рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Жена ювелира

Жена ювелира - раздел Право, Право на поединок   Это Был Самый Что Ни Есть Обычный С Виду Дом За Высоким Забор...

 

Это был самый что ни есть обычный с виду дом за высоким забором, увенчанным медными шишечками. Он располагался в Прибрежном конце, там, где улица Оборванной Веревки удалялась от торговой пристани и начинала взбираться на крепостной холм, постепенно делаясь спокойней и чище. Прибрежный конец был самым старым в Кондаре. Его выстроили еще до Последней войны, в те времена, когда стены, возведенные с изрядным запасом, ограждали и селение, и порядочный кусок поля с лесом при нем. Праотцы строились не так, как теперь, не домишками, точно на одной ноге теснящимися друг к дружке, – целыми усадьбами. Привольно, вольготно. Другое дело, суровые праотцы о роскоши особого понятия не имели и не возводили богатых дворцов: наверное, им уже казалось дворцом обиталище на три десятка людей, сложенное из голубоватого местного камня и крытое глиняной черепицей. Точно такое жилье и сейчас мог себе завести состоятельный мастеровой или купец. Но совсем иной вид у добротного дома, когда стоит он не впритирку с соседними, а сам по себе, посреди уютного сада и грядок с пряной зеленью для стола. Та же разница, что между ветвистым деревом, выросшим на приволье, и его родным братом, вынужденным тянуться к свету из чащи. Что поделаешь! Стены, некогда сработанные «на вырост», теперь едва не трещали, распираемые живой плотью города.

Наследники самых первых кондарцев, жившие в Прибрежном конце, до последней возможности цеплялись за родовые гнезда. Позор – передать здешнюю усадьбу в новые руки, переселяясь по бедности куда‑нибудь на Середку либо вовсе в Калиновый Куст… Сколько срама и слез видела улица Оборванной Веревки, когда уходили по ней некогда могущественные семейства, провожаемые улюлюканьем голытьбы, охочей любоваться несчастьем бывших господ!..

А в хоромы за крепкими заборами вселялись новые люди, бывало, те самые, на кого прежде в этих дворах спускали собак.

Рассказывали, однако, что пятьдесят лет назад, когда настала пора менять хозяев дому за забором с медными шишечками, не было ни пререканий, ни взаимных обид, ни долгого усердного торга. Не было и алчных улюлюканий бедноты, норовящей ухватить что‑нибудь с воза. И никакой в том великой загадки, если знать, КТО пришел к владетелям дома и предложил им щедрую плату.

Сонмор. Вот кто. Совсем молодой тогда Сонмор.

Он и теперь жил под когда‑то приглянувшимся кровом, только в последние годы постепенно отходил от дел, все больше передавая свое ночное правление наследнику и сыну – Кей‑Сонмору, сиречь Младшему. Тот, кудрявый бородач двадцати семи зим от роду, уже многим распоряжался самостоятельно. Но в значительных и важных делах по– прежнему спрашивал совета и позволения у отца.

Городская стража на улицу Оборванной Веревки заглядывала нечасто. Что ей, страже, делать в тихом уголке, населенном почтенными обывателями?.. Особенно если учесть, что у иного из этих почтенных свое домашнее войско было – куда там городскому. Покраж и разбоя здесь отродясь не случалось, а драки, по пьяному делу затеваемые приезжими мореходами, Сонморовы плечистые молодцы пресекали быстро и беспощадно.

Поэтому, наверное, одинокий пешеход, пробиравшийся по улице, шагал вперед без малейшего страха. Хотя именно таким, как он, вроде следовало бы шарахаться от каждого встречного. Это был маленький кривобокий горбун, близоруко щурившийся в потемках. Он опирался на палку, и палка служила ему не украшением и не оружием – опорой для ходьбы. Одежда же у беззащитного калеки была очень добротная, а свадебное кольцо на левой руке, если поднести его к свету, удивляло дорогой и тонкой работой… В общем, только очень ленивый или очень богобоязненный проходимец не остановил бы его в темном заулке. А вот шел себе, причем с таким видом, будто отродясь не привык вздрагивать, услыхав шаги за спиной. Даже улыбался время от времени, словно вспоминая о чем‑то очень хорошем.

Когда он подошел к калитке Сонморова жилища, ему не понадобилось стучать. Дюжий бритоголовый верзила, стерегший с той стороны, издали рассмотрел позднего гостя и отодвинул засов, распахивая калитку:

– Входи, мастер УЛОЙХО, да согреет тебя Священный Огонь!

– И тебя, добрый друг мой, да не обойдет Он теплом, – отозвался горбун. Страж ворот держал в руке масляную лампу, и любопытный наблюдатель мог рассмотреть, что лицо у вошедшего было совсем молодое. И очень красивое, хотя немного болезненное.

На тихий свист верзилы со стороны дома вприпрыжку подоспела кудрявая девочка. Увидев мастера УЛОЙХО, она радостно поклонилась ему, потом взяла под руку и повела по дорожке. Крыльцо в доме было высокое, но наверху играли в кости еще два молодца не меньше того, что сторожил у калитки. Они живо спустились навстречу, со смехом и прибаутками схватили горбуна под локти и мигом вознесли наверх. Маленький мастер благодарил, улыбаясь застенчиво и смущенно. Дружеская забота крепких и сильных людей всегда заставляла его лишний раз вспоминать о собственных врожденных увечьях. Но отказывать парням в святом праве помощи слабому он тоже не мог.

Караульщики не побежали сообщать хозяевам дома о неожиданном госте. Просто отворили дверь и впустили УЛОЙХО вовнутрь. Так впускают только своего человека, друга, давно и прочно натоптавшего тропку в дом.

Кей‑Сонмор сидел за поздней вечерей с несколькими доверенными людьми.

– Здравствуй, Луга, – обратился к нему горбун, назвав Младшего домашним именем, что позволялось, конечно, только родне и близким приятелям. Кей‑Сонмор проворчал что‑то с набитым ртом (только что надкусил свежую булочку с вложенным в мякиш куском жареной курицы, даже запить не успел) и гостеприимно похлопал ладонью по крашеному войлоку рядом с собой. Под кровом Сонмора строго блюли старинный домострой, уже, к прискорбию, отживавший почти всюду: не уподобляться развратным чужеземцам, но, согласно завету кочевых пращуров, не держать ни кресел, ни скамей, ни столов, ведя всю домашнюю жизнь на полу. УЛОЙХО поджал ноги и со вздохом наслаждения откинулся назад, давая отдых спине.

Он прошел по улице целых пятьсот шагов. Для него это было большим расстоянием. Один из доверенных немедля подгреб ему целый ворох пестрых подушек.

Кей‑Сонмор наконец справился с булочкой, всосав в рот перо зеленого лука, торчавшее между губами, и буркнул:

– Угощайся, пока не остыло.

– Да я… – смутился горбун. – Я же, сам знаешь, так поздно не ем. А то завтра живот болеть будет.

Луга хмыкнул. Дескать, что с тебя взять, всегда был неженкой, неженкой и остался! Сам он взял новую булочку и привычно располосовал ее надвое, не забыв попотчевать крошкой очажный огонь. Вложил внутрь, разнообразия ради, ломоть копченого сала, щедро добавил луку и полил все вместе красным огненным соусом из глиняного горшочка. С первого раза откусил почти половину – и мощные челюсти взялись деловито молоть. Одно удовольствие посмотреть, как ест человек, наделенный несокрушимым здоровьем!

– А ты хлебни с нами, чтоб не болело, – сказал доверенный, разливая в пузатые кружки нардарское виноградное вино. При дневном свете вино казалось зеленоватым, но свет очага зажигал в нем красные и золотые огни.

– Так ведь вам меня, если хлебну, на руках домой придется нести, – кротко улыбнулся УЛОЙХО. – Я же не вы.

Луга захохотал. Он с удовольствием подтрунивал над телесной немочью друга, не боясь ранить его гордость. Другой доверенный вскочил на ноги и вышел, не дожидаясь распоряжения. Вскоре он вернулся с чашкой свежей сметаны и несколькими яйцами всмятку. УЛОЙХО поблагодарил и взялся за угощение. Ел он медленно, опрятно и чинно. Совсем не так, как Младший Сонмор.

– А у меня просьба к тебе, побратим, – сказал он, когда с вечерей было покончено. – Не мог бы кто‑нибудь из твоих боевых молодцов… ну… пожить, что ли, некоторое время у меня в доме?..

Кей‑Сонмор повернулся к нему не то что лицом – всеми плечами. Движение вышло грозным и по‑звериному гибким, не заподозришь, что пил вино, да и сильного тела не отягощало ни капли лишнего жира.

– Обидел кто? – спросил он вроде спокойно. Но никому из кондарцев и жителей ближней округи не захотелось бы, чтобы УЛОЙХО, отвечая, произнес его имя.

– Да что ты, что ты, – улыбаясь, замахал руками горбун. – Никто не обидел. Тут просто… Виону, ты понимаешь, страхи замучили. Как родила, так все разговоры – придут да убьют. Вот я и подумал… Выручишь, побратим?

Когда‑то давно семилетнему сыну всесильного Сонмора случилось вступиться на улице за своего ровесника, увечного сироту. И такой гордостью наполнили его благодарные слезы беспомощного малыша (да еще и помноженные на отцовскую похвалу), так понравилось чувствовать себя лютым защитником слабого, что наследник Ночного Кониса тут же и объявил сверстникам: кто, мол, не так взглянет на его брата, тот пускай сразу себе могилу копает. «Смотри, не разбрасывайся побратимством», – заметил ему отец. «А я и не разбрасываюсь», – упрямо ответил сын. С тех пор прошло двадцать зим, один из названных братьев готовился воспринять огромную власть, другой нажил достаток трудом и искусством, сделался прославленным ювелиром. Дружили они, однако, совершенно попрежнему.

– Виона, говоришь, – пробормотал Кей‑Сонмор, вытягиваясь на подушках, точно сытый обленившийся тигр. Вскипевшая было кровь нехотя успокаивалась. – Да она у тебя после родов, небось, еще не прочухалась! Бывает с бабами, говорят.

Что до него самого, предшественники будущего Ночного Кониса поколениями не водили законных семей. Не подобает бродячему вору, смелому грабителю богатеев, связывать себя семьей и имуществом. Раньше это относилось ко всем членам Сонморова братства, ныне старинную заповедь блюли только вожаки. Отец Ауты был чуть ли не первый, кто обзавелся собственным домом, но мать его так и не надела свадебного кольца. И сам Кей‑Сонмор не собирался дарить кольцо ни одной из девчонок, домогавшихся его внимания. А вот УЛОЙХО женился. Да как!.. Увидел на невольничьем торгу девушку немыслимой красоты. Ахнул. И не сходя с места вывалил за нее целое состояние золотыми монетами. И тут же, по обычаю проведя рабыню кругом святого костра, при свидетелях назвал ее законной женой, тем самым подарив и свободу. Тут уж ахнули все, кто знал мастера, а не знали его только некоторые заезжие. Со временем ахи поулеглись, но кто мог предположить, что дивная красавица ответит калеке УЛОЙХО такой же пылкой любовью? Да еще ровно через девять месяцев подарит ему крепенького, здорового сына?..

…Доверенные между тем вовсю потешались, называя имена и одного за другим отвергая людей, почему‑либо не годившихся охранять жену мастера. Этот всем вроде хорош, да выпить горазд, а как выпьет… Тот тоже неплох, да на рожу таков, что при виде него у Вионы кабы молоко не пропало… А еще третий, наоборот, куда как смазлив и падок на женскую красоту. Дело ли, чтобы этакий‑то проказник день‑деньской состоял при ювелировой бабе?..

Луга слушал болтовню и сперва усмехался удачным шуткам, потом перестал. Грех не повеселиться, если есть мало‑мальский к тому повод, однако Младший отлично знал:

коли уж его приятель на ночь глядя выбрался из дому и потащился в гости, значит, в самом деле встревожен. И ожидает от него помощи, не насмешек. Доверенные уже вспоминали каких‑то девок, стрелявших и дравшихся не хуже парней (смех смехом, но вот кого, в самом деле, приставить бы к молодой хозяйке в подружки!), когда Кей‑Сонмор перебил:

– У батюшки испросить бы совета.

Мысль о девках казалась ему в самом деле неглупой. Он только не мог избавиться от ощущения, будто упускает нечто важное. И притом сулящее немалую выгоду.

Один из доверенных сразу встал и скрылся за обтрепанным ковром, заменявшим дверь. От многолетнего сидения за кропотливой работой УЛОЙХО был близорук, но знал, что ковер был обтрепанный, ибо много раз видел его вплотную. У себя в доме он завесил бы двери внутренних покоев чем получше, ну да под чужим кровом хозяина не учи. Сонмор повелевал оружными людьми и распоряжался сокровищами, но в домашней жизни обычай предписывал ему достойную скромность. Старинная мудрость недаром гласила, что сытый сокол не полетит на добычу. В роскоши пусть купаются те, кому на роду написано бояться Сонмора.

Стену комнаты украшал лишь один по‑настоящему драгоценый предмет. Небольшая каменная мозаика, изображавшая знаменитую кондарскую крепость под клубящимися тучами, пронзенными одним‑единственным солнечным лучом. Луч символизировал самого первого Сонмора, спасшего город. По краю картины была выложена веревка, связанная в петлю и разорванная посередине. Из‑за слабости зрения УЛОЙХО не мог рассмотреть подробности мозаики, но в том и не нуждался. Это была его собственная работа, некогда подаренная хозяину дома. Он знал, что Сонмор ею очень гордился.

Мастер ждал, что сейчас их позовут предстать перед Ночным Конисом, как обычно бывало, когда люди приходили за помощью и советом. Он ошибся. Сонмор, сопровождаемый смуглолицым телохранителем, вышел к ним сам. Горбун невольно оробел и хотел было подняться, но старик замахал на него рукой – сиди, сиди, мол, – и сам опустился на ковер рядом с сыном. Телохранитель Икташ, он же правая рука, побратим и первый советник по воинскому делу, скромно поместился у него за спиной.

Если бы Волкодав мог сейчас видеть этого лучшего во всем Кондаре бойца, он, наверное, подметил бы, насколько тот отличался от себя вчерашнего. Вчера возле «Зубатки» из‑за его плеча глядела смерть, и люди чувствовали это за сотню шагов. Сейчас никакой угрозы не было и в помине. Просто вежливый, спокойный, улыбчивый, не очень молодой человек…

Сонмор же был действительно стар. Сухопарый, морщинистый, с редкими седыми волосами до плеч, он выглядел Луге не отцом, а скорее дедом. Он зачал красавца сына уже пожилым человеком, что, вероятно, оказалось только во благо наследнику. Умудренный жизнью отец порою умеет дать сыну больше, чем молодой, сам едва оторвавшийся от соски.

УЛОЙХО изложил ему свою просьбу. Луга и доверенные, уже слышавшие рассказ ювелира, почтительно внимали. Дослушав, Сонмор прищурился и подпер кулаком подбородок, и тут за спиной у него тихо шевельнулся Икташ. Сонмор, не один десяток лет проведший бок о бок с верным помощником, сейчас же слегка отклонился назад и чуть повернул голову, не скашивая глаз. Икташ что‑то произнес шепотом, еле слышно. Не потому, что у них с Сонмором имелись какие‑то тайны от УЛОЙХО и тем более от Луты с доверенными. Просто Икташ был скромным советником и не посягал на власть и влияние, тем более не метил в преемники. Если ему и случалось подать мудрому Сонмору какую‑то дельную мысль, незачем было выставлять это напоказ. Мало ли о чем он шепнул ему на ухо. Может быть, вообще о чем‑то не относившемся к делу!

Как бы то ни было, Ночной Конис довольно долго молчал, пристально глядя на сына.

– Не получилось ли, батюшка, что мы с тобой об одном и том же?.. – наконец сказал ему Луга. Сонмор улыбнулся:

– А я уж испугался, ты у меня так и останешься Младшим…

Если вельхи со стародавних пор с подозрением относились к верховой езде, почитая ее уделом труса, который, бесславно потеряв колесницу, бежит с поля сражения, то у нарлаков еще с кочевых времен обстояло ровно наоборот. Чтобы усадить знатного нарлакского воина на повозку, его требовалось сначала связать. Или изранить уже так, чтобы не держался в седле.

Мастер УЛОЙХО знатным воином не был. И вряд ли кто осудил бы калеку, появись он на улице в тележке, толкаемой широкоплечим слугой. Тем не менее, когда Луга явился за ним, как и обещал, на другой день пополудни, слуга вывел горбуну кроткого серого ослика. Мастер с кряхтением забрался в седло, недоумевая про себя, почему это его приглашали к облюбованному Сонморами охраннику, а не наоборот. Луга сам взял ослика под уздцы и повел со двора. За калиткой ждала свита: Кей– Сонмор мало кого боялся, просто так уж приличествовало молодому вождю. Шел среди прочих и Тормар, неудачливый охранник из «Сегванской зубатки». Он держался позади, стараясь не очень лезть на глаза, и вместо безрукавки с нашитыми кольчужными клочьями одет был в простую рубаху.

В этот день Волкодав едва не опоздал в «Зубатку» к полудню, когда заведению положено было открываться. А все потому, что с Эврихом, опять собравшимся в Дом Близнецов, неожиданно напросилась Сигина.

– Я узнала, что туда обязательно придут мои сыновья, – заявила она по обыкновению безмятежно. И принялась завязывать тесемки на башмаках.

Волкодав сперва удивился, но потом поразмыслил и понял, что женщина, должно быть, надеялась обрести своих таинственных сыновей среди увечных и болящих. Или по крайней мере хоть что‑нибудь о них разузнать. Из тех, кто обретал помощь и приют у жрецов, половина были люди заезжие. Ну, а болезнь часто пробуждает у человека желание выговориться. Тот же самый наемник или мелкий торговец, который здоровым ни за что не станет беседовать с незнакомой старухой, – лежа пластом, пустится на всякие хитрости, лишь бы странноватая бабка подсела к нему и сердобольно послушала…

Рассудив так, венн не стал ее отговаривать. Беда только, Сумасшедшая объявила о своем намерении, когда они с Эврихом и Рейтамирой уже собрались уходить. Ну а таким быстрым шагом, как молодуха и тем более двое мужчин, пожилая женщина идти, конечно, не могла.

– Да мы сами доберемся, – сказал Эврих венну, когда сделалось ясно, что от лечебницы до трактира придется поспевать бегом. – УЖ прямо чуть ты отвернешься, так нас сразу съедят!.. Я сам матушку доведу!

Волкодаву не хотелось с ним спорить, и он согласно кивнул. Но никуда не пошел. Что касается «матушки», то Рейтамира именно так называла Сигину еще в деревне. Теперь вот и Эврих, – не иначе нарочно затем, чтобы доставить удовольствие Рейтамире. Волкодав чужую женщину готов был со всем почтением именовать госпожой. Или даже государыней, если она была почтенна и многодетна. Но только не матушкой. Мало ли на кого она в Четырех Дубах показалась ему похожей. Мать у веннского мужчины оставалась от рождения и до смерти только одна. Этим словом соплеменники Волкодава не величали ни теток, ни даже родительницу жены…

Как и третьего дня, дверь им открыл молодой брат Никила. Он вежливо приветствовал гостей и провел их внутрь, и Волкодав, убедившись, что с его спутниками все путем, помчался в «Зубатку». Поэтому он не видел, как старый Ученик Близнецов, едва встретившись глазами с Сигиной, на мгновение замер от изумления, а потом сделал какое‑то странное движение – ни дать ни взять собрался преклонить перед нею колени. Но не преклонил, ибо взгляд Сумасшедшей удержал его, словно ладонь, мягко опущенная на плечо.

У Кей‑Сонмора был вид человека, приготовившего другу отличный подарок. Причем такой, который ни в коем случае нельзя вручать впопыхах, между делом. Того, кому он предназначен, следует должным образом помучить неизвестностью, истомить предвкушением и даже слегка попугать. Пусть‑ка дойдет до состояния голодного, чьих ноздрей достигает влекущий запах еды: и мыслей на ином уже не сосредоточить, а чем именно пахнет – не разберешь! И как знать, в самом деле надо ждать приятного насыщения, или… Пусть, пусть вообразит неведомо что, разволнуется и даже заподозрит не очень добрую шутку!..

Вот чего‑чего, а никаких подозрений Младший Сонмор от друга детства добиться не мог и сам знал, что не добьется. Всякий раз, с хитрым прищуром оглядываясь на горбуна, Луга видел на его лице лишь кроткую растерянную улыбку, полную беспредельного доверия. И хотя Кей‑Сонмор – видит Священный Огонь! – ничего худого не замышлял против названного брата, его всякий раз охватывало чувство, похожее на стыд. За собственное крепкое, здоровое тело. За то, что он, если на то пошло, в самом деле мог бы сотворить с мастером УЛОЙХО что только хотел…

Не это ли наперед угадывал Сонмор, когда позволил наследнику обзавестись таким побратимом?..

Свита Младшего со смехом и шуточками покружилась по улицам, а потом, совсем неожиданно для УЛОЙХО, остановилась перед только что открывшейся «Сегванской Зубаткой».

И когда, твое сердце захлестнет темнота И душа онемеет в беспросветной тоске, Ты подумай: а может, где‑то ждет тебя Та, Что выходит навстречу со свечою в руке?

Эта искра разгонит навалившийся мрак. И проложит тропинку в непогожей ночи… Ты поверь: вдалеке вот‑вот зажжется маяк, Словно крепкие руки, простирая лучи.

 

Ты не знаешь, когда он осенит горизонт

И откуда прольется избавительный свет.

Просто верь! Эта вера – твой крепчайший заслон.

Даже думать не смей, что Той, единственной – нет…

 

Рейтамира перебирала струны нарлакской лютни, негромко напевая для десятка слушателей. По городу медленно, но верно расползалась весть, что в «Зубатку» каждый день ходит девушка, творящая складные песни на стихи знаменитого галирадца. Рейтамире даже успели дать прозвище, которое ее немало радовало и смущало: Голос Декши. Оказывается, кондарские ценители поэзии откуда‑то знали, что одноглазому стихотворцу не досталось от Божьих щедрот ни слуха, ни музыкального дара. Многие пробовали сопрягать его строки со звучанием струн, но, кажется, ни у кого не получалось так, как у Рейтамиры. Вот и обзавелся Стоум дюжиной новых завсегдатаев, покупавших какое‑то угощение только ради того, чтобы хозяин из трактира не гнал.

Поначалу он вроде не возражал против того, чтобы в «Зубатке» кроме аррантского грамотея подрабатывала еще и певунья. Действительно, по вечерам блюда в деревянной сушилке порой звенели и дребезжали от дружного хохота, когда Рейтамира, лукаво поблескивая глазами, дразнила гостей песнями наемников. Кто‑то, о ком она предпочитала умалчивать, ловко подчищал непристойные вирши таким образом, что откровенную похабень заменяли остроумные и смешные намеки. Неотесанные подмастерья, набивавшиеся в «Зубатку» по вечерам, заворотили было носы. Потом как‑то неожиданно поняли, что в облагороженном виде любимые баллады были еще забавнее прежнего.

Зато днем Рейтамира пела совсем другие песни. И слушать их собирались люди безденежные до того, что Стоум как‑то раз попытался приказать своему вышибале не пускать их на порог. «С чего еще? – глядя на хозяина сверху вниз, проворчал хмурый венн. – Не шумят, не буянят…»

…Орава, поднимавшаяся по улице снизу, со стороны пристани, с первого взгляда показалась Волкодаву странноватой. Рослый, властного вида малый вел под уздцы ослика с неловко сидевшим на нем горбатым калекой. По бокам шагало несколько парней с мордами до того откровенно воровскими, что хоть за стражей сразу беги. А замыкал шествие старый знакомый – Тормар. Присмиревший, не поднимающий глаз. Спрятавший куда‑то кожаную безрукавку – знак буйного удальца.

Волкодав взирал на приближавшихся совершенно бесстрастно. Он не знал Кей‑Сонмора в лицо, но был наслышан.

Между тем Луга остановился возле гостеприимно раскрытой двери «Зубатки», легко снял УЛОЙХО с седла, и все общество проследовало внутрь мимо посторонившегося венна. Волкодав увидел, как переменился в лице Стоум, как мгновенно опустели два лучших стола, и понял, что не ошибся. В трактир снова пожаловали совсем не простые гости.

Служанки торопливо обмахнули начисто выскобленные столы и – вот уж чего в «Зубатке» отродясь не водилось – застелили их скатертями. Бородатый вожак привычно распоряжался, заказывая угощение. Свита устроилась на скамьях, а предводитель и его спутник, как пристало важным гостям, на лавке. Молодой горбун гладил тонкими пальцами браное льняное полотно скатерти и озирался, словно ожидая кого‑то увидеть. Несколько раз его взгляд скользил по лицу Волкодава, но сразу отбегал прочь. Венн заметил на груди у калеки чеканную цепь, означавшую достоинство мастера ювелирного ремесла.

– Здесь человек, в котором Икташ не нашел слабины, – склоняясь к уху названного брата и заговорщицки блестя глазами, шепнул ему Луга. – Этот человек тебе подойдет.

– Который? – почти жалобно спросил УЛОЙХО. – Их здесь… И все такие… ну… такие все…

Маленький ювелир, больше общавшийся с камнями и дорогими металлами, чем с живыми людьми, никакого понятия не имел о воинских доблестях. А потому здоровенный мясник или пекарь впечатляли его куда больше, чем тот же худощавый, невысокий Икташ.

– А ты попробуй догадайся, который, – захохотал Кей‑Сонмор. – Угадаешь – девять дней у тебя за мой счет будет служить… Ну? Согласен?

– Согласен, – сразу ответил УЛОЙХО. Надеяться на выигрыш было глупо, но даже и почти неминуемая ошибка дополнительными тратами ему не грозила. Так почему бы не попытаться?

– Эй, песенница! – зычно, во всю мощь голоса рявкнул вдруг Луга, и Волкодав повернул голову. Он уже привык, что время от времени в «Зубатку» заглядывали посетители вроде сегодняшних: с виду не знатные и не слишком богатые, но Стоум перед ними вился вьюном, и, верно, не без причины. Обычно эти гости держались тихо и мирно, разговаривали негромко и платили с отменной щедростью, не требуя сдачи. И к Рейтамире, не в пример одному подгулявшему стражнику, не приставали.

– Я слушаю, мой господин, – отозвалась молодая женщина. Волкодав, выкинув того стражника вон, терпеливо объяснил ей, что доверчиво спешить на оклик не следовало. А будут настаивать – отвечай, мол, чтобы прежде попросили разрешения у «брата», стоящего при двери. До сих пор довод неизменно оказывался убедительным…

На сей раз он не понадобился. Венн только отметил, что, обращаясь к Рейтамире, бородатый красавец одним глазом косил на него. Не иначе, испытывал. Зачем бы?..

– "Стрекозку» знаешь? – уже тише поинтересовался Кей‑Сонмор. Волкодав хорошо видел, какая краска залила чистое лицо горбуна. «Стрекозку» знали все, начиная от прыщавых юнцов и кончая стариками, давно забывшими то, что юнцы только мечтали постигнуть. Худшее неподобие трудно было представить. Рейтамира заколебалась, но в воздухе блеснула золотая монета, подброшенная ловкой ладонью, и женщина тряхнула головой – только блеснули, скользя по плечам, тяжелые пряди волос. Проворные пальцы побежали по струнам.

 

Сидела, я, помню, в кустах у реки,

А рыба мои обходила крючки.

Вдруг вижу: стоит на прибрежной косе

Парнишка во всей, понимаешь, красе.

И чешет красавец на том берегу..

А что он там чешет – сказать не могу!

 

Кей‑Сонмор первым взвыл от смеха и даже провел рукой по глазам, хотя ни до чего действительно смешного Рейтамира еще не добралась. Просто она, по своему обыкновению, пела совсем не ту «Стрекозку», которой от нее ждали. В той рассказ велся от лица парня, усмотревшего, как в мелкой заводи нагишом нежится девушка: зеленая стрекоза помогала повествованию, порхая по телу красавицы то туда, то сюда. Парень, конечно, горестно сожалел, что не может уподобиться стрекозе, – уж он бы, в отличие от глупого насекомого, знал, как поступать… И далее певец щедро делился со слушателями любовной наукой.

Рейтамира все перевернула вверх дном. Она складно и весело пела об упоительных мечтах, одолевших юную рыбачку при виде дебелого увальня. Народ стучал по столам кружками и топал ногами. Ценители утонченной поэзии, брезгливо потупившие было глаза, ухмылялись в открытую.

И вот на песке распластались штаны, Рубаха висит на кусте бузины… девичье сердечко щемит и поет, Все тело бросает то в холод, то в пот:

Вот‑вот повернется… ой, мамочка‑мать! А он, понимаете, снова чесать…

Волкодав, которому тоже было смешно и любопытно, внезапно насторожился: на улице определенно творилось что‑то не то. Он перестал слушать песню и выглянул за дверь.

Человека, как раз свернувшего с торговой площади к ним на улицу, знал весь Кондар. Господин Альпин, будущий Конис, приходился ему родным братом. И притом младшим. Старший брат был весьма уязвлен величайшей, как он полагал, несправедливостью. В самом деле, ну какая беда, если он с юности только и знал заботы, что растрачивать рано доставшееся наследство?.. Кондар видывал правителей и похлеще…

Вот уже лет пять он усердно запивал обиду вином, но все не мог проглотить.

Любимым же развлечением Беспутного Брата (так называли его в городе) было переодеваться простолюдином, таскаться вечерами по шумным трактирам у пристани и, ввязываясь в кулачные потасовки, сворачивать челюсти и носы. Все трактирщики давно привыкли к нему и помнили, что он страшно сердился, когда его узнавали. То есть на самом деле не узнавали его только пьяные до изумления. Однако что ты будешь делать со своенравным вельможей, которому непременно нужно было бить бутылки, переворачивать столы и задирать подолы служанкам? Тем

более государь Альпин без разговоров оплачивал все расходы…

Беспутному Брату было, как говорили люди, сорок два года. Выглядел он на все шестьдесят: потасканный, вечно опухший, волосы неряшливыми клочьями чуть не по пояс. Щеки и лоб украшали недавно зажившие ссадины. Они казались геройскими следами очередной драки, но на самом деле ими не были. Когда старший родственник государя Альпина бушевал в каком‑нибудь кабаке, никто, понятно, не решался поднять в ответ кулака, даже недавно прибывшие мореходы: люди сведущие успевали объяснить им, что к чему. Поэтому Беспутный считал себя великим и необоримым бойцом. Вот только стены и каменные углы уступать ему дорогу почему‑то никак не желали.

Волкодав смотрел, как этот человек приближался к «Зубатке», и думал о том, что бесчинства Альпинова брата обыкновенно происходили поздними вечерами. К полудню он хорошо если просыпался. Что, интересно бы знать, нынче подняло его из постели в непривычную рань? И прямиком погнало сюда?..

Выходит, он поторопился, решив, что после появления Икташа его оставят в покое. Дудки! То есть Волкодав верил в благородных врагов, но самому ему они доныне редко встречались. По пальцам пересчитать можно. И в этом городе счет им не увеличится. Так значит, теперь на него еще и всесильного Альпина вздумали натравить…

Беспутный успел уже опрокинуть в себя несколько кружек, и теперь ему срочно требовалось добавить. Волкодав следил глазами за приближавшимся здоровяком и молча желал, чтобы ноги пронесли того хоть немного подальше. Например, в «Серебряный Фазан», ставший с некоторых пор более притягательным для пьянчужек…

Не повезло. Беспутный отшвырнул попавшего под ноги мальчишку– продавца, перевернув его лоток со сладостями (двое слуг, следовавших в приличном отдалении за господином, бросили обиженному монетку), и устремился прямо на венна.

Волкодав не стал отодвигаться с дороги.

– Погоди, любезный, – негромко и вполне дружелюбно сказал он Беспутному. – Ты малость ошибся. Тебе не сюда.

Его рука указывала в сторону «Серебряного фазана». И одновременно перекрывала вход в «Зубатку».

– Я слышал, сегодня там подают халисунское вино из ягод твила, вселяющее храбрость в сердца, – продолжал Волкодав. – Пойдем, я тебя угощу.

Когда‑то давно, когда он только начинал подрабатывать вышибалой и собирал бесконечные синяки, Мать Кендарат, не одобрявшая таких заработков, все же сжалилась над совсем диким и глупым, по ее словам, учеником и дала ему несколько наставлений. Одно из них он и пытался воплотить в жизнь.

Глаза Беспутного Брата были когда‑то карими, а теперь – неизвестно какого цвета. Одежда носила следы умелой починки: наверное, даже у Альпина не хватало средств каждый день заменять рваную. Полдень только что миновал, и потому наряд вельможи еще пребывал в достаточно пристойном виде. К вечеру замшевые штаны будут продраны на коленях, пушистая безрукавка – достояние старинного рода – засалена и выпачкана разной гадостью, а широкий плащ окажется сверху донизу распорот ударом ножа. На нем и так уже красовались два длинных шва, а после сегодняшнего плащ, пожалуй, отдадут какому‑нибудь бедняку. Дыры от ножа казались Беспутному признаком доблести, а день, когда ему не портили наряда, – потраченным зря. Он не догадывался, что кровожадные головорезы, уродовавшие его одежду, больше всего боялись зацепить его самого. Ибо в этом случае пришлось бы не только отдавать назад деньги, но и отправляться куда‑нибудь подальше Змеева Следа.

…Ошеломленный оказанным ему приемом, Беспутный дал взять себя под локоть и даже прошел с Волкодавом два шага в сторону «Серебряного Фазана». Но потом вспомнил, что явился сюда не за выпивкой, а ради вот этого вышибалы, о которого, как шепнули ему на ушко, стоило почесать кулаки. Он бешено рванулся:

– Прочь руки, ублюдок!..

Волкодав подумал о том, что распутство доконает Альпинова брата определенно не сегодня. Дряблое с виду, оплывшее тело рванулось неожиданно мощно. Волкодав еле успел слегка ослабить захват, чтобы вельможа, сохрани Боги, себе что‑нибудь не сломал. Беспутный трепыхнулся снова, и Волкодав покосился на слуг. Те всполошились и чуть было не ринулись выручать своего господина, но вовремя поняли, что ему не чинилось вреда, и снова безучастно отстали. Особой любви к нему они не испытывали. Да и Альпин, если Беспутному легонько намнут бока, их не накажет. Они знали это из опыта.

Венн довел присмиревшего вельможу, как и обещал, до двери «Фазана». Здесь глядел за порядком даже не один,

а сразу два молодца. Волкодав, как и обещал, вынул из кошеля монетку:

– УГОСТИСЬ, добрый человек, и не держи зла. Вельможа остался туповато разглядывать лежавший на ладони полулаур. Волкодав решил не ждать, пока он придумает, как быть дальше, и вернулся на свое место. Он давно усвоил, что в таких случаях лучше всего было подобру‑поздорову исчезнуть с глаз. А там пьянила, паче чаяния, отвлечется и позабудет.

В трактире царило веселье. Рейтамира только что кончила «Стрекозку», уже кем‑то переименованную в «Рыбачку», народ пробивал ногами пол, по нарлакскому обычаю выражая полный восторг, и громко требовал еще чего– нибудь в том же духе. Волкодав слегка пожалел, что не успел дослушать, чем же там кончилось. Потом утешился: вряд ли Рейтамира исполняла свое творение в последний раз.

Она показалась ему очень красивой. Оживленная, раскрасневшаяся от всеобщего внимания и успеха. Совсем не та бессловесная, забитая сирота, которую им с Эврихом довелось спасти от засранца‑мужа в безымянной деревне на берегу…

– Эй, венн! – окликнул его мужской голос. – Поди сюда, дело есть!

Волкодав сначала покосился на улицу, но не усмотрел никаких признаков затеваемого безобразия и решил подойти. Его звал молодой разбойник, сидевший со своим горбатым приятелем за лучшим столом. У горбуна был довольный вид человека, только что выигравшего спор.

– Садись! – сказал Кей‑Сонмор. Волкодав сел вполоборота к двери. Справному вышибале не возбраняются разговоры с гостями, надо только, чтобы служба от этого не страдала.

Перед Лугой лежала на плоском блюде горка душистых блинов. Как раз когда подошел венн, сын Сонмора проверил пальцем остроту ножа, разрезал всю горку начетверо и придвинул к себе масло, смешанное с мелко нарезанной соленой форелью. Большинство нарлаков ело блины именно так, но Волкодав внутренне сморщился: чего ждать от беззаконного племени?.. Это ж додуматься надо, печь блин во всю сковородку, чтобы потом резать его на мелкие части…

– Мы тут наслышаны о тебе, – жуя, сказал ему КейСонмор. Ни один венн, даже очень голодный, не стал бы беседовать с набитым ртом, но Волкодав в своей жизни насмотрелся еще не такого. – Нам рассказывали, – продолжал Кей‑Сонмор, – как ты задал перца недоноскам Тигилла. Это правда, что ты угробил его со связанными руками?

– Может, и правда, – проворчал Волкодав. Разговор

ему не нравился.

– Я знавал Тигилла, да не отринет его душу Священный Огонь, – сказал Младший. – Нужен великий воин, чтобы одолеть его так, как это сделал ты. А еще люди говорят, будто Канаон. сын Кавтина Ста Дорог, тоже был рубакой хоть куда. Так это, венн?

– Может, и так, – хмуро ответил Волкодав. – Людям видней. Это все, зачем я был тебе нужен?

Кей‑Сонмор вдруг необыкновенно развеселился:

– Вот и батюшкин советник считает, что ты зря тратишь себя в этом клоповнике. Послушай‑ка лучше моего друга, мастера УЛОЙХО: у него найдется для тебя работа получше…

Венн положил руки на стол, и УЛОЙХО сразу подумал, что об эти ладони можно было полировать изумруды. Венн внушал ему робость.

– Здесь не клоповник, – мрачно сказал вышибала. Он явно собирался встать и уйти.

Ювелир открыл рот говорить, но тут произошло неожиданное. Волкодав не то чтобы поднялся – слетел со своего места. И оказался возле двери чуть не прежде, чем сидевшие за столами успели что‑то заметить. В следующее мгновение с улицы донесся глухой рык, и перед дверью вырос Беспутный. Волосы у него были всклокочены, а в руках он держал толстый кол, подхваченный неведомо где. Не подлежало никакому сомнению, что он благополучно пропил врученный Волкодавом полулаур и во зрелом размышлении счел, что венн его все же обидел. То ли тем, что не пропустил в «Зубатку», то ли тем, что не пошел пить с ним вместе. Беспутный пребывал на последнем пределе ярости и рвался внутрь с невнятным ревом:

– Убью!..

Кого именно он собирался убить, так и осталось неведомо. Он, может, и сам толком не знал. Однако вид детинушки вполне соответствовал словесной угрозе. Рейтамира испуганно прижала к груди лютню – свое единственное достояние, – и даже у Кей‑Сонмора на мгновение остановилась рука, подносившая ко рту четвертинку блина. Его ребята выманили сюда Беспутного нарочно затем, чтобы УЛОЙХО посмотрел венна в деле. Теперь Луга старался сообразить, не слишком ли далеко забрела веселая шутка. Ладно, сказал он себе затем. Наслышаны мы про этого венна. А теперь и сами увидим, так ли горазд.

Волкодаву размышлять было некогда. Он и не размышлял, ощущая только досаду: неужели не мог сразу понять, что выпивоха вернется?.. Ишь, допустил отвлечь себя разговором, увести от дверей. Выпроваживай его теперь вон. А кабы прощения просить не пришлось у почтенных гостей за то, что позволил их напугать…

УЛОЙХО невольно втянул голову в плечи. Луга не впервые вытаскивал его, как он говорил, в шумную харчевню «проветриться», и всякий раз дело кончалось одним и тем же. Дракой с кровью и выбитыми зубами, причем Луга, как положено будущему Сонмору, обязательно бросался разнимать драчунов…

Тем временем страшный, в скользких лохмотьях сгнившей коры, кривоватый кол необъяснимо перекочевал из рук Беспутного в руки венна. Со стороны могло показаться, будто вельможа вприпрыжку обежал вышибалу кругом и жизнерадостно устремился обратно за дверь. Держа его за шиворот, венн бросил отобранный кол в черный угол, туда, где у выхода во двор хранили веник и поганый совок. Оплошность оплошностью, а безобразничать в трактире он никому не позволит. Вытащив Альпинова братца за порог (низенький был порог, не как в доброй веннской избе…), он без лишних слов распластал его на неласковой каменной мостовой.

Слуги уже бежали к своему господину. Один темноголовый, второй рыжевато‑русый, они были похожи друг на друга, как близкие родственники: два губастых молодых остолопа, уже начавшие отращивать животы. Таких рабов Волкодав немало в своей жизни встречал. Привыкших жировать при незлом господине, точно коты, забывшие про мышей. Они никогда не бегут на свободу, а вздумай хозяин отпустить – в ноги бросятся, чтоб только от миски не гнал…

– Эй, громила! – сразу закричал на Волкодава темноволосый. – Убери‑ка лапы, ты!.. Ты знаешь хоть, кого осмелился…

– И знать не хочу, – сказал Волкодав. – А только забрали бы вы его, от греха‑то подальше! Второй надменно выпятил брюхо:

– Господин наш волен идти куда пожелает, и мы ему не указ!

Волкодав скривился в весьма неприятной улыбке:

– А я волен ему шею свернуть. И легонько нажал коленом на локоть задранной кверху руки, вдавливая в землю плечо. Никаких шей он ломать, понятно, не собирался, но вельможа взвыл. Рыжеватый

шагнул вперед:

– Да тебя за это…

Его голос прозвучал выше прежнего – к привычной наглости добавился страх.

– Ага, – кивнул венн. – Только меня еще поймать надо, а вот тебя точно на кол посадят: не устерег!..

Тут на выручку двоим рабам подоспел третий. Это был седобородый дядька весьма почтенной наружности. Волкодав не удивился бы, скажи ему кто, будто старый раб с пеленок ходил за хозяйским мальчишкой и до сих пор любил его, как любят непутевого сына. Он и теперь готов был заслонить рычавшего и барахтавшегося вельможу, если придется, собственным телом.

– Смилосердствуйся, добрый человек, не губи!.. – бухнулся на колени старик. До венна не сразу дошло, что дед просил не за себя. Однако узловатая рука уже гладила буйную вздыбленную гриву Беспутного: – Я тут, господин, я с тобой. Накажи меня, никчемного, не уследил за тобой, споткнуться позволил… Ишь ведь, мостовая‑то какая здесь скользкая…

Волкодав выпустил вельможу, отступил на шаг прочь и стал ждать, что будет. Беспутный приподнялся на четвереньки, потом на колени. Старый раб обнимал его, ласково гладя по голове. Полупьяный вельможа пытался отпихнуть его, бормоча:

– Пошел прочь, ослиная задница… Я тебя выпороть прикажу…

– И прикажешь, добрый господин мой, всенепременно прикажешь. – Верный дядька уже помогал ему выпрямиться во весь рост. – Только, прошу тебя, давай сперва уйдем с этой улицы. Плохое здесь место, совсем не для таких красивых и важных господ… Грязь повсюду, и мостовая вся в лужах, прямо шагу не ступить… Ты же помнишь, господин мой, какой дождь всю ночь бил по крыше? Ну кто же ходит гулять после такого дождя?..

Молодые рабы присоединились к нему, и они в шесть рук взялись отряхивать одежду вельможи от воображаемой сырости. На самом деле людские ноги гоняли туда‑сюда пересохшую пыль.

– А ты знаешь, добрый господин мой, я только что нашел маленькую монетку, выпавшую из твоего кошеля, – продолжал хлопотливо кудахтать старик. – Смотри, это целый лаур, добрый лаур, отчеканенный в виноградной стране. Ты помнишь Нардар, господин? Помнишь, как твой досточтимый батюшка, да обласкает его Священный Огонь, возил тебя к молодому конису Мдрию?.. Пойдем скорее, купим еще немножко вина! Ты выпьешь его под старыми вишнями, которые твоя добродетельная матушка посадила во имя души своего праведного супруга…

Голос был заботливый и веселый, но по щекам седобородого невольника текли слезы. Верный дядька подлез под руку хозяина, и тот, подпираемый с трех сторон, неверным шагом поплелся по улице прочь. Волкодав некоторое время провожал глазами рабов и их господина, не торопясь возвращаться в трактир. Окажись здесь Мать Кендарат, что, интересно, она сказала бы ученику?.. Волкодав со стыдом чувствовал – не похвалила бы…

Кан‑киро, благородное кан‑киро, трижды глуп тот, кто понимает его лишь как искусство сражаться!.. Именем Богини, да правит миром Любовь!.. Венн тоскливо вздохнул. Видно, священная мудрость Богини Кан так и останется для него недоступной. Век быть ему вышибалой корчемным. Не годен на большее.

Мыш вылетел из двери и сел ему на руку, озабоченно заглядывая в глаза… Волкодав погладил зверька, водворил его на плечо и шагнул через порог обратно в трактир.

Общая комната «Зубатки» встретила его мирным говором и смехом полутора десятков людей, занятых вкусной едой. На душе полегчало: гости не спешили испуганно разбегаться. Даже две няньки с детьми, заглянувшие побаловать малышей плюшками и печеньем Зурии… Потом его взгляд натолкнулся на широкую улыбку Кей‑Сонмора.

– Вот видишь, Улойхо! – смеялся будущий Ночной Конис. – Кого бояться Вионе, если подле нее будет такой грозный страж? Это ты бойся, чтобы не полюбила его вместо тебя. Поди сюда, венн!

Волкодав нехотя подошел, кося одним глазом в сторону двери. Еще не хватало, чтобы его отлучка вновь кончилась непотребством. Он, правда, откуда‑то знал, что Беспутный Брат не вернется. Вот если бы я еще раз его выкинул, точно вернулся бы. Еще более обозленным. С новым колом вместо отобранного. А уведенный бессильным стареньким дядькой – угомонится и заснет до утра, как чистый младенец. Почему так?.. Сумею ли я когда– нибудь такого достичь?..

Когда Волкодав снова сел на скамью, близорукий Улойхо наклонился присмотреться к Мышу, потом капнул масла на палец и протянул руку через стол. Подобное не всегда кончалось добром, но нынче маленький свирепый боец чувствовал себя в безопасности: не зашипел, не попытался взлететь, просто вытянул шевелящийся нос, принюхался к угощению и бережно слизнул его с пальца.

– Здесь, конечно, не клоповник, Друг венн, – продолжая прерванный разговор, сказал Кей‑Сонмор. – Никто не хотел обидеть ни тебя, ни доброго Стоума. Просто мой батюшка научил меня знать всякий народ, чтобы с любым человеком беседовать согласно обычаю его страны. У вас ведь не принять заводить речи сразу о деле, не поговорив сперва о том и о сем…

Что‑то смутно зашевелилось в памяти Волкодава при этих словах. Голос? Нет, не голос. Выговор?.. Лута словно бы решил помочь ему, произнеся:

– Но ты, венн, наверное, тоже странствовал немало, а потому согласишься со мной: всякий обычай хорош для той жизни, к которой привычен народ, его породивший. Так и тут. Вольно вам, веннам, не одобрять спешки, когда живете в лесу и нового человека видите однажды в полгода…

УЖ прямо – в полгода. Раз в месяц, а то даже и чаще, обиделся Волкодав и… вспомнил. И спросил себя, чего, собственно, ради они с Эврихом потащились в Кондар. Неужто нельзя было облюбовать другой город, хотя бы и за Змеевым Следом?..

– Три лета тому назад, – проговорил он медленно, – твой батюшка был уже умудрен годами, но обещал жить и здравствовать еще долго. И я рад, что у его мудрости есть достойные воспреемники.

– Тот раз ты отверг предложение, от которого у многих слюнки бы потекли, – усмехнулся Кей‑Сонмор. – Что ж, мы с тобой гуляем по разным тропинкам, а лес большой… Скажи‑ка лучше, выручишь ты моего побратима? Жене его защитник потребен.

Волкодав подумал о письме наемника Гарахара, отправленном галирадцу Неклюду. Тут дождешься, еще станут доискиваться, отчего не явились в Кондар шестеро лиходеев. А потом вернется Кавтин, застрявший в Четырех Дубах из‑за покалеченного братишки, и государь Альпин, завершив Объезд Границ, пожелает проведать маленького любимца. А там, чего доброго, поймают беглого Сенгара, вздумавшего сунуться обратно в Кондар… «Венн? Какой венн? УЖ не тот ли, что возле Засечного кряжа жену от мужа увел?..» Не получалось неприметной жизни, хоть плачь. Волкодав хмуро подумал, что служба у горбуна всяко окажется денежной, чем в «Зубатке», кто ж к другому хозяину пойдет, заработок теряя! А значит, кошелек будет наполняться скорее, приближая покупку места на корабле. Однако для начала он все же спросил:

– Что за беда грозит твоей жене, почтенный мастер?

Деревянный меч размеренно возносился над головой. Вдох! Живительная сила, струившаяся с позолоченных солнцем небес, втекала сквозь дубовый клинок и проникала в ладони, чтобы искрящимся потоком излиться в низ живота. Выдох! Послушные ноги делали шаг, бросая тело вперед, тугая пружина воспринятой силы стремительно разворачивалась, возвращаясь сквозь руки обратно в кончик меча, и меч летел, рассекая невидимые препоны, чтобы наконец отдать все и замереть, глядя чуть вверх. Новый вдох!..

Дубовый клинок, один из двух, повсюду ездивших с венном, имел закругленные лезвия в полтора пальца толщиной. На первый взгляд лезвия выглядели безобидными – подумаешь, деревяшка! Чтобы понять ошибку, достаточно было послушать, как они свистели, взлетая и падая в руках Волкодава. Самый недоверчивый мог попросить у него меч и попробовать повторить.

Босые ступни венна скользили по утоптанной, засыпанной крупным песком площадке посередине небольшого садика. Именно скользили, словно по мокрому льду, не тревожа красноватых песчинок.

– Нас тоже учили такой походке, – сказала Виона. – Но только для плясок, а не для сражений. Вот, смотри!..

Вытянув из волос длинную шелковую ленту, она поднялась с плетеного креслица и, расстелив ленту по земле, быстро пробежала по ней.

– Видишь?

Движения молодой матери еще далеко не обрели прежней девичьей легкости, а ножки, привыкшие ступать босиком, были по настоянию заботливого мужа заключены в мягкие замшевые башмачки. Однако на шелковой ленточке не возникло ни складки.

– У тебя так не получится! – Виона проказливо показала Волкодаву язык.

– А вот и получится! – сказал он хозяйке. В такие мгновения он чувствовал себя мальчишкой. Нет, не тем озлобленным, диким и опасным юнцом, которого маленькая седая жрица пыталась учить Любви. Настоящим мальчишкой. Смешливым сорванцом. Навсегда, как ему раньше казалось, погибшим в свою двенадцатую весну. А вот теперь выяснилось, что добрый малец попросту спал, уязвленный колдовским ледяным жалом. Волкодав, ничего подобного от себя не ждавший, изумленно следил за его неуверенным пробуждением.

– Глянь вот!

Опустив меч, он на одной ноге пропрыгал по разостланной ленте, не помяв тонкого шелка.

– Тоже мне! – хмыкнул он в бороду, с торжеством косясь на Виону. И добавил с дружеской подковыркой: – Девчонка.

Она в самом деле была совсем еще девчонкой. Волкодав плохо определял возраст, но нипочем не дал бы Вионе больше семнадцати. А уж вела она себя в точности как ровесница мальчонке, которого он с таким удивлением в себе обнаружил. Слишком рано выдернули ее из детства в беспощадную взрослую жизнь. Танцовщица в храме, беглянка, рабыня, выставленная на торг… И вот теперь, на свободе, под защитой любимого мужа, она как будто добирала упущенное. И кому какое дело, что уже ворковал в люльке ее собственный сын…

Вот только на поясе у нее висел кинжальчик с драгоценной рукоятью работы мастера УЛОЙХО и длинным прямым лезвием, вполне способным убить. И Волкодав уже выяснил, что Виона владела им очень даже неплохо. Без промаха метала в цель и чертила в воздухе завораживающие узоры. Она объяснила свое умение танцами с оружием, происходившими в храме. Он ей не очень поверил, но допытываться не стал. Главное, сможет хоть как‑то себя защитить, если вдруг что.

Он поначалу не испытал большого восторга, когда молодая хозяйка попросила его показать воинские упражнения. И что за радость смотреть, как на утоптанной площадке вертится, скачет, катится через голову и машет мечом полуголый мужик, взмыленный, облитый резко пахнущим потом?.. Ко всему прочему, любопытство Вионы заставило его вспомнить службу у кнесинки Елени, и воспоминания были не из приятных. Он даже пообещал себе ответить отказом, если Виона, подобно галирадской кнесинке, захочет у него чему‑то учиться. Однако Боги миловали. Если государыню Елень влекло грозное обещание битвы, таившееся в каждом движении кан‑киро, то госпожа Виона, насколько он понимал, в первую очередь видела красоту. Красоту совершенства, отточенного столетиями. И даже чем‑то схожего с танцами, которым ее обучали в храме Богини Вездесущей.

Волкодав служил у ювелира уже несколько седмиц. Если светило солнце, Виона целые дни проводила в саду, возле малыша, что дремал в тени шиповника под присмотром бдительных нянек. Вот и теперь она шалила и дурачилась с Волкодавом, то и дело вызывая его на потешное состязание и мешая должным образом завершить воинское правило. По мнению венна, юной матери следовало бы занять себя чем‑нибудь поспокойней ‑> шитьем там, вязанием, – но его мнения не очень‑то спрашивали. А сама она… Ну что с нее возьмешь? Девчонка и есть.

Служба у него пока что была спокойная до неприличия, но бдительности Волкодав не терял. И, как положено телохранителю, первым заметил хозяина дома, вышедшего из двери.

– Госпожа, – сказал он негромко.

На людях Виона покрывала волнистые черные волосы нарлакским наметом, а оставаясь среди домашних – убирала по обычаю своей родины. Заплетала во множество мелких косичек и связывала эти косички в толстый пук прямо на темени, так что они валились во все стороны. Когда она побежала навстречу мужу, заплетенные пряди упали назад, покрыв спину до бедер. Мастер обнял Виону, застенчиво улыбаясь нянькам и Волкодаву. Юная жена была на полголовы выше его. Мастер, сутками не вылезавший из‑за верстачка, был до того белокож, что казался бесцветным. Тело Вионы, родившейся на западе Мономатаны, отливало на солнце густой вороненой медью, зеленовато‑голубые глаза казались двумя самоцветами в драгоценной оправе. Прожив с нею год в любви и согласии, родив сынишку, УЛОЙХО так и не привык к своему счастью. К тому, что именно он удостоен был первым и единственным постичь ее красоту. Ему все казалось – Боги могли бы найти такому сокровищу хранителя и получше.

А ну как Они распознают содеянную ошибку и надумают исправить ее?.. Если бы мастер мог видеть себя рядом с Вионой со стороны, он понял бы, как распрямляла и красила его любовь.

– Скоро я снова буду танцевать для тебя, – сказала Виона.

– Я тоже приготовил тебе подарок, радость моя, – ответил ювелир. – Оденься для гостя. Мы примем его у меня, в «самоцветной шкатулке».

Вот это Волкодаву уже совсем не понравилось. То не беда, полбеды, если девочка‑хозяйка играет и резвится в саду. Тут все свое, тут и Домовой знакомый поблизости… если, конечно, водятся Домовые у беспутных нарлаков… Но вот показывать недавно родившую чужому человеку? Гостю неведомому? Оглянуться не успеешь, такую порчу наведет, что и пятками назад не отходишь…

Виона обрадованно чмокнула мужа в щеку и убежала одеваться. Служанки потянулись следом, не успевая за легконогой молодой госпожой. Венн досадливо опрокинул на себя ведерко воды, смывая пот, и полез в сумку за чистой рубашкой.

В «самоцветной шкатулке» мастера УЛОЙХО Волкодав до сих пор не бывал. Только знал, что имелась в каменном доме особая, любимая комната. Видел запертую дверь, когда в самый первый день осматривал все входы и выходы. Еще ему было известно – горбун в свое время немало трудился над внутренностью чертога. И вроде бы действительно создал нечто вроде драгоценной шкатулки, достойной вмещать чудеса его ремесла… Чудеса эти Волкодава интересовали меньше всего.

Идя следом за Вионой к заветной двери, венн все думал о госте, которого ожидал мастер УЛОЙХО. И о подарке, который у этого гостя, по‑видимому, предполагалось купить. Да. Небось что случится, с кого спросят? С телохранителя. Прозевал, скажут. Недоглядел.

Слуга отворил госпоже двери, и венн шагнул в заповедный чертог.

…Так бывает с неопытными воинами, когда они рвутся вперед, стремглав вылетают из‑за угла… и получают по– лбу хорошо если обухом, не острием… В комнате не было окон. Ее освещали две масляные лампы, искусно упрятанные в неровностях камня. Виона привычно зажгла их, и Волкодав воочию увидел факелы, дымно коптящие в полутьме подземелий… Юркий Мыш сорвался с плеча, метнув по стене крылатую тень… Впереди зазвенел по камню металл. Пещерное эхо донесло ругань, удары бичей и надсадный хрип десятков людей…

– Тебе нравится, Волкодав? – спросила Виона.

Ее голос порвал паутину, и морок распался черными клочьями, медленно отползая обратно в потемки души. Венн увидел – пещера была не настоящая. Мастер УЛОЙХО сотворил ее из обломков самородного камня, ловко подогнав их один к другому и пустив виться по стенам и потолку разноцветное переплетение рудных жил. Отличие от виденного на каторге состояло лишь в том, что дорогие камни покоились в гнездах породы не грязными бесформенными желваками, – заботливая рука отполировала и огранила их, научив таинственно мерцать на свету. Старому рудокопу, каким считал себя венн, это резало глаз. Он подумал и сказал себе, что продавцы камней и заказчики, приходившие к мастеру УЛОЙХО, вряд ли бывали когда‑нибудь под землей.

Осмотревшись внимательнее, Волкодав заметил кое‑что еще, из‑за первоначального потрясения ускользнувшее от его взгляда. Низкий столик с удобным креслом при нем. И твердый кожаный короб на каменной полке, вблизи упрятанного светильничка. Насколько венну было известно, в таких коробах держали свой товар книготорговцы.

Он подумал о том, что супруг госпожи, обустраивая рукотворный занорыш, должно быть, все вызнал о подземной жизни камней. Во всяком случае, каждый самоцвет сидел именно в той породе, какая ему соответствовала. Наверное, горбун расспрашивал многих. Но не только. Скорее всего, еще и книжки читал…

– Тебе нравится? – не дождавшись ответа, повторила Виона.

Он неохотно проговорил:

– Я не люблю пещер, госпожа.

– Что с тобой, Волкодав? – удивилась она. – Только что девчонкой дразнил…

У него не было никакого желания что‑то ей объяснять, и он снова отвернулся к стене. У пещеры ювелира было еще одно отличие от всамделишних подземелий. Чистота. Бережно подобранный пестрый камень был умытым и гладким. В Самоцветных горах даже самые красивые слои трудно было различить за пылью и грязью. Никто не протирал мокрой тряпочкой красные, зеленые, фиолетовые изломы, не останавливался восхищенно полюбоваться…

Отделка комнаты не была завершена. В углу лежало несколько приготовленных, но не установленных камней и при них – ящичек с опрятно убранным инструментом. Там же виднелась лесенка, поначалу воспринятая Волкодавом как необходимая рудничная принадлежность. И длинный кусок окаменевшего древесного ствола с корой и ветвями, еще не нашедший в этой странной комнате своего, только ему присущего места…

В отличие от Волкодава, Мыш сразу почувствовал себя дома. Тягостные воспоминания не беспокоили маленького летуна. Покрутившись туда и сюда, он облюбовал подходящий уступ, прицепился к нему… и немедленно облегчил животик, украсив драгоценный каменный ковер пахучим длинным потеком.

До сих пор он, что‑то понимая своим звериным умишком, не позволял себе подобного в местах, где ему приходилось жить вместе с людьми.

Давно уже Волкодав не испытывал подобной растерянности! Позже он вспоминал, как первым долгом прислушался: не идет ли мастер УЛОЙХО? Об руку с уважаемым гостем?.. Пока он стоял столбом, Виона хихикнула, всплеснула руками – и стрелой выскочила за порог, звать служанку с тряпками и ведерком. Мыш сорвался с насеста и полетел было за нею, но потом вернулся к Волкодаву. Кажется, до него начало смутно доходить, что они были все‑таки не в пещере. Он сел венну на плечо и потерся о шею, как всегда, когда ему случалось нашкодить. Перелететь на стену зверек больше не пробовал. Он не очень понимал, что же именно он сделал не так, только то, что лучше было не связываться.

И надо ли говорить, что к приходу хозяина дома все следы преступления были надежно замыты.

Гость оказался худощавым пожилым сегваном с длинными седыми волосами, по обычаю Островов собранными в хвост на затылке. За хозяином следовал телохранитель, тоже сегван. Он ощупал Волкодава взглядом, лишенным всякого дружелюбия. Венн никак ему не ответил, но про себя усмехнулся. Парень тащил большую плоскую коробку, явно принадлежавшую гостю. Хорош охранник, допускающий, чтобы у него были заняты руки!

Между тем сегван с уважением и любопытством обозревал внутренность «шкатулки».

– Ты, добрый мастер, конечно, бывал в рудниках? – спросил он, усаживаясь.

– Куда мне, – кротко вздохнул УЛОЙХО. – Я на улицу‑то не каждый день выхожу.

Сегван развел руками с несколько преувеличенным удивлением:

– Откуда же ты так хорошо знаешь, как выглядят недра?

Мастер смутился, явно довольный похвалой:

– Да так… понемногу… от бывалых людей…

Волкодав стоял за спиной госпожи, скрестив на груди руки, и помалкивал.

Торговец камнями кивнул своему охраннику (или скорее просто слуге, как определил про себя Волкодав), и тот поставил коробку на столик. Сегван снял с шеи неожиданно длинный ключ и повернул его в маленькой скважине, отделанной потемневшим металлическим кружевом. Потом поднял крышку.

Виона восторженно ахнула. УЛОЙХО довольно улыбнулся. Сегван откинулся в кресле, радуясь произведенному впечатлению. Слуга‑охранник пялился на богатство, принадлежавшее не ему. Опытные люди так себя не ведут, опять подумал Волкодав. Телохранитель, как все люди, имеет право любить или не любить самоцветные камни, никого это не касается, кроме него самого. Но позволять себя от службы отвлечь… Сам Волкодав внутрь коробки даже не покосился – смотрел только на хозяйских гостей.

– Мы вправим их в серебро, – говорил тем временем ювелир. – И сделаем тебе ожерелье. Или диадему. Возьми, приложи к волосам!

Бесчисленные косички Вионы были спрятаны от чужих мужчин под намет; впрочем, нарлакский убор мономатанской уроженки неизменно получался больше похожим на тюрбан ее родины. Виона потянулась к коробке и вынула из черного замшевого гнезда кусочек то ли моря, то ли небес, горевший льдисто‑голубым звездным огнем. Она держала искрящийся камень так осторожно, словно тот в самом деле был хрупкой, готовой рассыпаться льдинкой. Она приложила его к темно‑синему шелку намета, охватившему смуглый лоб, и сделалось ясно, что именно там и было ему самое место. Лучшего не придумать.

Слуга торговца оторвался наконец от завороженного созерцания блестящих топазов. Теперь он алчно таращился на Виону.

Его хозяин тоже откровенно любовался молодой женщиной, но скорее отечески.

– Эти камни, – сказал он, – обретены под Большим Зубом, в сорок третьем нижнем ярусе. Гранил же их, как я слышал, сам несравненный Армар.

Никто не сказал бы по лицу Волкодава, чтобы для него что‑то значили эти слова. Мастер УЛОЙХО потянулся к ящику с инструментами и вытащил деревянный футляр. Сверху этот футляр был сплошь исцарапан – сразу видно, не без дела валяется, – но зато внутри оказался выложен бархатом. В пухлом бархате, само похожее на сверкающую драгоценность, покоилось большое двояковыпуклое стекло в металлической оправе. Рядом со стеклом лежала удобная деревянная ручка. Ловкие пальцы горбуна живо присоединили ручку к оправе.

– Ого, вот это диковина! – торговец камнями даже наклонился вперед. – Что это у тебя, добрый мастер УЛОЙХО? УЖ не магическое ли зерцало, позволяющее заглянуть в самую душу камней?

– Почти угадал, – засмеялся маленький ювелир. – Это в самом деле очень редкое и дорогое приспособление. Ему присуще свойство многократно увеличивать каждую мелочь, на которую сквозь него смотрят, равно подчеркивая и достоинства, и недостатки. Такие стекла шлифует в Галираде славный мастер Остей, и я знаю, что многие ремесленники вроде меня стремятся ими обзавестись.

Славный мастер Остей!.. Волкодав опять остался внешне совершенно невозмутимым, но на душе потеплело. Вот так живешь и не знаешь, где подкараулит тебя западня, плод стародавней вражды, а где, наоборот, бессловесная вещь покажется приветом от друга…

– Можно?.. – протянул руку сегван. И принялся увлеченно созерцать собственные камни, время от времени качая головой и щелкая языком. Потом он сказал: – Такое стекло и мне, скромному купцу, принесло бы немалую пользу. Много нынче развелось людей, склонных к обману, а сколь искусны бывают творцы подделок, не мне тебе объяснять. Ты позволишь не откладывая обмерить твое зерцало, чтобы я мог заказать подобное ему для себя?

УЛОЙХО с сомнением пожевал губами.

– Обмеряй, мне не жалко, – сказал он затем. – Можешь даже снять слепок. Но заказывать лучше погоди, пока судьба не заведет тебя в Галирад. Иначе зря деньги потратишь. У нас в Кондаре, как тебе известно, тоже варят очень хорошее стекло, но подобной работы повторить не умеют. Когда мне привезли это зерцало, я тотчас же устрашился, что ненароком разобью его, и обратился к нескольким мастерам, прося сделать похожее. Мои друзья очень старались, и я, конечно, вознаградил их труды, но…

На лице сегвана отразилось сомнение. Видя это, УАОЙХО снова запустил руку в ящик:

– Вот, посмотри.

Стекла, которые он вынул, были без оправ и без ручек. На первый взгляд они только этим от галирадского и отличались, но торговец по очереди испробовал их и убедился: все они хоть немного да искажали видимое глазом, причем каждое на свой лад. Ну еще бы, подумалось венну. Со здешними стекловарами не сидел, рядом Тилорн, объясняя, как направлять свет, чтобы вокруг линзы, уложенной на полированную пластину, заиграли радужные колыша. А без науки, пожалуй, что‑то получится!..

К его некоторому удивлению, сегван положил стекла на стол и расплылся в довольной улыбке. Купцам вообще‑то самообладания не занимат

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Право на поединок

Право на поединок.. Волкодав..

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Жена ювелира

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

Право на поединок
    Ты – все за книгой, в чистом и высоком, А я привык тереться меж людьми. Тебя тревожат глупость и жестокость, А я– мне что! Меня поди пройм

Бортник и его сын
  Догорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром. Бледный свет скользил по пушистым еловым ветвям, окутывал мерцающей дымкой круглые холмы предгорий и сообщал

Сломанные крылья
  – Ты знаешь, друг Волкодав, почему он так называется? – спросил Эврих. Крутая каменная тропа, по которой местами приходилось взбираться на четвереньках, вывела их на гребен

На третью ночь
  Когда Волкодав покинул ущелье и шел назад, он почувствовал приближение Отца Мужей и оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть его. Кого другого, менее знакомого с повадками

Дом у дороги
  Это была старица – прежнее русло, покинутое главной стремниной реки. Так человек покидает ставшую ненужной одежду. Звор, младший сын великой Светыни, некогда спешил к матери и проло

Младший брат
  Волкодав наполовину ожидал погони. Ибо полагал, что исчезновение Летмала, ушедшего за женой, не останется незамеченным. Сына старейшины найдут еще до рассвета, по‑прежнему бес

Перегрызенный кнут
  В Четырех Дубах путешественникам пришлось задержаться на несколько дней. Эврих, умница, вызвался посетить конисова наместника. – Если Иннори в самом деле приближенный велик

Город Кондар
  Йарра сидел на пыльном камне возле городских ворот и от нечего делать рассматривал свои руки. Руки были исцарапанные, с обломанными ногтями и довольно‑таки грязные, но цвет ко

Тысячный день
  Когда Волкодав вернулся в дом, Вионы не было видно, а мастер УЛОЙХО запирал двери «шкатулки». – Наш сын уже проснулся и захотел есть, – пояснил ювелир. – Виона кормит…

Всадник
  Арранты любили хвастаться, будто самую первую карту начертили именно они. Может, так оно и было в действительности. Во всяком случае, родной материк Волкодава на всех картах именова

Четыре Орла
  Странное все‑таки ощущение, когда облако проползает у тебя под ногами и в его разрывах ты видишь речку на дне долины, лес, превращенный высотой в зеленый бархатный мох и ТРОПУ

Зеленая радуга
  Выйдя наружу, Эврих немедленно задрал голову, придирчиво осматривая пещерный свод. Каменный купол действительно напоминал дно гигантской опрокинутой корзины: его покрывал сплошной п

Долина Звенящих ручьев
  В горах осень всегда наступает раньше, чем на равнинах. Вот и теперь близкие холода уже начали золотить на окрестных склонах кусты и низкорослые деревца, и только Тлеющая Печь продо

Отданные долги
  Все же дело у них вряд ли скоро заладится, – рассуждал Эврих. – Так не бывает, чтобы после столетней грызни мирились в один день. Ты только подумай, ведь за каждым такой хвост крови

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги