальной сфере. Это индивид с клинической неспособностью к адаптации в человеческом социуме. Для него характерна, во‑первых, – она начала загибать пальцы, – неспособность любить и принимать любовь, хотя социопаты, когда хотят, способны хорошо имитировать ее. Они вообще необычайно искусные имитаторы. Во‑вторых, у социопата практически нет совести, он не испытывает раскаяния, тревоги или вины в случаях, когда эти чувства могут испытывать нормальные люди. И в‑третьих, социопат эгоцентрик, для него не существует привычной системы ценностей, к человеческой жизни как таковой он относится с полным пренебрежением и убежден, что творимое им зло на самом деле добро. Разумеется, у каждого социопата есть свои характерные особенности. Причины социопатии до сих пор достоверно не выявлены, но нельзя отрицать, что неблагоприятная социальная среда может в принципе спровоцировать переход социопатии в активную форму.

Глаза доктора Штайр сияли. Социопатия – ее излюбленная тема.

– Для социопата очень важным является ощущение превосходства над другими. Он считает себя лучше меня, вас, любого и потому способен на чудовищные поступки. Но это же качество, я имею в виду самонадеянность, может оказаться его ахиллесовой пятой. Он может поддаться искушению подразнить власть, которую презирает. Вам известно, что социопаты нередко задирают прессу и полицию. – Она машинально вытащила гребень из волос, и локоны рассыпались по плечам.

Натан раскрыл блокнот и стал рисовать.

– Творимые злодеяния никаких сексуальных переживаний у социопата не вызывают. Хотя от своих действий он, несомненно, получает удовольствие. – Штайр на мгновение замолчала. – А социопат, убивающий на почве национальной или расовой ненависти, своих жертв вообще за людей не считает. И этим в принципе не отличается от солдат на войне, палачей и отдельных политиков.

Раздались сдержанные смешки. Доктор Штайр отбросила волосы назад и водрузила гребень на место.

– Нам важно помнить, что он всегда убежден в своей правоте. И потому может спокойно направить самолет с людьми в небоскреб. – Она опять сделала паузу, чтобы подчеркнуть важность сказанного. – Вот пример из недавнего прошлого. Некий Дуэйн Холстен отбывает пожизненное заключение в тюрьме для душевнобольных преступников за то, что два года назад убил в клинике абортов шестерых – четырех сестер и двух пациенток, – а ранее еще двоих. Так вот, он утверждает, что совершил это по Божьему велению и потому ни о чем не сожалеет.

Агент Арчер поднял руку:

– А кто эти двое?

– Его невестка и ее нерожденный ребенок. Холстен перерезал ей горло, потому что она собиралась сделать аборт. На суде он утверждал, будто накануне общался с Богом, который приказал ему убить этих людей. Я неоднократно беседовала с ним в течение года, и он продолжал настаивать, что наказал этих людей за оскорбление Бога. Я возражала ему, что, напротив, именно он оскорбил Бога, зарезав невестку, прервав беременность, но это веры в нем не поколебало. Он по‑прежнему считает, что не совершил ничего плохого.

– Сукин сын, – пробормотал Арчер.

– Вы правы, – Штайр кивнула, – но Холстен считает себя Божьим избранником. Что же касается вашего Рисовальщика, то скорее всего свои жертвы он выбирает случайно. Точно вы узнаете это, когда он окажется в ваших руках. – Она потянулась за листом, где Натан изобразил символ из «Библии белого человека». – Судя по всему, он работает один, но наверняка поддерживает связь с какой‑нибудь экстремистской организацией. И, возможно, нe с одной. Подобного рода индивид черпает силу от группы, частью которой является. Дуэйн Холстен десять лег являлся членом «Всемирной церкви Создателя» и «Христианской идентичности». Последняя организация не совсем даже организация, что существенно затрудняет нам работу. Это произвольно образованная сеть фанатиков, общающихся между собой через интернет‑чаты. Проверка компьютера Холстена показала, что он большую часть дня торчал в форуме «Христианской идентичности». Подвал его дома набит неонацистской литературой, и он три гожа вел дневник, куда записывал свои разговоры с Богом. Вот почему Холстен сидит в тюремной психушке, а не приговорен к смертной казни.

– А он не мог сфабриковать дневник накануне убийств, чтобы избежать смертной казни? – спросила Терри.

– Нет, – ответила Штайр. – У меня создалось впечатление, что Холстен убежден, будто действительно разговаривал с Богом и получал от него откровения.

– То есть организовал горячую линию с Богом, – произнес Арчер. – Очень удобно.

– Это люди решительные и уверенные в своей правоте. – Штайр обвела взглядом присутствующих. – Но если вы абсолютно верите в свою правоту, в то, что спасение мира зависит от вас, что эту миссию возложил на ваши плечи сам Господь Бог, разве вы посмеете ослушаться его приказа? – Она грустно усмехнулась. – И все это подкреплено нацистской идеологией. Вот такая гремучая смесь.

Натан поднял руку:

– И наш убийца может вести нормальную жизнь?

– Да, если двойную жизнь можно назвать нормальной.

 

После совещания я подошел поговорить с психологом из Квантико.

– Вы сделали очень интересное сообщение. Чувствуется, вам нравится ваша работа.

– О да. Меня никогда не интересовала обычная практика психоаналитика. Это, конечно, прибыльно, но выслушивать каждый день заурядных невротиков… Нет, это не для меня. Куда увлекательнее беседовать с такими, как Дуэйн Холстен. Большинству специалистов так и не удается за всю жизнь поработать с настоящим социопатом, а я занимаюсь этим постоянно.

– Не страшно?

– Очень страшно. Зато невероятно интересно. – Она вопросительно посмотрела на меня. – Извините, вы…

– Натан Родригес. Рисовальщик.

– О, я видела ваши рисунки. Замечательно.

 

 

– Спасибо. – Я улыбнулся. – Наш убийца убежден в справедливости своих действий, я с этим согласен. Но что им все‑таки движет?

– Полагаю, злоба, – ответила Штайр. – Злоба, которую он не может сдерживать.

– Но он ее сдерживает. Перед убийством много времени проводит за рисованием, наверняка делает массу эскизов, прежде чем остановиться на одном. Вам не кажется, что всю свою злобу он тратит на рисунки, а убивает потом совершенно бесстрастно?

Доктор Штайр вскинула брови и посмотрела на меня более внимательно.

– И к злобе у него должно примешиваться еще кое‑что, – добавил я.

– Что именно?

– Пожалуй, страх. Страх перед объектом его злобы.

– Я вижу, вы человек образованный. – Штайр улыбнулась. – У кого вы учились?

– В частности, у Пола Экмана.

– О, у создателя «Системы кодировки лицевых движений». Я знакома с его работами.

– Экман считает, что люди часто направляют свою злобу на тех, кто не разделяет их взглядов и оскорбляет базовые ценности. Я достаточно долго изучал людские страхи и злобу, так что легко могу распознать эти эмоции на лицах и изобразить на бумаге. – Мне казалось, что это не звучит как бахвальство, хотя, вероятно, я ошибался.

Неожиданно рядом возникла Терри.

– Натан запросто рисует лица по памяти, и ему достаточно даже самого общего описания.

– Неужели? Тогда вам самое место в Квантико. – Штайр коснулась моей руки.

– Он уже там побывал, – сообщила Терри, опередив меня.

– Мне довелось там учиться, только и всего, – пояснил я.

– Не надо скромничать, Натан, – не унималась Терри.

– Действительно, Натан, зачем скромничать? – Штайр показала на мой блокнот: – Можно взглянуть?

Я раскрыл блокнот. Штайр охнула:

– Надо же, меня еще никогда не рисовали.

– Это всего лишь наброски, – сказал я.

– Да, но потрясающие.

Я вырвал лист из блокнота и протянул ей:

– Вот, возьмите. Но я хотел бы сделать с вами что‑нибудь серьезное. Если бы вы согласились позировать.

– Зачем ты смущаешь доктора Штайр? – укоризненно проговорила Терри..

– Вовсе нет. – Штайр достала из сумки карточку и протянула мне. – Позвоните.

Я пообещал позвонить, и тут Терри потянула меня за руку:

– Извини, что прерываю ваш тет‑а‑тет, но у нас срочные дела.

– Срочные? – удивился я.

– Да. В «Пост» появилась статья. Связь между преступлениями установлена.

 

 

 

«НЬЮ‑ЙОРК ПОСТ»

«РИСУНКИ УБИЙЦЫ»

Лу Санд

  Он отрывается от чтения. «Значит, я для них серийный убийца! Впрочем, не следует удивляться. Пресса и власти, наверное, договорились…

Благодарности

Выражаю признательность за помощь в работе над этой книгой: блистательной Сьюзен Глак; моему замечательному редактору Дэвиду Хайфиллу; чудесной… Благодарю также сестру Роберту, маму Эдит, дочь Дорию и жену Джой. А также тех, кто торгует книгами, и читателей, с которыми я встречался во время своих поездок. Они очень поддержали…

Http://www.ya-kniga.ru

  [2]Нижняя челюсть, верхняя челюсть, слезная кость.  

– Конец работы –

Используемые теги: анатомия, страха0.067

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Анатомия страха

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным для Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Еще рефераты, курсовые, дипломные работы на эту тему:

Тема. Топографическая анатомия переднебоковой стенки живота
Цель занятия Хирургическую анатомию переднебоковой стенки живота Слабые места брюшной стенки... Содержание занятия... Границы Внешние ориентиры деление на области Проекция органов брюшной полости на переднюю боковую стенку живота у...

Анатомия как наука, ее разделы
ВВЕДЕНИЕ... В системе подготовки специалистов с высшим образованием не только в области медицины но и в таких областях как...

Грентли Дик-Рид. Роды без страха
Bottom of Form... Грентли Дик Рид Роды без страха Роды без... Момента зачатия до первых девяти месяцев после рождения Размер мозговой...

АНАТОМИЯ И АНТРОПОЛОГИЯ
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ... Государственное образовательное учреждение... высшего профессионального образования...

Конспект лекции НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ
НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ Пособие для подготовки к ЭКЗАМЕНАМ...

ЛЕКЦИИ НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ
НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ... ЛЕКЦИИ...

Конспект лекции НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ
НОРМАЛЬНАЯ АНАТОМИЯ Пособие для подготовки к ЭКЗАМЕНАМ...

Патологическая анатомия: конспект лекций
Патологическая анатомия конспект лекций... RU http www litru ru bd b Патологическая анатомия Конспект лекций Эксмо Москва...

Сборник Тестовых заданий По дисциплине оперативная хирургия и топографическая анатомия и топографической анатомии
Кафедра оперативной хирургии и топографической анатомии... Сборник... Тестовых заданий...

Сборник Тестовых заданий По дисциплине оперативная хирургия и топографическая анатомия
Кафедра оперативной хирургии и топографической анатомии... Сборник... Тестовых заданий...

0.035
Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • По категориям
  • По работам