рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Лилиана, швея, возраст и фамилия неизвестны

Лилиана, швея, возраст и фамилия неизвестны - раздел Туризм, Путешественница‑авантюристка с малолетним сыном на руках   Я Говорю В Настоящем Вре­Мени, Ибо Для Нас Времени Вообще Не ...

 

Я говорю в настоящем вре­мени, ибо для нас времени вообще не существует – есть только пространство. И потому кажется, будто все минувшее случилось только вчера.

Один‑единственный раз я нарушила закон нашего племени, который велит, чтобы в миг появления ребен­ка на свет отец его находился рядом с роженицей. Но повитухи все же пришли, хоть и знали, что я забере­менела не от цыгана. Пришли, распустили мне волосы, перерезали пуповину, завязали на ней несколько узлов, передали мне младенца. Обычай велит завернуть ре­бенка в одежду отца, а мне от него осталась только про­стыня, еще хранившая его запах, и порой я подносила ее к лицу, чтобы вновь почувствовать его. Теперь этому едва уловимому аромату суждено будет исчезнуть.

И завернув новорожденную в простыню, я положи­ла ее прямо на пол – чтобы восприняла энергию Земли. И села рядом, не зная, что чувствовать, о чем думать, ибо решение уже было принято.

Мне сказали – выбери ребенку имя, но никому его не называй, произнести его можно будет лишь после того, как окрестят. Дали мне освященного елея и амуле­ты, которые через две недели надо будет повесить девоч­ке на шею. Одна из повитух сказала, чтобы я ни о чем не тревожилась: весь табор будет заботиться о новорож­денной, и чтобы не обращала внимания на толки и пере­суды – они скоро прекратятся. Еще посоветовали не вы­ходить на улицу от заката до восхода, потому что могут напасть цинвари – злые духи – и принести беду.

Через неделю, ранним утром, когда только рассвело, я пошла в детский приют в Сибиу и положила ребенка на пороге, ожидая, когда чьи‑нибудь милосердные руки возьмут его. В этот миг нянька схватила меня за руку и втащила внутрь. Она оскорбляла меня, как только могла, твердя, что видеть такое им не впервой, время от време­ни случается, но что мне не удастся так просто избавить­ся от ребенка: принесла его в мир – изволь отвечать.

– Хотя чего и ждать от цыганки…

Меня заставили заполнить какую‑то бумагу со мно­жеством граф, а поскольку я писать не умею, это сделали за меня, повторяя: «Конечно, чего и ждать от цыганки… Не вздумай нас обмануть, не то отправим в тюрьму». Я испугалась и врать не стала – продиктовала все как есть.

И поглядела на дочку в последний раз, а подумать удалось только об одном: «Девочка без имени, дай тебе Бог обрести в жизни любовь, много любви».

А потом ушла и несколько часов брела по лесу. Вспо­минала, как вынашивала дитя, как ненавидела его и лю­била – и его, и мужчину, от которого понесла.

Как и всякая девушка, я мечтала встретить сказоч­ного принца, выйти за него замуж, заполнить свой дом детьми. И, как большинство подобных мне, влюбилась в человека, который не мог дать мне ничего, однако же я пережила с ним незабываемые мгновения. Моему ре­бенку не дано будет их понять – он навсегда останет­ся в нашем племени безотцовщиной, и клеймо чужака будет гореть на нем до могилы. И я не хотела, чтоб мое дитя прошло через те же мучения, что выпали на мою долю с той минуты, как я узнала о своей беременности.

…Я рыдала и царапала себе лицо, надеясь, что боль прогонит мысли и заставит меня вернуться к жизни и к тому позору, что ждал меня в таборе. Кто‑нибудь вы­растит ее, а я буду жить с надеждой на встречу.

Я опустилась наземь, вцепясь в дерево и не в силах унять слезы. Но вдруг, когда слезы и кровь достигли ствола, странное спокойствие осенило меня. Как будто некий голос шепнул мне: «Ни о чем не тревожься, твои слезы, твоя кровь омыли путь твоей дочери». С тех пор всякий раз, как я впадала в отчаянье, мне слышался этот голос, и страдание переставало когтить мою душу.

И потому я не удивилась, когда наш барон привез ее – попросил кофе, насмешливо улыбнулся и уехал обратно. Голос шептал мне, что я увижу свою дочь, – и вот она стоит передо мной. Красивая, похожа на отца, и я не знаю, что она чувствует ко мне – может быть, ненависть за то, что я бросила ее. Я не стану объяснять, что побудило меня сделать это, – все равно никто в мире не сможет понять.

Кажется, что мы уже целую вечность стоим и смо­трим друг на друга, не произнося ни слова, – не плачем, не смеемся, только смотрим. И я не знаю, интересно ли ей, что я чувствую сейчас.

– Хочешь есть?

Инстинкт. Инстинкт возникает первым, предваряя все прочее. Она кивает в ответ. Мы входим в маленькую комнату – она служит мне разом и спальней, и кухней, и мастерской. Дочь недоуменно оглядывается по сторо­нам, а я, притворяясь, что не замечаю этого, наливаю две тарелки густой похлебки, заправленной зеленью и салом. Потом готовлю крепкий кофе, а когда хочу по­ложить сахару, раздаются ее первые слова:

– Мне без сахара. Я не знала, что ты говоришь по‑английски.

Я хотела было ответить: «Спасибо твоему отцу», но сдержалась. Трапеза наша проходит в молчании, и по­степенно мне начинает казаться, будто в этом нет ничего особенного: да, я обедаю вдвоем с дочерью, она много ез­дила по свету, а теперь вернулась, познала десятки дорог, но выбрала ту, что ведет к дому. Я знаю – это всего лишь иллюзия, но в жизни моей было столько суровой прав­ды, отчего бы немножко не потешиться вымыслом?

– Кто эта святая? – показывает дочь на картину на стене.

– Святая Сара, покровительница цыган. Все хотела посетить ее церковь во Франции, но отсюда так просто не выбраться… Нужен паспорт, разрешение…

«…а кроме того, деньги» – хотела сказать я и осек­лась. Дочь может подумать, будто я прошу у нее.

– Да и работы много.

Снова воцаряется молчание. Она отодвигает тарелку, закуривает. Взгляд не выражает ничего, никакого чувства.

– Ты думала, что увидишь меня когда‑нибудь? Молча киваю. Вчера от жены цыганского барона я узнала, что она была в их ресторанчике.

– Близится буря. Ты не хочешь прилечь, поспать не­много?

– Я ничего не слышу. Ветер дует так же, как раньше. Лучше поговорим.

– Поверь мне. Еще будет время поговорить: всю свою жизнь, сколько бы ее ни оставалось, я буду рядом с тобой…

– Не надо этого сейчас говорить.

– …но сейчас ты устала, – я продолжаю, делая вид, что не слышала ее замечания. Я чувствую, что надвигается буря. Как всякая буря, она несет с собой разрушение, но в то же время орошает поля, и вместе с дождевой водой нисходит на нас небесная мудрость. Как всякая буря, она должна пройти. И чем яростней она, тем скорее кончится.

Слава богу, я научилась встречать бури.

И, словно все Святые Марии Моря услышали меня, по цинковой крыше ударяют первые капли дождя. Де­вушка докуривает, я беру ее за руки и веду к своей кро­вати. Она ложится, закрывает глаза.

Не знаю, как долго она проспала. Я сидела, не сво­дя с нее глаз, и тот же голос, что слышался мне в лесу, шептал, что все будет хорошо, что тревожиться не надо, что перемены, которые готовит нам судьба, будут бла­гоприятны, если только сумеем распознать их потаен­ную суть. Не знаю, кто забрал мою дочь из приюта, кто вырастил ее и выучил, превратил в эту независимую и успешную – так, по крайней мере, кажется – женщи­ну. Я помолилась за этих людей – они помогли моей девочке выжить и не пропасть в этой жизни, – но вдруг почувствовала укол ревности, потом отчаянье, потом раскаянье и оборвала разговор со святой Сарой… Мо­жет быть, и напрасно привела она мою дочь сюда: то, что я потеряла, вернуть уже не удастся никогда.

Но передо мной было воплощение моей любви. И тотчас воскресли в памяти дни, когда я то подумы­вала о самоубийстве, то собиралась сделать аборт, то хотела навсегда покинуть этот край и уйти, куда глаза глядят и ноги несут. Именно тогда увидела я, как про­лились мои слезы и кровь на дерево, и услышала голос самой природы, который уже не стихал с той поры, а делался все более внятным. Немногие люди из нашего табора знали об этом. Понять мою беду мог бы мой за­щитник и покровитель – тот, кто тогда отыскал меня в лесу, но он вскоре умер.

«Свет – нестоек, ветер гасит его, молния вновь за­жигает, никогда не будет он прямо здесь, сияющий, как солнце, – и все‑таки он стоит того, чтобы за него бо­роться», – часто повторял он.

Единственный человек, который не отверг меня и убедил остальных в том, что я могу вновь занять свое место в их мире. Только благодаря его непререкаемому авторитету меня не выгнали вон.

И, к несчастью, он – единственный, кто никогда не увидит мою дочь, не познакомится с ней. Я поплакала по нему, пока она неподвижно лежала в моей убогой кровати, на которой ей, наверно, было неудобно и жест­ко: она‑то ведь привыкла к комфорту. Тысячи вопросов стучали у меня в голове – чем занимаются ее приемные родители, где она жила, училась ли в университете, любила ли кого‑нибудь, что намерена делать дальше… Но ведь это не я обошла полсвета, чтобы найти ее, и, стало быть, мне положено не задавать вопросы, а отвечать.

Она открыла глаза. Я хотела погладить ее по голове, одарить нежностью, скопившейся в моей душе за все эти годы, но неизвестно было, как она к этому отнесет­ся, и потому я сдержалась.

– Ты пришла сюда, наверно, чтобы узнать, почему…

– Нет. Я не хочу знать, почему мать бросает свое дитя; нет и не может быть причин для этого.

Слова ее разрывали мне сердце, но я не знала, как ответить на них.

– Кто я такая? Чья кровь течет во мне? Вчера, после того, как поняла, что смогу найти тебя, я ужаснулась. С чего начать? Разве не так? Ты ведь цыганка и, значит, умеешь гадать на картах. Предскажи, что будет со мной.

– Нет, мы гадаем только чужим. И тем зарабатыва­ем себе на пропитание. Людям нашего племени мы не гадаем – ни по руке, ни на картах. А ты…

– …часть племени. Хотя женщина, приведшая меня в этот мир, отправила меня в дальнюю даль.

– Да.

– Ну так что же я делаю здесь? Я увидела твое лицо, теперь могу возвращаться в Лондон, тем более что от­пуск на исходе.

– Ты не хочешь спросить меня о твоем отце?

– Мне это совершенно не интересно.

И тут я поняла, чем могла бы помочь ей. И будто сами собой, помимо моей воли, выговорились слова:

– Ты сможешь понять, какая кровь течет в моих жи­лах и в твоем сердце.

Моими устами говорил мой покойный учитель. Дочь снова закрыла глаза и проспала почти двенадцать часов кряду.

На следующий день я проводила ее в окрестности Си­биу, где недавно открыли краеведческий музей. А до этого впервые в жизни с наслаждением накормила ее завтра­ком. Она отдохнула, стала немного мягче и расспраши­вала меня о цыганах, так и не задав ни одного вопроса о моей жизни. Скупо рассказала о себе, и я узнала, что ста­ла бабушкой! Ни о муже, ни о приемных родителях даже не упомянула. Сказала еще, что продает землю в далекой стране, но что скоро должна будет вернуться в Лондон.

Я предложила было: «Хочешь, научу тебя делать аму­леты от сглаза и порчи?», но это ее не заинтересовало. А вот когда речь зашла о целебных травах, попросила меня показать, как их отличать и находить. Мы как раз проходили мимо сада, так что я смогла передать ей свое знание, хоть и знала, что оно вылетит у нее из головы, как только она вернется в отчий край, то есть, как я те­перь знала, – в Лондон.

– Не мы владеем землей – она владеет нами. В прежние времена мы беспрестанно кочевали, и все вокруг принадлежало нам – и вода, и трава, и поля, по которым катили наши телеги. И наши законы были за­конами природы: выживает сильнейший, а мы, слабые, мы, вечные изгнанники, учимся скрывать и таить свою силу, чтобы применить ее, лишь когда придет время. Мы верим, что Бог не создал Вселенную. Бог и есть Все­ленная, мы пребываем в Нем, Он – в нас. Хотя…

Я осеклась. Но все же решила договорить, чтобы так почтить память моего учителя:

– …хотя, по моему мнению, нам следует называть Его Богиней. Матерью. Не той, кто подкидывает свое новорожденное дитя к порогу приюта, а Той, кто живет в нас и оберегает нас в минуту опасности. Она всегда пребывает с нами, когда мы выполняем наши повсе­дневные дела с любовью и радостью, сознавая, что ни­что на свете не страдание, но все – лишь способ вос­славить Сущее.

Афина – теперь я уже знала ее имя – перевела взгляд на один из двух домов, стоявших в саду.

– Что это? Церковь?

Часы, проведенные рядом с нею, позволили мне со­браться с силами, и я спросила, не хочет ли она погово­рить о другом. Прежде чем ответить, она задумалась.

– Я хочу и дальше слушать все, что ты должна ска­зать. Однако, насколько я понимаю, все, что ты гово­ришь, противоречит обычаям и верованиям цыган.

– Этому обучил меня мой учитель. Он знал такое, чего не знают цыгане, и это он заставил табор вновь принять меня… И, учась у него, я сумела постичь могу­щество Матери – я, отвергшая благодать материнства.

Я ухватила рукой низенький кустик:

– Если когда‑нибудь у твоего сына поднимется тем­пература, поставь его рядом с юным растением и потря­си листья – жар перейдет на них. Если тобой овладеет тоска – сделай то же самое.

– Лучше рассказывай дальше про своего покровителя.

– Он говорил мне, что сначала Творение пребывало в полном одиночестве. И тогда оно произвело на свет того, с кем можно было бы поговорить. Эти двое в любовном слиянии родили третьего, а потом счет пошел на тысячи и миллионы. Ты недавно спрашивала о церкви – так вот, я не знаю и знать не хочу, что это за церковь, какому богу в ней молятся, когда ее возвели. Мой храм – это сад, небо, вода в озере и в реке, это озеро питающей. И мои соплеменники – это те, кто мыслит и чувствует так же, как я, а не те, кто связан со мной кровными узами. Мои таинства – быть с ними, славя все, что вокруг нас. Когда ты собираешься вернуться домой?

– Останусь до завтра. Если я тебе не в тягость. Еще один удар в самое сердце… Но что я могла от­ветить?

– Ты можешь быть здесь столько, сколько захочешь. Я спрашиваю потому лишь, что хотела отпраздновать твой приход. Если не возражаешь, устроим это сегодня вечером.

Она ничего не отвечает, и я понимаю: молчание – знак согласия. Возвращаемся домой, я снова кормлю ее, а она говорит, что должна съездить за своими вещами в отель в Сибиу. К ее приезду я все уже устроила. Мы идем на вершину холма на южной окраине городка, са­димся вокруг только что разложенного костра, поем, танцуем, рассказываем всякую всячину. Афина присут­ствует, но не участвует, хотя цыганский барон сказал, что она – искуснейшая танцовщица. Впервые за все эти годы мне весело, ибо я смогла устроить для моей дочери эту церемонию и отпраздновать вместе с нею то, что мы с ней – живы, здоровы и погружены в любовь Великой Матери. Это ли не чудо?

Под конец она говорит, что переночует в отеле. Спра­шиваю, расстаемся ли мы, а она говорит – нет. Завтра вернется.

И в течение целой недели мы делили с нею покло­нение Вселенной. Как‑то вечером она привела с собой своего друга, но специально объяснила мне: это – не ее возлюбленный и не отец ее ребенка. Этот человек – он был лет на десять постарше Афины – спросил, в честь чего устраиваем мы свою церемонию. Я ответила, что, по словам моего учителя, поклоняться кому‑либо – значит ставить его вне нашего мира. Мы не поклоняем­ся, мы причащаемся Творению.

– Но ведь вы молитесь?

– Лично я молюсь святой Саре. Но здесь мы – толь­ко частица Целого и потому не молимся, а празднуем.

Мне показалось, что Афине понравился мой ответ. А ведь я всего лишь повторила слова моего учителя.

– А почему вы делаете это все вместе? Ведь свой союз со Вселенной каждый может праздновать в оди­ночку?

– Потому что другие – это я. А я – это другие.

В этот миг Афина взглянула на меня, и я поняла, что пришел мой черед рвать ей сердце.

– Завтра я уезжаю.

– Перед отъездом не забудь проститься со своей ма­терью.

Впервые за все эти дни я произнесла это слово. Голос мой не дрогнул, я не отвела глаза и знала, что, как бы там ни было, передо мной – плоть от плоти моей, плод чре­ва моего. И вела я себя, подобно маленькой девочке, сию минуту постигшей, что мир, вопреки тому, что твердят взрослые, полон не чудовищных призраков, но – любо­вью, причем не важно, как и в чем она выражается. Любо­вью, искупающей все грехи, исправляющей все ошибки.

И Афина прильнула ко мне в долгом объятии. Потом поправила покрывало у меня на голове – хоть у меня и нет мужа, но я не девушка, а потому по нашей традиции не должна ходить простоволосой. Что припас для меня завтрашний день, кроме разлуки с той, кого я так люби­ла и боялась, – то и другое на расстоянии.

На следующий день она появилась с букетом цветов, прибралась в квартире, сказала, что мне пора завести очки – бесконечным шитьем я испортила себе глаза. Спросила, не будет ли неприятностей у тех, кто при­нимал участие в нашем торжестве, – не осудит ли их табор, – но я ответила, что нет: мой учитель был чело­век уважаемый, научил нас тому, чего многие из нас не знали, и ученики его живут по всему свету. Добавила, что он умер незадолго до ее появления.

– Однажды появился кот, подошел и потерся о его ноги. Для нас это возвещало смерть, и все мы встрево­жились, хотя знаем, как отвести злые чары, – есть на то особое действо.

Но мой учитель сказал, что пора отправляться в даль­ний путь: он хочет странствовать по мирам, о существо­вании которых только догадывался, хочет возродиться как ребенок, но сначала упокоиться на руках Матери. Похороны его были самые простые – могилу выкопали в ближнем лесу, – но народу пришло множество.

– И среди них была черноволосая женщина лет тридцати пяти?

– Точно не помню. Наверно, была… А что?

– В холле моего отеля я встретила женщину, кото­рая сказала мне, что приехала на похороны друга. Ду­маю, речь шла о твоем наставнике.

Афина попросила меня рассказать еще что‑нибудь о цыганах, но оказалось, что она и так все знает. Дело в том, что нам и самим почти ничего не известно о нашей истории, кроме обычаев и традиций. Я попросила ее, если когда‑нибудь случится ей быть во Франции, съез­дить в городок Сент‑Мари‑де‑ла‑Мер и от моего имени отвезти святой Саре юбку.

– Сюда я приехала, потому что чувствовала – в моей жизни чего‑то не хватает. Мне надо было запол­нить мои пробелы, и я думала, что довольно будет лишь увидеть твое лицо. Но нет… Мне, оказывается, надо еще было убедиться, что меня любят.

– Тебя любят.

Я заговорила не сразу – пыталась уложить в слова то, что хотела высказать с той минуты, как разрешила Афине уехать.

– Хочу попросить тебя кое о чем.

– О чем угодно.

– Хочу попросить у тебя прощения.

Я увидела, как она закусила губу, а потом произнесла:

– Я ни в чем не знаю меры. Очень много работаю, дрожу над своим сыном, танцую, как сумасшедшая… Училась искусству каллиграфии, ходила на курсы ри­элтеров, запоем читала… и все это – чтобы каждый миг был чем‑то занят, ибо эти пробелы вселяют в меня ощущение ужасающей пустоты, где нет ни грана любви. Мои родители делали для меня все, а я думаю, что не перестаю их разочаровывать.

И только здесь, когда мы были вместе, когда устраи­вали празднество в честь Природы и Великой Матери, я осознала, что пробелы заполняются. Они постепенно превращаются в паузы – в тот миг, когда человек отры­вает руку от барабана, прежде чем снова ударить в него. Думаю, теперь я могу ехать, хоть и не со спокойной ду­шой, ибо моя жизнь нуждается в том ритме, к которому привыкла. Но и горечи в душе моей нет. А все цыгане верят в Великую Мать?

– На твой вопрос ни один из них не скажет «да». Мы усваиваем обычаи и верования у тех народов, сре­ди которых поселяемся. И все же всех нас объединяет одно – цыгане, где бы они ни жили, поклоняются свя­той Саре, и каждый из них должен хотя бы раз в жизни побывать на ее могиле, в Сент‑Мари‑де‑ла‑Мер. Одни называют ее «Кали Сара», то есть – «Черная Сара», другие – Пречистой Девой Цыганской.

– Я должна ехать, – через некоторое время сказала Афина. – Меня проводит мой друг – когда‑нибудь я тебя с ним познакомлю.

– Он вроде бы хороший человек…

– Ты говоришь как мать.

– Я и есть твоя мать.

– А я – твоя дочь.

Она обняла меня, на этот раз – со слезами на гла­зах. Держа Афину в объятьях, я гладила ее по голове, исполняя желание, которое владело мной всегда, с того самого дня, как судьба – или мое малодушие – разлу­чила нас. Я попросила ее беречь себя, а она ответила, что многому научилась здесь.

– А научишься еще большему, ибо, хоть мы все си­дим взаперти по домам, службам, городам, наша древ­няя кровь еще помнит бесконечные кочевья. Помнит и заповеди, которые Великая Мать поставила на нашем пути, чтобы нам удалось выжить. Ты выучишься, но только если будешь рядом с людьми. В поисках твоих ничего нет хуже одиночества – если сделаешь невер­ный шаг, никого не окажется рядом, чтобы помочь тебе исправить его.

Она продолжала плакать, прильнув ко мне, и я чуть было не попросила ее остаться. Пришлось попросить моего покровителя, чтобы не дал мне пролить ни сле­зинки, потому что я хотела для Афины счастливой судьбы, а судьба ей была – идти дальше. Здесь, в Тран­сильвании, кроме моей любви, она ничего не получит. И, хоть я считаю, что любовь способна оправдать лю­бое существование, я была непреложно убеждена, что не имею права просить ее пожертвовать своим буду­щим ради того, чтобы остаться со мной.

Афина поцеловала меня в лоб и ушла, не прощаясь. Быть может, думала, что когда‑нибудь вернется. К каж­дому Рождеству она присылала мне столько денег, что я могла прожить целый год, не беря заказов, но я ни разу не ходила в банк получать деньги по этим чекам – хоть все в нашем таборе считали, что я веду себя как полная дура.

А шесть месяцев спустя переводы прекратились. Должно быть, Афина поняла, что шитье необходимо мне для заполнения того, что она называла «пробела­ми».

Мне очень хочется еще разок увидеться с нею, но я знаю – она никогда не вернется: сейчас, наверно, зани­мает уже какой‑нибудь важный пост, вышла замуж за того, кого любила, и у меня уже, надо думать, не один внук. Кровь моя не иссякнет на этом свете, и ошибки мои будут прощены.

 

– Конец работы –

Эта тема принадлежит разделу:

Путешественница‑авантюристка с малолетним сыном на руках

На сайте allrefs.net читайте: Путешественница‑авантюристка с малолетним сыном на руках. Аннотация...

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Лилиана, швея, возраст и фамилия неизвестны

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным ля Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Все темы данного раздела:

ВЕДЬМА С ПОРТОБЕЛЛО
  Посвящается S.F.X. который,подобно солнцу, одаривал наспри своем появлении светом и теплом; примеру для тех, кто мыслит ширесвоих горизонтов.   Пресвятая Дева

Хирон Райан, 44 года, журналист
  Никто не зажигает свечу, чтобы таить ее за дверью, ибо свет затем и существует, чтобы светить, открывать людям глаза, показывать, ка­кие вокруг чудеса. Никто не приносит в

Андреа Мак‑Кейн, 32 года актриса
  Никто никем не может манипулировать. Оба сознают, что делают, даже если потом один из них будет жаловаться, что его исполь­зовали». Так говорила Афина – но действовала прот

Андреа Мак‑Кейн, 32 года актриса
  Никто никем не может манипулировать. Оба сознают, что делают, даже если потом один из них будет жаловаться, что его исполь­зовали». Так говорила Афина – но действовала прот

Лейла Зейнаб, 64 года, нумеролог
  Афина? Какое интересное имя! Погодите… сейчас гляну… Так, ее максимальное число – девять. Оптимистка, общительна, уживчива, способна выделиться в любой толпе. Люди сближаются

Самира Р. Халиль, 57 лет, домохозяйка, мать Афины
  Пожалуйста, не называйте ее Афиной! Ее имя – Шерин. Шерин Халиль, моя люби­мая дочь, мое желанное дитя, которое мы с мужем так желали бы произвести на свет! Но жизнь распор

Лукас Йессен‑Петерсен, 32 года, инженер, бывший муж
  Ко времени нашей первой встречи Афина уже знала, что ее удочерили. Ей было 19 лет, и однажды она чуть не затеяла драку в университет­ском кафетерии из‑за того, что кто‑т

Падре Джанкарло Фонтана, 72 года
  Я конечно, очень удивился, когда эти молодые – слишком молодые люди – при­шли в церковь и заявили, что хотят обвенчаться. В тот же день я узнал, что семья Лукаса Йессена‑Петер

Лукас Йессен‑Петерсен, бывший муж
  Когда родился Виорель, мне исполнилось 22 года. Теперь я уже был не студент, только что женившийся на своей бывшей однокашнице, а взрослый человек, несущий на своих плечах тяжкое бр

Падре Джанкарло Фонтана
  Я видел, как она пришла к воскресной мессе – по обыкновению, с ребенком на руках. Я знал, что у нее – трудное время, но вплоть до этого дня думал, что обычные и неизбежные в браке н

Павел Подбельский, 57 лет, хозяин квартиры
  У нас с Афиной было нечто общее – и она, и я бежали из родных мест, спасаясь от ужасов войны, и попали в Англию еще в детстве, про­сто я оказался здесь на полвека раньше. Оба мы зна

Питер Шерни, 47 лет, генеральный директор филиала банка (название удалено) в Холланд‑парке, Лондон
  Я принял Афину на работу исключительно потому, что ее отец был одним из самых уважаемых клиентов нашего банка, – в конце концов, не зря же говорится, что рука руку моет. Она показал

Набиль Альайхи, возраст неизвестен, бедуин
  Что говорить, приятно узнать, что моя фотография висела у Афины на по­четном месте. Но я не верю, что моя наука могла хоть в чем‑то ей пригодиться. Она приехала сюда, в самое

Самира Р. Халиль, мать Афины
  Мне казалось, что ее про­фессиональные достижения, ее умение зарабатывать деньги, ее новая любовь, ее радость, когда она играла с маленьким сыном, – словом, все отошло на второй пла

Хирон Райан, журналист
  В то утро 90‑го года из окна моего номера на шестом этаже отеля я мог видеть лишь здание правительства. На крыше только что подняли го­сударственный флаг, указывая точное мест

Хирон Райан, журналист
  В то утро 90‑го года из окна моего номера на шестом этаже отеля я мог видеть лишь здание правительства. На крыше только что подняли го­сударственный флаг, указывая точное мест

Вошо «Бушало», 65 лет, владелец ресторана
  Эти европейцы приезжают к нам, считая, что бога за бороду держат, а потому заслу­живают самого лучшего обращения, имеют право засы­пать нас вопросами, а мы обязаны на них отвечать.

Хирон Райан, журналист
  Едва пригубив первый бокал вина, она сообщила – хотя я ни о чем, разумеется, не спрашивал, – что у нее есть друг, сотрудник Скотланд‑Ярда. И, разумеется, это была ложь: просто

Самира Р. Халиль, домохозяйка
  Когда Афина с радостным криком ворвалась в дом, подхватила на руки и стала ти­скать немного оторопевшего Виореля, я поняла, что все прошло лучше, чем ожидалось. Видно, Господь услы­

Самира Р. Халиль, домохозяйка
  Когда Афина с радостным криком ворвалась в дом, подхватила на руки и стала ти­скать немного оторопевшего Виореля, я поняла, что все прошло лучше, чем ожидалось. Видно, Господь услы­

Хирон Райан, журналист
  Само собой разумеется, я не мог позволить себе влюбиться. Была женщина, которая меня любила, которая меня дополняла, которая делила со мной мгновения горести, часы радости.

Антуан Локадур, 74 года, историк
  Cару нетрудно идентифици­ровать как одну из многочисленных Черных Приснодев, встречающихся в мире. Сара‑Кали, согласно преданию, происходила из знатного рода и владела тайнами

Андреа Мак‑Кейн, актриса
  Так трудно сохранять беспристрастность, рассказывая историю, начавшуюся с восхищения и окончившуюся горькой досадой. Но все же я попробую, я честно постараюсь описать Афину, ко­тору

Андреа Мак‑Кейн, актриса
  Так трудно сохранять беспристрастность, рассказывая историю, начавшуюся с восхищения и окончившуюся горькой досадой. Но все же я попробую, я честно постараюсь описать Афину, ко­тору

Хирон Райан, журналист
  Перед первой встречей с ак­терами Афина пришла ко мне. Прочитав мою статью о Саре, она вбила себе в голову, что я понимаю ее мир – а это не в полной мере соответствовало действитель

Андреа Мак‑Кейн, актриса
  Да я виновата! Если бы не я, Афина в то утро не пришла бы в театр, не собрала бы нас, не уложила на сцене прямо на пол и не начала бы с полного расслабления, включающего в себя прав

Хирон Райан, журналист
  Сам того не замечая, я со­вершал те же самые действия, которые Афина предлага­ла актерам, то есть выполнял все ее требования – с той лишь разницей, что глаза не закрывал и следил за

Антуан Локадур, историк
  Надо полагать, Хирон силь­но потратился на звонки во Францию, прося достать все материалы до конца недели и особенно напирая на эту историю с пупком – мне лично она казалась весьма

Антуан Локадур, историк
  Надо полагать, Хирон силь­но потратился на звонки во Францию, прося достать все материалы до конца недели и особенно напирая на эту историю с пупком – мне лично она казалась весьма

Андреа Мак‑Кейн, актриса
  Однажды ты говорила о Гее, которая родила себя сама, а потом произвела на свет сына, обойдясь без мужчины. Ты совершенно пра­вильно сказала еще, что Великая Мать постепенно ста­ла у

Хирон Райан, журналист
  Один мой старинный при­ятель любил повторять: «Четверть всех знаний мы по­лучаем от учителей, четверть – слушая самих себя, четверть даруют нам друзья, а еще четверть – прожи­тые го

Хирон Райан, журналист
  Один мой старинный при­ятель любил повторять: «Четверть всех знаний мы по­лучаем от учителей, четверть – слушая самих себя, четверть даруют нам друзья, а еще четверть – прожи­тые го

Андреа Мак‑Кейн, актриса
  Мало сказать, что история эта получила широкую огласку, – она распространя­лась, как лесной пожар. В свободные от репетиций и спектаклей часы все мы набивались в дом Афины, при­водя

Хирон Райан, журналист
  Секретарь редакции протя­гивает мне видеокассету, и мы идем туда, где можно просмотреть ее. Это было снято 26 апреля 1986 года. На пленке запе­чатлена нормальная жизнь обыч

Хирон Райан, журналист
  Секретарь редакции протя­гивает мне видеокассету, и мы идем туда, где можно просмотреть ее. Это было снято 26 апреля 1986 года. На пленке запе­чатлена нормальная жизнь обыч

ВЕДЬМА С ПОРТОБЕЛЛО
ЛОНДОН (© Jeremy Lutton)   Это – одна из причин, по которой я не верю в Бога. Посмотрите лучше, как ведут себя те, кто верит!» Так отреагировал Роберт Уилсон

Хирон Райан, журналист
  Этот репортаж я прочитал в самолете, возвращаясь с Украины и пребывая в сомне­ниях. Мне так и не удалось выяснить, вправду ли мас­штабы чернобыльской трагедии были столь велики или

Хирон Райан, журналист
  Этот репортаж я прочитал в самолете, возвращаясь с Украины и пребывая в сомне­ниях. Мне так и не удалось выяснить, вправду ли мас­штабы чернобыльской трагедии были столь велики или

Самира Р. Халиль, домохозяйка
  – Мой внук! Он‑то здесь при чем?! Неужто вернулись времена средневековья и продолжается охота на ведьм?! Я подбежала к нему. У мальчика был разбит нос, но моего отчая

Хирон Райан, журналист
  Афина появилась в ту минуту, когда я лихорадочно правил то, что в идеале должно было стать репортажем о событиях на Пор­тобелло‑роуд и о возрождении Богини. Дело было тон­кое

Антуан Локадур, историк
  Во всей этой длинной вере­нице ошибок меня более всего удивляет наивность Хи­рона Райана, матерого журналиста с международным опытом. В разговоре он упомянул, что заголовки табло­ид

Хирон Райан, журналист
  Афина попросила меня включить мой диктофон. С собой она принесла свой собственный – какой‑то неизвестной мне модели, весьма, как теперь говорят, «накрученный» и совсем миниатю

Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • Популярное
  • Облако тегов
  • Здесь
  • Временно
  • Пусто
Теги