рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

Майкл Бирнс СВЯТАЯ КРОВЬ

Майкл Бирнс СВЯТАЯ КРОВЬ - раздел Образование, Майкл Бирнс ...

Майкл Бирнс

Святая кровь

 

 

Майкл Бирнс

СВЯТАЯ КРОВЬ

 

Кэролайн, Вивьен и Камилле

 

Ибо его избрал Господь Бог твой из всех колен твоих, чтобы он предстоял [пред Господом, Богом твоим], служил [и благословлял] во имя Господа, сам и сыны его во все дни.

Второзаконие 18:5

 

Пролог

 

Бруклин, 1967

— Сегодня пойдешь со мной, Аарон, — прошептал Мордехай Коэн.

Жестом он велел сыну подняться и указал на арочный просвет уходящего за алтарь коридора.

Словно холодом овеяло душу тринадцатилетнего паренька. Глянув через плечо, Аарон увидел, как последняя прихожанка спускается с галереи и скрывается за порогом синагоги. Отец потянул его за руку.

— Идем, — повторил он. — Бояться нечего, поверь мне.

— А я и не боюсь, — солгал Аарон.

Мордехай положил ладонь меж острых лопаток сына и легонько подтолкнул его к главному приделу храма.

— Нынче у тебя особенный день, Аарон.

— Ты поведешь меня внутрь?

— Верно. Дедушка хотел поговорить с тобой.

Аарон сунул дрожащие руки в карманы черных штанов.

Насколько он помнил, традиции Шаббата всегда оставались неизменными. Отец отправлял мать Аарона и четырех сестер домой готовить рыбу и другие традиционные угощения для субботнего стола, а сам уединялся в комнате за алтарем, в другое время всегда закрытой. Аарон ждал в храме и поднимался по ступеням на галерею, где, набравшись храбрости, подходил к ореховому шкафу, ковчегу Завета,[1]хранившему свитки Торы. Мальчик проводил пальцами по искусной резьбе орнамента шкафа, гладил бархатистые складки парохета,[2]прикрывающего его створки. А через час отец появлялся, и они возвращались домой, по пути обсуждая библейские тексты.

Однако сегодня Аарона вели вокруг кафедры алтаря, или бимы, прямиком к запретному прежде коридору, длинному и сумрачному. Там, в гуще теней, под надежной защитой таинственной дубовой двери с массивным бронзовым засовом, находилось самое потаенное место синагоги.

Никогда отец не рассказывал, что скрывалось за этой дверью.

Никогда Аарон не спрашивал его почему.

Мордехай опустил ладонь на ручку двери, чуть помедлил и повернулся к сыну.

— Готов?

Сейчас отец казался много моложе: тени затушевали седину бороды и пейсов и разгладили резкие морщины вокруг зеленовато-серых глаз. Он волновался, но вместе с тем был торжественен и строг. Удивительное чувство сопричастности к чему-то таинственному и великому объединило двоих мужчин, как путешественников, готовых рука об руку отправиться в далекое странствие.

— Готов, — робко ответил Аарон, ощущая, как отдаются в ушах ухающие удары сердца.

Мордехай дважды повернул ручку, и дверь легко открылась.

— Входи, сынок.

Едва Аарон переступил порог, как его окутал сладкий аромат благовоний: от золотой кадильницы поднимался вверх голубоватый дымок. Мальчик и предположить не мог, насколько загадочным окажется увиденное за дверью.

Солнечный луч из единственного сводчатого окошка на дальней стене рассеивал сумрак в маленькой квадратной комнате. Под окном стоял на коленях дедушка Аарона перед вторым ковчегом — еще более величественным, чем тот, что находился на галерее, — и шептал молитву. Белый молитвенный платок — талит катан[3]— укрывал согбенные плечи, и кисти цицит[4]колыхались в такт движениям старика.

Аарон обвел комнату любопытным взглядом. На стене слева расположилась внушительная коллекция картин маслом. Каждая изображала сцену из Торы — от Моисея и древних иудеев до табернакля и утраченного храма. Справа тянулись книжные полки, плотно уставленные томами на иврите. Может, именно здесь хранились священные тексты и сосуды-гениза?[5]Аарон попытался представить, что его отец делал здесь по субботам. Молился? Изучал что-то?

Дедушка поднялся с подушечки для коленопреклонения, бережно свернул платок, убрал его в один из ящиков шкафа и повернулся к вошедшим. Старик мог бы показаться довольно грозным, если бы не спокойный взгляд удивительно синих глаз. Аарон невольно выпрямился и посмотрел прямо в лицо деда. Фамильное сходство было настолько явным, что мальчику на мгновение почудилось, будто он видит самого себя в старости. Под ермолкой, или кипой, пейсы деда, огибая уши, плотными кольцами спиралей вливались в седую бороду.

— Шаббат шалом, — поприветствовал их дедушка.

— Шаббат шалом, — ответил Аарон.

— Руки из карманов, мой мальчик, — велел дед.

Зардевшись, Аарон вытащил руки и опустил их по бокам.

— Вот так, — одобрительно проговорил старик, подойдя ближе. — Мы покрываем макушки, дабы продемонстрировать Господу свое смирение, когда Он глядит на нас сверху, но молимся мы Ему с помощью рук. Поэтому Он должен видеть их.

Указав наверх, дед подмигнул, и Аарону стало чуть полегче.

— Мордехай, — обратился он к отцу мальчика, не сводя глаз с внука. — Могу я попросить тебя оставить нас с мистером Аароном Коэном наедине?

— Конечно, — кивнул Мордехай.

Когда отец вышел, неслышно прикрыв дверь, что-то в комнате едва уловимо изменилось.

В напряженную тишину ворвался вой сирены пожарной машины на Кони-Айленд-авеню. Взгляд Аарона метнулся к окну — но сирена уже стихла.

— Ну что ж, Аарон, — начал дедушка, отвлекая его внимание от уличного шума. — Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, отец отвел меня к моему деду, чтобы тот поведал мне о великом наследии нашей семьи. Прежде всего, тебе понятно слово «наследие»?

Они разговаривали стоя, и не сразу Аарон заметил, что в комнате не было ни одного стула. Аарон кивнул, не вполне понимая, о чем идет речь.

— Именно для детей своих мы сохраняем историю нашей семьи, а выражаясь точнее, ее генеалогию. С годами ты узнаешь об этом много больше. И таким образом через каждого из нас Бог передает свой дар от поколения к поколению.

— Вы… о детях?

Аарон испугался, что это начало разговора о половом созревании. Неделю назад во время своего бар-мицва[6]он прочитал Тору и знал, что по еврейскому закону теперь считается мужчиной. Но сам себя таковым пока не ощущал.

— Не совсем, — негромко рассмеялся дедушка. — Хотя мы сможем отыскать Божий дар в твоем потомстве.

Аарон покраснел, борясь с желанием вновь сунуть руки в карманы. Лицо деда посуровело.

— Аарон, ты должен знать, что в наших предках есть нечто очень необычное. То, что делает нашу семью совсем не похожей на другие. Фактически можно отследить историю наших предков до человека, носящего такое же благородное имя, как у тебя. Видишь? Вот он, в белой мантии.

Дед показал на одну из картин.

На ней были изображены сцены Исхода: бородатый мужчина в белой мантии и церемониальном головном уборе приносил в жертву ягненка на величественном золотом алтаре. У Аарона замерло сердце при виде крови, вытекающей из перерезанного горла животного.

— Твой великий предок, Аарон, был очень достойным человеком. Он ведь знаком тебе по Торе?

Субботние беседы с отцом не прошли напрасно, и юноша уверенно ответил:

— Первый иудейский первосвященник, верховный жрец Иерусалимского храма… из рода Левия.[7]

Дедушка подошел к стене и остановился полюбоваться картиной, держа руки за спиной:

— Верно. И у Аарона был удивительный брат, которого родители отдали, чтобы защитить его.

— Моше, — подхватил Аарон. — Моисей.

Гордость сверкнула в глазах старика, он ободряюще кивнул внуку, чтобы тот продолжал.

— В Египте… — голос мальчика чуть дрожал от волнения, — фараон приказал убивать всех новорожденных младенцев мужского пола. И вот мать Моисея положила сына в корзину и пустила вниз по течению Нила. Дочь фараона, придя умыться к реке, нашла Моисея. Она взяла его на воспитание.

— И взрастила его при дворе фараона, — закончил дедушка. — Похвально. Ты также знаешь, что впоследствии Моисей и Аарон воссоединились. Почти тридцать три столетия назад Бог отправил Моисея освободить своего брата, семью и свой народ из неволи. Израильтянам удалось спастись от преследования египетского войска.

Старик указал на картину, изображавшую Моисея, с помощью посоха разделившего воды морские и затем обрушившего их на солдат, всадников и колесницы.

— После чего их еще ждали сорок лет испытаний и борьбы за наследственные земли, завещанные им Господом. Моисей был первым истинным мессией. Основателем новой нации. И наследие для Моисея было делом всей жизни.

— И мы — его родственники?

— Спустя тридцать три столетия кровь Левия течет в жилах моих, в жилах твоего отца…

— И в моих?

— И в твоих.

Аарон от изумления потерял дар речи.

— Твое наследие, Аарон, — это наше священническое наследие, которое мы обязаны хранить как зеницу ока.

Дед вытянул левую руку, сжал пальцы в кулак и потряс им, желая подчеркнуть важность своих слов.

— Но за долгие годы наша кровная линия не сохранила своей чистоты, как того хотел Бог.

— Диаспора?[8]

Дедушка кивнул.

— И не только она, — понизив голос, сказал старик и чуть помедлил. — Некоторые из наших предков были недостаточно внимательны по отношению к Господнему замыслу. Но, уверен, очень скоро настанет день, когда кровь наша вновь очистится. И как только это произойдет, наш народ свяжет себя с Богом новым обязательством — примет новый Его завет. После стольких страданий…

Он запнулся, вспомнив о пережитых им ужасах Аушвица, где было уничтожено более миллиона евреев.

— …Израиль ведет борьбу за единство нации, чтобы вновь обрести потерянные земли. Племена по-прежнему рассеяны. Порядка нет… Будущее туманно, и одному Богу известно, что нас ждет.

Несколькими днями ранее отец сказал Аарону, что ВВС Израиля нанесли превентивный бомбовый удар по египетским аэродромам. И сейчас Египет, Иордания и Сирия концентрируют свои войска вокруг израильских границ. Отец не перестает молиться с момента начала конфликта.

— Народ, который по-прежнему продолжает нарушать завет Господа…

Старик горестно простонал, опустив глаза в пол.

— Приступить к исполнению завета можно, лишь очистив нашу кровную линию. И только тогда Израиль возродится как феникс.

— Но как ее можно очистить?

Дедушка улыбнулся:

— Ты еще не готов к этому, мой честолюбивый внук. Но близится то время, когда ты узнаешь секреты, вверенные моему отцу, мне, моему сыну и…

Он легонько прижал два пальца к груди мальчика, где билось сердце.

— …и тебе. А покамест тебе предстоит еще многому научиться.

Старик махнул рукой в сторону книжных полок.

— В следующую субботнюю службу ты придешь сюда со своим отцом. Отныне нас трое. Три поколения.

Аарон улыбнулся. Дед потрепал внука по щеке.

— Постой-ка. — Старик поднял палец. — Я должен кое-что дать тебе.

Он подошел к шкафу со свитками, выдвинул самый маленький ящик и, крепко зажав что-то в руке, вернулся.

Глядя на сжатый кулак деда, Аарон, казалось, светился от нетерпения.

— Много-много веков наш род хранит талисман, символ наших славных предков. Вот смотри.

Дедушка раскрыл ладонь, и мальчик увидел круглый предмет, напоминающий серебряный доллар. Наклонившись разглядеть его получше, Аарон понял, что это вовсе не монета.

— Скажи-ка мне, что ты видишь на этом талисмане.

Реликвия и впрямь оказалась необычайной: оккультные изображения на ней шли вразрез с традициями еврейской иконографии.

— Рыбу, обвивающую… — бровь мальчика изогнулась, — вилку?

— Верно, только не рыба, а дельфин. И не вилка, а трезубец.

Видя замешательство на лице внука, старик твердым голосом проговорил:

— Ты ни с кем не должен говорить о том, чему тебя учат в этой комнате, за исключением того, кто обладает таким же талисманом. И ты должен пообещать мне, что никому не покажешь его. Даже своему лучшему другу по ешиве.[9]Ты понял меня?

— Понял, дедушка.

— Яшер коах!

«Мальчику, несомненно, понадобится воспитать в себе железную волю, — подумал старик. — Мир так быстро меняется…»

Он положил талисман в левую руку паренька и, сомкнув пальцы Аарона, заключил кулак внука в свои ладони.

— Береги его.

Холодный металлический диск больно впился во влажную от пота ладонь, заставив Аарона вздрогнуть.

— Итак, с этого момента, — объявил ему дедушка, — ты посвятишь свою жизнь защите и сбережению всего того, что символизирует этот талисман.

 

 

Рим, Италия

Наши дни

Спугнув стайку голубей, отец Мартин торопливым шагом обогнул обелиск Калигулы, тянущийся к серо-стальному небу из центра площади Святого Петра, будто исполинский кинжал. Была середина сентября, и если бы солнце вот уже третий день не пряталось за недвижимой пеленой плотных облаков, то по тени обелиска можно было бы определить, что сейчас начало шестого. Подняв глаза на базилику Святого Петра, Мартин увидел набожных паломников, стоявших в очереди на последнюю перед закрытием экскурсию.

«Их не спугнет даже тайфун», — подумал он.

Было промозгло и сыро — священник поплотнее запахнул плащ и прибавил шагу, чтобы не попасть под надвигающийся ливень.

В конце виа делла Консилиационе сквозь городской шум он услышал, как кто-то окликнул его:

— Отец Мартин!

Священник остановился и повернулся: размахивая на ходу рукой и разбрызгивая мелкие лужицы, к нему торопился мужчина. Среднего роста и сложения, лет тридцати с небольшим, а может, чуть за сорок, он ничем не отличался от большинства прохожих: чисто выбрит, темные волосы и глаза.

— Si? — откликнулся Мартин.

— Простите, что побеспокоил вас по дороге домой, — заговорил незнакомец, остановившись рядом.

На лацкане его плаща, чуть ниже белого воротничка священника, Мартин отметил заламинированный беджик служащего Ватикана. Лицо его было самым заурядным. Итальянец? Ливанец?

— Мы знакомы?

— Нет пока, — покачал головой мужчина.

— Чем могу служить, отец?..

— Фабрицио Орландо. — Он протянул правую руку.

Итальянец.

Пожимая руку, Мартин почувствовал, как груба кожа на ладони Орландо. Довольно необычно для духовного лица. Может, какое-то время он работал миссионером?

«Божественное призвание не всех усаживает за письменный стол», — напомнил себе Мартин.

— Я только что получил назначение в секретариат.

Почему же тогда ему не сообщили?

— Хорошо. Добро пожаловать в Ватикан.

— Gracie. Вы позволите немного пройтись с вами?

Подозрение мелькнуло в глазах Мартина.

— Пожалуйста.

Оба направились по тротуару мимо кафе и сувенирных магазинчиков.

— Мне сказали, вы были секретарем кардинала Антонио Сантелли?

— Верно.

Мартин прибавил шагу.

— Такое несчастье — смерть его преосвященства. Огромная потеря для Святого престола. — Фабрицио горестно поджал губы. — Он был мечтателем, провидцем…

Когда они дошли до оживленной пьяцца Пиа, Фабрицио пришлось говорить достаточно громко, чтобы перекрыть шум автобусов и скутеров.

— Очень многие видели в нем преемника Папы.

— Да-да…

Попытавшись ответить в тон неоправданно теплой тираде священника, Мартин споткнулся на полуслове, поскольку его личные воспоминания были отнюдь не такими лестными. Факт оставался фактом: несмотря на незапятнанную репутацию выдающегося заступника католической догмы, последний кардинал был беспощаден к своим подчиненным — настоящим извергом. Мартин предпочел склонить голову в молитве.

— Упокой Господь его душу. — Орландо повысил голос: мимо пронеслась «Веспа».

Молча они пересекли по пешеходному переходу оживленный перекресток и зашагали по булыжному тротуару мимо внешнего крепостного вала замка Святого Ангела.

— И все же — чем я могу быть полезен вам, отец? — возобновил разговор Мартин.

Священник вскинул подбородок:

— Да, к делу. — Быстрый взгляд вниз, на катящий воды Тибр, помог ему собраться с мыслями. — Секретариат обратился ко мне за помощью в связи с продолжающимся следствием по делу о смерти доктора Джованни Берсеи.

— Понятно… — Мартин внутренне напрягся.

Они свернули на мост Сент-Анжело.

Фабрицио сообщил о том, что в своем расследовании успехов пока не добился. Этим летом, в июне, кардинал Сантелли направил итальянского антрополога Джованни Берсеи для осуществления сверхсекретного внутреннего проекта Ватикана. Буквально несколько дней спустя Берсеи был найден мертвым в катакомбах под Вилла Торлониа. Там же, в пристройке, был найден труп престарелого экскурсовода. Вскрытие показало, что его смерть наступила из-за инъекции токсинов, приведшей к остановке сердца. Следствие, проведенное властями Рима, выявило состав преступления.

— Кстати, сам Сантелли, — заговорщически сообщил Орландо, — на другой день скончался в результате остановки сердца, вот только Святой престол не дал добро на проведение вскрытия.

Когда итальянец закончил свой рассказ, они уже дошли до квартала, где находилась квартира Мартина.

Несомненно, Орландо был прекрасно информирован. Но Мартина совершенно не радовала перспектива вновь испытать все «прелести» изматывающих допросов, продолжавшихся неделями после смерти кардинала.

— Полагаю, вам сообщили о том, что карабинеры закрыли дело?

Священник плотно сжал губы.

— Я провожу внутреннее расследование, — напомнил он.

Подойдя к узкому переулку, что вел прямо к его дому, Мартин остановился:

— Не сочтите, пожалуйста, за грубость, однако, на мой взгляд, нам лучше было бы поговорить об этом в рабочее время. После того как я получу на это разрешение секретариата.

Орландо выдавил успокаивающую улыбку.

— Понимаю…

— Рад был познакомиться с вами, отец Орландо, — кивнул Мартин.

— Взаимно.

Мартин сунул руки в карманы и свернул в переулок. Едва он собрался обойти коренастого курьера, выгружавшего коробки из урчавшего на холостом ходу фургончика, как вновь услышал голос священника и быстрые шаги по булыжнику древней мостовой.

— Отец Мартин!

Мартин остановился, устало ссутулившись. Прежде чем он обернулся к Орландо, тот успел обойти его и стать к нему лицом.

— Пожалуйста, еще секундочку…

— Слушаю вас.

Позже, как ни старался, Мартин не мог вспомнить, что же сказал ему Орландо. Взгляд священника вдруг стал ледяным, скользнул назад, затем вверх — на выходящие в переулок окна — и, наконец, за плечо Мартину — на курьера.

Внезапно две сильные руки ухватили Мартина за плащ, резко рванули и, развернув, швырнули в распахнутый кузов фургончика.

«Господи, что это?!»

Резкий удар по коленям бросил его на холодный металлический пол.

— Aiuto![10]— крикнул он в надежде, что хоть кто-то услышит. — Aiu…

 

 

Курьер мгновенно откликнулся на его призыв — метнулся в фургон и прижал широченную ладонь ко рту и носу Мартина. За ним следом внутрь вскочил Орландо и резко задвинул раздвижную дверь. Краешком глаза Мартин успел заметить лысый череп и четкий контур профиля третьего соучастника, сгорбившегося за рулем.

Машина рванула с места, колеса глухо застучали по мостовой.

Полные ужаса глаза Мартина встретились с пугающе спокойным взглядом курьера. Отчаянно пытаясь глотнуть воздуха из-под ладони, он почувствовал запах лука-порея и базилика. Курьер сел на него верхом и держал мощной хваткой, давая понять, что о сопротивлении и помышлять не стоит.

— Сейчас отпущу, и потолкуем. Рыпнешься или заорешь — он тебя пристрелит.

Свободной рукой верзила показал на человека, сидевшего на корточках у глухих, без стекол, задних дверей. Тот держал черный пистолет, направленный Мартину в голову.

С отчаянием в глазах Мартин двинул головой вверх и вниз. Курьер отнял ладонь от его лица и уселся напротив, скрестив мощные руки на согнутом колене.

Мартина едва не вырвало, когда он судорожно глотнул воздуха.

— Сядьте, отец, — велел ему Орландо, махнув пистолетом.

Мартин отдышался и сел, привалившись спиной к стальному борту. Машина резко притормозила и повернула направо. Булыжная мостовая сменилась гладким асфальтом.

— Чего вы хотите?

— У нас к вам несколько вопросов. Нужны кое-какие подробности смерти Берсеи.

— Я ведь уже говорил… Я ответил на все вопросы карабинерам. Я…

— Дело в том, что за несколько часов до того, как отправиться в катакомбы, — перебил его итальянец, — Берсеи пообщался с карабинерами…

Произношение злоумышленника вдруг заметно изменилось — в его речи стал угадываться акцент явно не итальянского происхождения. Да и беспристрастная манера, с которой этот человек говорил об итальянских силовых структурах, дала возможность Мартину сделать вывод, что он не имел отношения ни к одной из них.

— Он оставил сообщение детективу Перарди о том, что обладает информацией о причастности Рима к похищению артефакта из Иерусалима. А буквально через несколько дней артефакт чудесным образом возвращается в Израиль в упаковочном ящике, на котором пунктом отправления обозначен Рим.

— Так это… — Бровь Мартина изогнулась. — Вы имеете в виду каменный ларец?

Он вспомнил сюжет в выпуске телевизионных новостей Си-эн-эн.

— Оссуарий, — поправил его «священник». — Ящик с костями.

«Ящик с костями?»

Машина свернула еще раз, и Мартина качнуло из стороны в сторону, когда водитель резко прибавил газу, набирая скорость. Куда его везут? Сбитый с толку и расстроенный, Мартин покачал головой и сказал:

— А я-то здесь при чем?

— Терпение, отец. Доктор Берсеи в тех катакомбах был убит. И несколько свидетелей видели подозрительного мужчину, вскоре после того покидавшего Вилла Торлониа.

— Тогда почему бы вам не попробовать отыскать его?

Курьер подался вперед, замахнувшись огромным кулаком, и Мартин вздрогнул. Орландо вытянул руку придержать громилу. Тот уселся обратно — на его челюстях играли желваки.

— А мы нашли его, отец Мартин, на отшибе, в сельской местности, с пулей в голове.

Мартин поежился.

«Священник» запустил руку в нагрудный карман, вытянул фотографию и протянул Мартину:

— Узнаете?

Он увидел белое, как у призрака, лицо и остекленевшие глаза. Череп над правым ухом был расколот — багровое месиво плоти и костей на фоне каталки из нержавеющей стали. Тем не менее, лицо было узнаваемо. Подняв глаза, Мартин понял, что выдал себя, — бандит явно обрадовался. Он выхватил у Мартина снимок и сам взглянул на него.

— Власти Израиля также полагают, что этот человек причастен к июньскому похищению на Храмовой горе в Иерусалиме.

Мартин не смог припомнить, говорилось ли вообще об этом в каких-либо новостях.

Фотография отправилась обратно в карман.

— По милости этого человека погибло много ни в чем неповинных людей. Солдат. Полицейских… А сейчас очень прошу вас крепко подумать и назвать мне его имя.

Перед лицом Мартина маячило дуло пистолета, а ему вспомнилось первое впечатление от встречи с наемником. Какой смысл покрывать его? В конце концов, единственной ниточкой, связывавшей этого человека с Ватиканом, был последний кардинал Сантелли.

— Сальваторе Конте.

Курьер вытащил из кармана блокнот и ручку, уточнил имя по буквам и быстро записал.

Орландо еще раз вгляделся в снимок.

— А теперь давайте увяжем факты, отец. Сальваторе Конте похитил оссуарий из Храмовой горы и привез его в Рим. Он же имел отношение к гибели Джованни Берсеи, нанятого Ватиканом для участия в некоем внутреннем проекте. Удивительное совпадение — в проекте по изучению загадочного оссуария, о котором Ватикан якобы не имеет понятия.

Мартин смотрел в пол. Откуда он все это знает? Сразу после смерти компьютер Сантелли, архив и личные вещи забрали в секретариат. Можно только догадываться, что некая секретная информация могла быть уничтожена либо тщательно скрыта в архиве секретариата. Итальянским властям известно, что Ватикан никогда не слышал о человеке по имени Сальваторе Конте, а Джованни Берсеи всего лишь выступал в роли консультанта по реставрационным работам, проводившимся в помещении отдела христианского искусства музеев Ватикана.

— Посмотрите-ка на меня, отец, — велел Орландо.

Священник повиновался.

— Тело Берсеи нашли на дне шахты, на нем живого места не было. А труп Сальваторе Конте — далеко за городом, на виноградниках. Все это в течение нескольких дней после кражи в Иерусалиме. Нетрудно заметить четкую ассоциацию с Ватиканом. И как это частенько бывало в прошлом, Ватикан с его — как бы поточнее выразиться? — безошибочными и надежными связями убедил карабинеров не принимать во внимание эти факты. Нас, однако, этим не купишь.

— Кого — вас?

Бандит самодовольно усмехнулся, прежде чем продолжить допрос.

— Большинство этих формальностей нас не интересует. За исключением одной детали. Так что у меня к вам всего лишь единственная просьба, отец.

Мартин тяжело сглотнул.

— Какая?

Орландо подался к нему и, понизив голос, проговорил:

— Оссуарий вернули пустым. Вы должны сказать мне, что случилось с его содержимым.

— Содержимым?

Бандит покачал головой, взвел курок «глока» и прижал ствол ко лбу Мартина.

Священник зажмурился и инстинктивно попытался отвернуться. Холодный ствол больно врезался в кожу.

— Я не… Я не понимаю, о чем вы!

— Кости, отец Мартин. В оссуарии был скелет. Где кости?

Он еще сильнее прижал дуло ко лбу священника.

Поначалу Мартин даже опешил. Кости? Мысль о том, что его похитили с этой целью, казалась просто нелепой. Стволом пистолета священника резко толкнули назад, и он больно ударился затылком о стену фургона.

— Отец Мартин! — рявкнул мужчина. — Вы что, не слушаете меня? Доктор Берсеи был судебным антропологом. Судебные антропологи не занимаются изучением картин или скульптур. Они изучают кости.

— Я не знаю! Клянусь!

Мужчина достал из кармана вторую фотографию.

— Ну-ка, взгляните хорошенько.

Он протянул снимок священнику.

Мартина била дрожь. Глаза его широко раскрылись, когда он увидел на фотографии семью: симпатичная пара лет сорока, мальчик-подросток и его сестра чуть постарше.

— Кровь любимых проложит кратчайший путь к истине. Ваша сестра очень красива. И дочь ее так похожа на маму, а вот сын — весь в папу.

— Храни вас Бог, — с презрением ответил Мартин.

— Страховочка, отец. Помогите нам, и я гарантирую, что их жизни будут сохранены. Итак, еще разок… Где кости?

Священник почувствовал кислый привкус во рту, и конечности невольно задрожали.

— Я говорю правду. Я не знаю!

Недолгая пауза: похититель изучал выражение глаз и язык тела священника.

— Хорошо. Тогда кто знает?

Мартин принялся лихорадочно вспоминать события. По распоряжению кардинала Сантелли он в июне организовал визит доктора Берсеи в музеи Ватикана на предмет исследования и установления подлинности некоего «ценного приобретения». В связи с этим были подписаны конфиденциальные соглашения. Однако Сантелли никогда не открывал Мартину, что это был за артефакт. Может, оссуарий? Кости? Кстати, был приглашен еще один ученый. Генетик из Америки. Вот только имени припомнить ему не удалось.

И все же существовал человек, у которого, по убеждению Мартина, были ответы на вопросы этих людей. Не отрывая полного ужаса взгляда от фотографии, Мартин назвал его имя.

 

 

Кумран, Израиль

Амит Мицраки, плотный израильтянин с эспаньолкой, вышел из-под тента синей палатки с оборудованием группы, мрачно вглядываясь в почти отвесный утес из песчаника. Примерно на его середине долговязый двадцатилетний израильтянин в альпинистской «сбруе» спускался по тросу. Рядом со студентом свисал ящичек с колесами, напоминающий высокотехнологичную газонокосилку.

— Есть что? — крикнул Амит.

Эхо разнесло по ущелью его густой баритон.

Студент поставил ногу на скальный выступ и подтянулся поближе к георадару. Прижавшись лицом к его жидкокристаллическому экрану, он сосчитал до трех и проверил радарограмму. Нулевые ондуляции.[11]

— Пока ничего!

Амит, уже почти свыкшийся с такими ответами, тем не менее не удержался и чертыхнулся шепотом. Затем сделал бесполезное движение, пытаясь отмахнуться от крошечных пустынных мошек, роящихся перед лицом.

— Пойдем до самого низа? — донесся сверху вопрос студента.

Вот-вот, до самого низа. В точности как и карьера Амита в случае, если в ближайшее время они ничего не обнаружат. Уже скоро два года, как в Кумране ведутся раскопки, но находки их группы трудно назвать серьезными: мелкие глиняные черепки от хасмонейских масляных ламп и амфор, клишированные римские монеты, захоронение первого века с остатками скелета мужчины — почти все то же, что и прежде находили в этих местах.

— Давай донизу, — велел Амит. — Прервись перед следующим разрезом. И не забывай пить воду. Не хватало мне, чтоб тебя хватил тепловой удар.

Парень снял с «многоцелевого» пояса флягу с водой и поднял ее в шутливом жесте произносящего тост.

— Mazel tov![12]— проворчал Амит. — Давай работай.

Он стянул авиаторские солнцезащитные очки и вытер носовым платком пот со лба. Даже в сентябре зной Иудейской пустыни был безжалостным и порой просто сводил с ума. Но Амит не собирался сдаваться Кумрану. В конце концов, терпение и решительность первостепенны для каждого археолога, достойного долота и кисти.

С другой стороны, спонсоры проекта живут совсем по другим часам и с каждым месяцем все решительнее сокращают расходы.

Наблюдая за тем, как студент пристегивал к поясу флягу, затем приспускал радар на два метра для следующего сканирования, он вдруг почувствовал, что с удовольствием поменялся бы с ним местами. А вдруг неопытный паренек что-то пропустил, неверно истолковав радарограммы? Однако сорокадвухлетний Амит с его заметно раздавшейся фигурой не очень-то любил карабкаться по скалам: особые хлопоты ему доставляла страховочная «сбруя», больно сдавливавшая мужское достоинство. Такие вот худосочные лучше приспособлены к археологии. Поэтому Амит подходил к решению вопросов прагматично: возлагать, вменять и поручать.

Сердито глянув на скалу — коварную соблазнительницу, отбившую у него все иные стремления, — он проворчал:

— Хватит ломаться. Давай поделись хоть чем-нибудь.

Именно нынешний проект стал причиной недавней катастрофы в личной жизни Амита — развода со второй женой Сарой. Что ж, по крайней мере, на этот раз никто не манипулировал детьми: в последнем браке их не было.

Через секунду издалека до него донесся крик:

— Профессор! Профессор!

Амит повернулся и заметил гибкую фигурку, двигающуюся через узкое ущелье с удивительным проворством, — Ариэл, самое свежее пополнение его команды. Добежав до него, девушка остановилась рядом.

— Что стряслось?

Указательным пальцем Ариэл сдвинула очки, сползшие едва не на самый кончик хорошенького носика, и, ловя ртом воздух в паузах между словами, выпалила:

— В туннеле… Мы… Радар что-то зацепил… За стеной…

— Давай-ка по порядку, — попытался успокоить ее Амит.

Молодые специалисты, как правило, бурно реагировали на малейший всплеск на экране радара, а девятнадцатилетняя Ариэл была самой молоденькой.

— Что именно вы увидели?

Он с трудом сдерживался, чтобы голос не выдал волнения.

— Гиперболические прогибы… глубокие!

Чтение радарограммы было скорее сродни искусству, чем науке, и с ее интерпретацией следовало быть предельно внимательным.

— Насколько глубокие?

— Глубокие!

Амит расправил плечи и выпятил широкую грудь под мокрой насквозь футболкой. Морщины на его прокопченных солнцем щеках стали резче.

«Так, спокойно, — велел он себе. — Может, ложная тревога».

Георадар был весьма эффективен при сканировании сухого песчаника, но при работе с влажным результаты могли оказаться спорными: чрезмерная влажность препятствовала проникновению волн диапазона УКВ. Глубокие прогибы предполагали наличие в почве существенных пустот.

Втянув сквозь зубы воздух, девушка продолжила:

— А еще эта стена — она не каменная… То есть не совсем каменная. Мы начали соскребать глину…

— Что?

— Да знаю, знаю. — Она подняла ладони, словно укрощая льва. — Мы собирались позвать вас, но сначала решили убедиться, что… В общем, мы там кое-что нашли. Кирпичи.

Спину Амита будто обдало холодом.

— Пошли, покажешь. Скорей.

В последнее время Амит не нагружал свое тело ничем более обременительным, чем быстрая ходьба, и сейчас казался себе носорогом на «бегущей дорожке». Но, шагая за Ариэл, почувствовал в своей походке легкость и плавность, чего не ощущал с тех самых пор, когда уходил от обстрела в Газе более двадцати лет назад. Будучи тогда сереном,[13]или командиром роты, он легко мог бы сделать военную карьеру в вооруженных силах Израиля, однако к тому времени был уже сыт по горло «вязкой» политикой Израиля в отношении оккупированных палестинских территорий. Так что Амит нацелился на иную профессию: поступил в Тель-Авивский университет и в итоге поменял эполеты с тремя оливковыми ветвями на диплом доктора философии библейской археологии.

В ста ярдах от палатки Ариэл завела его в прохладную тень ущелья. Чуть впереди разлом сужался, углубляясь над утесом, где зимние ливневые паводки устремлялись к сапфировой голубизне Мертвого моря. Девушка остановилась над самым обрывом в футе от высокой лестницы, приставленной под углом к вертикальной скале.

Тяжело дыша, Амит глянул вверх на зев пещеры — до нее было добрых четыре метра.

Он перенесся мыслями на месяц назад, когда GPR отметила,[14]что эта подповерхностная аномалия замурована почти двухметровым слоем образования из каменных обломков, глины и алеврита.[15]

Десять дней ушло на то, чтобы расчистить его, каждая унция почвы просеивалась через сито в надежде обнаружить хотя бы мельчайшие остатки артефактов. Не нашли ничего. То, что лежало за завалом, по сути, не являлось пещерой как таковой, скорее, туннелем, под острым углом, поднимающимся в недра утеса.

Ариэл первая стала подниматься по лестнице — легко и проворно. Взобравшись наверх, она подтянулась на руках к темному отверстию.

Набрав полную грудь воздуха, Амит крепко ухватился за боковины лестницы мясистыми ладонями. Сердце учащенно забилось. Не сводя глаз с пещеры, он осторожно полез вверх, алюминиевые ступеньки поскрипывали под его весом. Почувствовав вдруг свою уязвимость — это случалось с ним всякий раз, когда ноги отрывались от земли, — Амит поборол желание взглянуть вниз.

«Вперед, вперед. Держи перед глазами приз».

Наверху он ухватился за каменный край отверстия и, подтянувшись, ввалился внутрь.

— Показывай.

— Это там… в самом конце, — махнула Ариэл.

Подхватив с земли фонарь, она включила его и коротенькими шажками направилась вверх по узкому проходу.

Амит двинулся за ней следом, чуть пригнувшись и поворачивая корпус, чтобы не задевать головой и плечами низкий потолок и стены узкого прохода. В считаные секунды проникавший снаружи слабый свет проглотила тьма. Воздух подземелья охлаждал влажную шею, и благоухание минералов щекотало ноздри. Он называл этот запах библейским ароматом.

В нескольких метрах впереди темноту разрезал свет ламп. Амит услышал гулкие голоса и сухой звук сгребаемого в кучу гравия. Затем до него донеслось: «вшик-вшик-вшик» — звук щетки, счищающей пыль с камня.

— Немедленно прекратить!

Его крик подхватило эхо и прокатило по туннелю.

Ариэл от неожиданности вздрогнула и ударилась головой о потолок. Она остановилась, коснулась ладонью макушки и поднесла руку у свету.

— Ерунда, отделаешься шишкой, — сказал Амит, заметив, что крови нет.

Покачав головой, Ариэл продолжила подъем. Звуки работ прекратились, и стало слышно невнятное бормотание и тихие смешки.

Туннель достиг высшей точки подъема и пошел горизонтально, впадая в широкую пустоту. Амит выпрямился — до потолка оставался запас в полметра. Его глаза в ярком свете двух осветительных стоек тотчас отыскали расчищенный участок у дальней стены пещеры.

«Примерно с квадратный метр», — прикинул он.

Рядом, с лопатами и инструментами, молча стояли еще три студента, выглядевшие так, словно их вызвали к ректору «на ковер».

Тяжело дыша, археолог подошел ближе.

— Да сколько ж раз, — раздраженно заговорил он, — вам повторять, какая ответственность…

Но слова замерли на языке, когда взгляду представилось удивительное зрелище. Шагнув вперед и упав на колени, он прижался лбом к аккуратной кладке угловых кирпичей, так заботливо расчищенных студентами. Будто споткнувшись, сердце пропустило удар. Ранее Амит приписывал создание этого помещения матери-природе, поскольку приборы на его внутренних поверхностях не зарегистрировали следов инструментов. Теперь это допущение придется не принимать в расчет.

— Бог ты мой… — выдохнул он.

 

 

Радарограмма сильно отличается от снимка поляроидом. Но, занявшись изучением бурных ондуляций на частотной диаграмме GPR, Амит пришел к выводу, что юная Ариэл права. Прогибы были определенно глубокими. Он откатил георадар от кирпичей и в задумчивости побарабанил кончиками пальцев по губам.

— Что вы об этом думаете, профессор? — наконец подала голос Ариэл.

Лихорадочно соображая, Амит несколько секунд не отрываясь смотрел на кирпичную кладку, прежде чем ответить.

— Стена эта не очень толстая. Пожалуй, меньше полуметра.

Он прислонил масштабную линейку и долото к кирпичам и сделал несколько снимков своим верным цифровым «Никоном». Дважды просмотрев снимки на дисплее аппарата, он остался доволен. Повернувшись к девушке, Амит сказал:

— Мне нужна подробная схема этого помещения, с лазерными промерами по всем измерениям.

— Я могу составить ее, — ответила она.

— А я знаю, что можете.

Эта девчушка была не только блестящей студенткой академии, она к тому же отлично рисовала — в полевых работах качество в высшей степени полезное, и именно поэтому ее кандидатуру отобрали в его команду.

— Снимите, пожалуйста, еще и на видео, освещения здесь вполне достаточно.

Просияв, Ариэл быстро кивнула.

— А вы, тем временем, займитесь кирпичами, — обратился Амит к остальным. — Вытащим их и посмотрим, что они там намеревались спрятать.

«Они» — студенты тотчас поняли — это ессеи, отшельническая иудейская секта, жившая в этих горах со второго века до нашей эры два столетия, пока в 68 году нашей эры их не истребили римляне. Изначально ессеи селились на побережье Мертвого моря в грубых, из глиняных кирпичей, жилищах. Внутри было спальное помещение, трапезная и резервуар для ритуального омовения, так называемый микве.[16]Доминирующим строением в поселении являлся длинный зал, уставленный чертежными столами — скрипторий,[17]— где тщательно переписывались многочисленные копии иудейской Библии, Танах, а также апокрифические тексты. Ессеи были переписчиками, библиотекарями и хранителями свитков Мертвого моря.[18]

— Думаете, мы найдем свитки, профессор?

Раздраженный небрежностью вопроса, Амит повернулся к девятнадцатилетнему галилеянину по имени Эли, смотревшему на него во все глаза; копну черных кудрей паренька венчала украшенная яркой вышивкой ермолка. Левое веко Амита задергалось, когда он возбужденно ответил:

— Все может быть…

Часом позже, когда Амит чуть сдвинул кирпич, отмаркированный биркой «С027», он увидел черную пустоту, открывшуюся за последним слоем кладки. Широко улыбнувшись, он осторожно передал кирпич Эли, и тот заложил его в основание нового столбика на полу.

Амит протянул ленту рулетки по верху отверстия внутрь тайника. Радарограмма не наврала.

— Полметра.

— Обалдеть, — присвистнул Эли, потирая руки и заглядывая в отверстие.

— Учет ведете?

— Ага, каждый кирпичик, — заверил он Амита, схватив папку с зажимом и записав «С027» на инвентаризационном бланке.

Взяв фонарик, Амит направил луч в отверстие и поводил им из стороны в сторону и вверх-вниз. Луч облизал пару метров сплошных стен и потолка — еще один проход? — прежде чем был проглочен темнотой более просторной пустоты. Второе помещение?

Амит поднялся с хрустом в коленях.

— Давайте-ка расчистим весь проход, — велел он стажерам.

 

 

Спустя еще два часа под строгим контролем Амита древняя стена была полностью разобрана.

Он вновь опустился на колени на то же самое место.

— Посмотрим…

Пригнувшись, Амит направил луч фонаря в пролом, одновременно стараясь не вдыхать спертый воздух, вытекающий из бреши. Он осмотрел идущий вверх узкий проход, начинающийся сразу за брешью, и провел пальцами по рубцам, оставленным на камнях зубилом. Дело рук человека — никаких сомнений. Прикосновение к плечу заставило его обернуться. Ариэл протягивала ему зажигалку «Зиппо» в серебряном корпусе.

— Кислород проверить, — пояснила она.

— А, верно.

Амит взял зажигалку. Она, видно, заметила, что он оставил свой «навороченный» кислородный датчик в палатке. Так что придется довольствоваться более примитивным методом. Со звонким и негромким «тиньг!» отщелкнув крышку, он протянул руку с «Зиппо» в брешь и остро почувствовал запах бутана. Огонек горел уверенно. То, что надо.

— Приступим!

С фонарем в левой руке и «Зиппо» в правой Амит довольно быстро прополз до конца прохода и там на мгновение остановился в нерешительности. Перед ним было просторное помещение.

Вытянув шею, он лучом фонаря описал широкие дуги в густой тьме. Свет таял в пространстве, не достигая стен угловой комнаты, высеченной в недрах скалы. Помещение казалось абсолютно пустым. И в то же время «библейский запах» был здесь явно ощутим.

Выбравшись из прохода, Амит поднялся и закрутил головой. Хотя съежившийся язычок «Зиппо» свидетельствовал о сомнительном качестве воздуха, археолог не собирался покидать помещение. Он давно не ощущал в душе такого подъема. Вбирая воздух поверхностными вдохами, Амит пошел вперед, внимательно оглядывая симметричные стены и потолок.

«Десятиметровый куб, — прикинул он, — поверхности все глухие, ровные. С чего это ессеи замуровали пустой бокс?»

— Ну, расскажи мне… — пробормотал он.

В это самое мгновение под подошвами своих «Доктор Мартенс» он ощутил неровность в центре пола — настолько незначительную, что легко мог не заметить ее. Затем вдруг почва под ногами как будто чуть сдвинулась под его весом. Амит направил луч вниз, опустился на колени и убрал зажигалку в карман. Он провел пальцами по слою пыли, укрывавшему пол, и нащупал кромку. Наклонившись, Амит осторожно сдул пыль, обнажив плотный шов, образовывавший прямой угол. Постепенно перед ним предстал внушительный прямоугольник, врезанный в пол.

Каменная плита?

Амит тщетно попытался подсунуть толстые пальцы в шов под плиту. Вскочив на ноги, он подошел к отверстию прохода, присел на корточки и позвал Ариэл.

— Принесите инструменты… И монтировку. Да, и освещение прихватите. Живо!

— Уже бегу, — откликнулась она.

Как только стажеры примчались с оборудованием, Амит велел им расставить аккумуляторные прожекторы на стойках вокруг центра помещения. На мгновение он залюбовался возбужденными лицами ребят и их неподдельным волнением. Это напомнило ему первые раскопки на студенческой практике в Массаде.[19]

Вставив монтировку в стык, Амит сказал Эли сделать то же самое с противоположной стороны плиты и обратил внимание, что долговязый парень был в эту минуту как комок нервов.

— На счет «три», — сказал он.

Эли кивнул.

— Раз, два…

Первая попытка не удалась, но плита чуть сдвинулась. Со второй Амиту прищемили пальцы, когда он преждевременно подсунул их под плиту, — кожу чуть ободрало, а сам он, не удержавшись, ойкнул по-девчоночьи. С третьего раза они приподняли камень настолько, что Ариэл смогла просунуть лом в щель, а Амит ухватил как следует плиту за край и сдвинул ее в сторону.

Затаив дыхание, археолог встал на колени у края: в темноту приоткрытого ими провала уходили высеченные из камня ступени.

— Ну вот, кое-что вырисовывается…

Ариэл тут же вручила ему фонарь, вновь взяла в руки видеокамеру и замурлыкала мотивчик из «Индианы Джонса».

Студенты засмеялись, и Амит тоже позволил себе усмехнуться, когда щелкнул кнопкой фонаря и пустил луч вниз. Он насчитал двенадцать ступеней.

— Так. Сейчас посмотрим, что у нас там.

«Вот он, определяющий момент поисков», — подумал он, поднялся, опустил левую ногу на первую высеченную ступеньку и уверенно стал спускаться.

Здесь израильтянину тоже было тесно: пришлось сгибаться и идти боком меж вырубленных стен. Луч фонаря скакал по рубцам, оставленным на скале долотом.

Когда римские легионы прокатились по Кумрану, они сожгли поселение, а его обитателей вырезали. И хотя нападение было, по сути, внезапным, ессеям удалось спрятать наиболее ценные свитки в этих пустынных горах, ставших «мемориальными капсулами», сохранившими их наследие. Но ни в одной из пещер Кумрана не было таких подземных комнат. И с какой целью так тщательно замуровали эту?

«Чем таким здесь могли заниматься ессеи?» — гадал археолог.

Кровь Амита наполнилась адреналином, когда он преодолел последние три ступени. Он намеренно закрыл глаза и, досчитав до трех, поднял фонарь на уровень груди.

От увиденного у него перехватило дыхание.

 

 

Белфаст, Ирландия

Минуло почти три месяца с тех пор, как отец Патрик Донован взял в Ватикане творческий отпуск и вернулся в квартал своего детства в Белфасте. Не проходило и дня, чтобы он не думал о событиях, послуживших причиной его столь спешного отъезда.

И неудивительно.

В минувшем июне он представил государственному секретарю Ватикана кардиналу Антонио Сантелли подлинную рукопись первого века нашей эры, содержавшую документальный рассказ свидетеля пастырства Христа, его распятия и тайного захоронения под Храмовой горой в Иерусалиме. Дабы упредить открытие бренных останков Иисуса Христа израильскими инженерами, которых направили изучать структурную целостность горы, кардинал нанял профессионального вора Сальваторе Конте, чтобы тот изъял реликвию «силовыми методами». Конте со своей командой наемников в этом преуспел, устроив перестрелку, в которой погибли тринадцать израильских солдат и полицейских.

Конте удалось благополучно переправить «трофей» в Ватикан, где Донован организовал конфиденциальную проверку подлинности, пригласив двух выдающихся ученых: итальянского судебного антрополога доктора Джованни Берсеи и американского генетика доктора Шарлотту Хеннеси.

Открытия ученых были ошеломляющими.

По завершении проекта кардинал Сантелли приказал Конте уничтожить все следы реликвии и тех, кто исследовал ее. Доктора Берсеи Конте убил в катакомбах, ловко обставив все как несчастный случай, но Шарлотте Хеннеси удалось бежать из Ватикана, прежде чем наемник добрался до нее. Когда Донован вместе с убийцей отправились на машине в сельскую местность Италии, чтобы уничтожить оссуарий, кости и реликты, Конте проболтался, что Шарлотта приговорена и не спасется даже в Штатах. В результате жестокой схватки с Конте Доновану все же удалось застрелить его.

Конечно же, после всего случившегося он был рад вернуться домой.

Здесь ему было хорошо: знакомая сырость, напитывающая прохладой воздух, плотное одеяло серых облаков, скрывшее от взгляда покатые вершины Кейвхилла, стальные волны реки Лаган.

Но радость возвращения домой была сладостно-горькой.

Доновану рассказали, что после добровольного разоружения Ирландской республиканской армии в 2005 году последние из его бывших одноклассников вместе с семьями снялись с насиженных мест в поисках лучшей жизни в больших городах — Дублине, Лондоне, Нью-Йорке. Еще он узнал, что в 2001-м его лучший друг Шин был заключен в тюрьму Лисбурна «Магаберри». Такой судьбы Донован сам едва избежал в юности.

Донован вместе с больным отцом Джеймсом, которому уже стукнуло восемьдесят один год, переехал в перестроенный дом с двумя спальнями, стоящий в ряду таких же стандартных домиков на Крумлин-роуд. Новое жилище находилось на том самом месте, где прежде стоял дом его детства, сожженный дотла бунтовавшими унионистами в 1969 году.

Почти все свое время Патрик тратил на то, что присматривал за милой старомодной закусочной отца, названной «Донован». Он проводил здесь много часов, как и в детстве: готовил сдачу у кассы, варил свежий кофе, смазывал маслом булочки, раскладывал газеты и пополнял холодильные прилавки. Рутина приносила ощущение душевного покоя и расслабленной теплоты.

Когда-то сладкоречивый постоянный клиент по имени Майкл воспользовался наивностью пятнадцатилетнего Патрика Донована и завербовал его в Ирландскую республиканскую армию курьером. Перед тем как восемнадцатилетний Донован поступил в семинарию, отец решил переименовать свое заведение в «Донован и сын». Ему, конечно, не хотелось терять такого помощника в бизнесе, но, прознав о том, как опасно манипулировал Майкл его единственным сыном, решил, подобно библейскому Аврааму, что лучше уж отдать своего отпрыска на службу Господу.

Целый месяц ушел у Донована на то, чтобы толком войти в курс дела: научиться «прокатывать» кредитки, управляться с современными кофеварками, вести дела с новым поколением торговцев. Первые две недели, сидя за прилавком, его наставлял папа — с лица старика не сходила улыбка под резиновыми трубками, тянущимися из ноздрей вниз к портативному резервуару с кислородом. Затем состояние отца резко ухудшилось, и он уже не выходил из дома. Так что Доновану пришлось целыми днями хозяйничать в закусочной, а спокойные тихие вечера играть в карты с отцом, потягивая виски, болтая о политике и о том, что днем происходило в лавке.

О событиях в Ватикане они не говорили никогда. Донован просто объяснил, что ему необходимо некоторое время, чтобы кое-что уладить.

В середине августа десятилетняя битва пожилого человека с эмфиземой окончилась. На отпевание в церковь Святого креста пришли немногочисленные соседи, старые приятели и десятки постоянных покупателей. Донован похоронил отца на кладбище Миллтаун рядом с его верной женой Клэр, почившей десять лет назад.

С той поры Доновану стало казаться, будто вместе с отцом он похоронил свое недавнее прошлое.

Так было до сегодняшнего дня.

 

Закусочная пустовала, когда незадолго до полудня вошли двое мужчин и уселись в конце стойки, поближе к двери.

Донован сложил «Эри пост» и направился поздороваться с посетителями. Он сразу обратил внимание, что они не местные. Скорее всего, туристы. Один был среднего роста и телосложения, второй же — высокий и мощный.

— Dia duit, — сказал Донован на гэльском[20]и быстро добавил: — Тор о’ the morn.[21]

Хотя двенадцать лет в Ватикане приглушили его ирландский акцент, Белфаст развязал ему язык, сделав речь менее сдержанной.

— Кофейку, парни?

— Кофейку б не помешало, — откликнулся тот, что помельче.

— Сейчас сделаем.

Донован схватил две чашки и поставил на стойку. Пока он снимал кофейник с конфорки, двое как по команде скинули намокшие плащи. Повернувшись к ним, он увидел, что на каждом была черная рубашка с белым квадратиком, прикрывающим пуговицу воротника. Священники.

Наполнив кружки, Донован спросил себя, знакомо ли ему плоское лицо того, что помельче, но ответа не нашел. Акцент, конечно, тоже был не местным.

— Сливки, сахар?

— Нет, спасибо, Патрик.

Здоровяк же просто помотал головой.

— Slainte,[22]— дружески кивнув, сказал Донован, бросив еще один взгляд на его воротничок. — Прошу прощения…

Он отошел на пару шагов вернуть кофейник на конфорку.

— …А мы знакомы?

— Нет, — ответил тот, что помельче.

Он мелкими глотками потягивал кофе, пар тянулся к его темным глазам.

— Но мы прибыли сюда по поручению Святого престола.

И Орландо представил своего коллегу как отца Петра Квятковски.

— Ясно, — проговорил Донован.

— Отыскать вас было непросто, — сказал он, немного приукрасив правду.

В результате процедуры отслеживания паспорта выяснилось, что Донован появился на территории Северной Ирландии седьмого июля. И хотя кредитными карточками Патрик не пользовался, они легко почерпнули необходимую информацию из документов публичного характера: недавнего некролога о смерти его отца и записей о передаче собственности умершего.

Донован пристально смотрел на Орландо.

— Вы как-то очень уж поспешно отбыли после… ммм… внезапной кончины кардинала Сантелли.

— Причины моего отъезда — мое дело, — строго ответил Донован, схватил тряпку и принялся полировать стойку. — Давайте-ка лучше сразу о вашем деле, отец.

— Что ж, тогда не будем терять время.

Сжав кружку сильными жилистыми пальцами, Орландо сделал большой глоток кофе.

— Нас проинформировали о вашем сотрудничестве с доктором Джованни Берсеи… в его исследовании оссуария в Ватиканском музее.

Священник выждал, наблюдая за реакцией ирландца. Однако по лицу Патрика ничего прочесть было нельзя.

— Уверен, вы с большим удовлетворением воспримете известие о том, что карабинеры закрыли дело о внезапной смерти доктора Берсеи.

«Отец Мартин уж точно закрыл дело», — отметил про себя Донован, с тревогой наблюдая, как священник достает из кармана фотографию.

— Уверен, вы узнаете этого человека, хотя он на этом снимке бледноват… — сказал Орландо, выкладывая на стойку фотографию Сальваторе Конте в морге.

Когда Донован осторожно шагнул ближе и посмотрел на снимок, Орландо уловил реакцию: едва заметное движение челюсти, чуть дрогнувшие веки. Он невозмутимо выложил перед Донованом факты его сопричастности: оссуарий, гибель Берсеи в катакомбах, «своевременная» кончина Сантелли, убийство Конте.

— И все это буквально в течение нескольких дней после нашумевшего похищения в Иерусалиме.

— Боюсь, единственный, у кого найдутся для вас ответы, — заговорил Донован, — это кардинал Сантелли. Но, как вы уже сказали, ответы эти он унес с собой в могилу.

Отойдя назад к кофеварке, он быстро прошелся тряпкой по ее хромированным частям.

— Его преосвященство ценит вашу преданность, Патрик. В наши намерения вовсе не входит предъявление вам обвинений.

— Что же тогда входит в ваши намерения? — с ноткой вызова поинтересовался Донован.

Лицо Орландо напряглось:

— Прежде всего нам необходимо выяснить, с какой целью оссуарий доставили на территорию Ватикана, а также местонахождение реликвий, которые предположительно находились в оссуарии.

— Эту информацию запросил кардинал Лунгеро?

Не отводя прямого взгляда, Орландо долю секунды помедлил.

— Совершенно верно.

Донован медленно положил тряпку. Имя он произнес наугад — кого-то в Ватикане звали Лунгеро, но уж точно не было там такого кардинала.

— Какие именно реликвии его интересовали? — спросил он; ирландский акцент был сейчас особенно заметен.

— Вам лучше других известно, что оссуарий представляет собой ларец с костями. Само собой разумеется, и в искомом находились кости. А также другие реликвии.

«С какой стати наемников вдруг заинтересовали кости?» — гадал Донован.

Если эти люди не представители Ватикана — кто тогда их прислал? А может, они были пособниками Конте в Иерусалиме и не успели получить свою долю до его гибели?

— Не уверен, что смогу быть вам полезен. Разве только…

— Что?

Он покачал головой:

— Перед отъездом из Ватикана от меня потребовали подписать договор о конфиденциальности. И я не обязан…

— Подобные соглашения — обычная процедура для сотрудников Святого престола, выезжающих за пределы Ватикана.

Второй прокол. Перед отъездом Донован не подписывал никаких соглашений. Факт оставался фактом: в папском престоле все еще пребывали в неведении о том, что на самом деле произошло, и расследований предпочли не проводить. Третьего прокола, по идее, не будет.

В это мгновение входная дверь отворилась, и вошедший человек в заляпанном грязью желтом комбинезоне приветливо воскликнул:

— Патрик, дружище!

Донован выпрямился и изобразил улыбку:

— Conas ta tu,[23]Кевин?

— Эх… — ответил вошедший, устало пожав плечами.

Тяжело шагая к стойке, он глянул на священников.

— С утречком, отцы.

Его ухмылка обнажила пожелтевшие от табака кривые зубы.

— С добрым утром, — сухо обронил коротышка и проследил взглядом за тем, как человек добрел до последнего стула в дальнем конце стойки.

— Минутку, пожалуйста, — извинился Донован и направился к клиенту.

Орландо весь обратился в слух. Человек в комбинезоне выразительно жестикулировал руками, рассказывая, скорее всего, о делах мирских — утреннем копании канавы. Наконец он сделал заказ Доновану. Довольно невнятно, зато очень громко. Сам разговор, однако, происходил на гэльском.

— О чем он говорит? — украдкой спросил Квятковски.

— Без понятия. — Орландо чуть слышно выругался.

Если бы Донован искал убежище в любой другой стране ЕС или где-нибудь на Ближнем Востоке, он, возможно, легко бы расшифровал местный диалект, а то и научился бы читать по губам.

И тут Донован скользнул за дверь, будто выполняя заказ клиента.

Реакция Квятковски была мгновенной — он едва было не соскочил со стула, но Орландо ухватил его за руку.

— Погоди секунду.

Секунды таяли. Донован не появлялся.

— О небеса! Что ж такого вы ему заказали, сын мой? — с наигранным сарказмом спросил у работяги Орландо.

— Кофе, как и вы, отец, — ответил грязнуля, вновь улыбнувшись. — Если он хорош для вашей души, то уж мою точно согреет.

От этих слов оба резко оттолкнули свои стулья.

Глаза работяги расширились, когда он увидел, что священники направляются к нему. Особенно впечатлял тот, что был выше ростом, — просто гигант. Кевин съежился и проговорил:

— Да ладно, я могу обойтись и чайком, если это вас утешит!

Но двое, не обращая на него никакого внимания, пронеслись мимо, обогнули угол стойки и скрылись за дверью.

 

 

Орландо не составило больших трудов понять, что помещение задней комнаты использовали как кладовую: она была наполнена сухими продуктами, консервами и стеклотарой. У стены высился огромный камерный холодильник[24]— дверь его была распахнута.

— Проверь, — велел Орландо.

Квятковски, сделав три шага, сунул в холодильник голову. Пол и полки были заставлены упаковками молока и яиц, ящиками содовой и пива, стеллажи — сырами, маслом и фасованными мясными продуктами. Донована не было.

— Здесь нет.

В этот момент оба услышали приглушенный массивной железной дверью звук заведенного мотора.

Выскочив из кладовки, Донован хотел было подпереть чем-нибудь дверь, но передумал: узенький проулок, на который она выходила, перегораживал здоровенный несдвигаемый «дампстер».[25]

Оседлав мотоцикл, он сунул ключ в замок зажигания. Шлем остался в заднем бардачке. В момент, когда он выкрутил рукоятку газа, дверь за его спиной распахнулась.

Непрогретый двухцилиндровый двигатель кашлянул, мотоцикл взвизгнул резиной и рванул вперед. Мельком глянув через плечо, Донован успел заметить одетых священниками мужчин, выбежавших в проулок, — у обоих в руках были пистолеты.

Донован устремил взгляд на просвет впереди: пятьдесят метров голых кирпичных стен слева и справа.

Отличная мишень — можно стрелять не целясь.

Пригнувшись к бензобаку, он максимально выкрутил газ и пустил машину зигзагами, петляя на ходу и стараясь изо всех сил избежать заносов на сыром после дождя асфальте. Первая пуля прошла впереди низом, отрикошетив от стены. Вторая пробила выхлопную трубу, отчего мотоцикл оглушительно взревел. Эти люди умели стрелять. Но похоже, в него самого не целились. Значит, по колесам?

В панике Донован за долю секунды успел выправить машину, задним колесом попавшую в выбоину. «Кавасаки» дернулся и резко ушел к стене именно в то мгновение, когда третья пуля, едва не зацепив голень Патрика, звонко отскочила от хромированного блока двигателя. Еще пять метров. Он сжал ручки тормозов и юзом вылетел на проезжую часть, накренив тело вправо, чтобы заложить крутой вираж. «Кавасаки» зацепил бампер проходящего мимо грузовика, водитель которого бешено надавил на кнопку клаксона.

Мотоцикл стремительно заскользил к противоположному поребрику, вынудив Донована резко выпрямить левую ногу, чтобы не сбить старушку, выгуливавшую пуделя. Хриплый рев пробитого глушителя перекрыл ее брань, когда Патрик, выровняв наконец машину, дал полный газ и рванулся вперед.

 

 

Иерусалим, Израиль

Спускаясь по крутым ступеням из еврейского квартала Старого города, раввин Аарон Коэн вглядывался в укрепления комплекса Храмовой горы. Они покрывали тридцать пять акров вершины горы Мориа — искусственной террасы с прямоугольником сохранившихся мощных стен, парапетов и крепостных валов. Вторая платформа, поменьше, поднималась из центра Храмовой горы и служила основанием храма, господствовавшего над этим местом с конца семнадцатого века, — искусно отделанного здания с массивным золотым куполом, возвышающимся над восьмиугольным цоколем из мрамора и красочными арабскими изразцами.

«Купол скалы» — третья по значимости исламская святыня.

Лишь только взгляд Коэна нашел храм и глаза ослепил яркий блик купола, он съежился от отвращения. Раввин пробормотал молитву, чтобы подавить неискоренимые эмоции, волной поднимающиеся в нем каждый раз, когда он думал о великом иудейском храме, некогда украшавшем самую священную горную вершину в мире. Чувство потери и глубокого оскорбления поднималось в его душе.

Закончив спуск, он подошел к блокпосту перед Вестерн-Уолл-плаза. Здесь, как всегда, предстояло пройти через металлодетектор. Отступив в сторону, он поднял вверх руки. Молодой израильский солдат в оливкового цвета форме и берете, с переброшенным через плечо «узи» поднялся со стула и покачал головой. Достав из сумки зонд, он поздоровался:

— Шалом, равви.

— Шалом, Яков.

Солдат вяло прошелся ручным зондом металлодетектора по рукам, ногам и туловищу хасида. Как всегда, прибор выдал тонкий писк у левого бедра и голени. Вздохнув, солдат на всякий случай осторожно провел рукой по бедру, чтобы убедиться, что там ничего нет.

— Никак не избавиться от этой штуки, равви? — с вежливой улыбкой спросил он, поворачиваясь назад к своему стулу.

— Если избавлюсь, ходить не смогу, — покачал головой Коэн. — Так что привыкайте.

Засевшая глубоко шрапнель была напоминанием о взрывах на иерусалимском рынке Махане Йехуда, в результате которых погибли шестнадцать человек. Десятки людей, включая Коэна, оказавшегося буквально в нескольких метрах от шахида-самоубийцы, были ранены. Несмотря на четыре хирургические операции и пять месяцев в медицинском центре Хадасса, гвозди и металлические шарики остались в тех местах, где их удаление грозило параличом. Почти два года после взрыва Аарон ходил с палочкой.

Обычно перед прохождением металлодетекторов Коэн предъявлял медицинский бедж. Но сейчас этого не требовалось: здесь все очень хорошо его знали. За прошедшие двадцать с лишним лет уроженец Бруклина пятидесятитрехлетний хареди[26]стал одним из преданных сторонников самых влиятельных религиозных и политических движений Израиля, стойким сторонником ультраортодоксального иудаизма. Он ратовал за возвращение в Сион и официальное принятие Халаха (еврейских законов Торы) как принципа управления общественной жизнью. В молодости Коэн отслужил два срока в левой Национальной религиозной партии кнессета, и его кредо было: «Земля Израиля для людей Израиля по законам Торы Израиля». В самых престижных израильских иешивах бурно приветствовались его учения. Иудейские и светские израильтяне пророчили его в претенденты на пост главного раввина.

— Хорошего вам дня, — пожелал солдат.

Прощаясь, Коэн коснулся кончиками пальцев широкополой шляпы и зашагал на выход, чуть прихрамывая. Белые кисточки молитвенного шарфа, надетого под черным жилетом, покачивались в такт его торопливой походке, и легкий ветер играл прядями длинной черной бороды и плотно завитыми пейсами.

Широкая улица вела к открытой секции сохранившейся Западной стены Храмовой горы — пятьдесят семь метров в длину и девятнадцать в высоту — Котелю.[27]Обычно место это полнится евреями, распевающими молитвы, раздирающими одежды и оплакивающими разрушение храма, недаром оно называется Стеной Плача. А туристы здесь просовывают в тончайшие щели между громадными каменными блоками стены царя Ирода записки «на счастье».

Но в последний месяц картина наблюдается совсем иная.

Улицу зигзагами перечеркнули баррикады. Экскаваторы с «обратной лопатой» вываливали каменные обломки на самосвалы, подъезжающие за Навозные ворота, где прежде располагалась стоянка туристических автобусов. Величайшая святыня иудаизма выглядела сейчас как стройплощадка.

Коэн направился на север к высокому арочному входу в туннель Западной стены, части подземной сети древних дорог, резервуаров и водоводов, проложенных глубоко под зданиями мусульманского квартала вдоль западного основания Храмовой горы. До его недавнего закрытия туристы могли пройти пешком по подземному коридору прямо до ступеней, поднимающихся к выходу на виа Долороса у подножия северо-западного угла Храмовой горы. Археологический феномен.

«Но что более важно, — подумал Коэн, — это прямой доступ в Иерусалим первого века».

Раввин поздоровался с полудюжиной солдат АОИ,[28]стоявших кружком и праздно болтавших. Он настоял на усилении мер безопасности, прежде чем дать свое согласие на курирование деликатного и сверхсекретного проекта, проводящегося здесь. От мусульман-фанатиков поступили угрозы терактов, и он был уверен — не последние.

Прохлада внутри несла облегчение. Высоко над головой изгибалась арка Уилсона — все, что осталось от величественного моста первого столетия, соединявшего Верхний город с внутренними дворами Храмовой горы. Вереница сообщающихся сводчатых помещений образовывала просторный зал, обычно использовавшийся как синагога. Близ того места, где лишь четыре недели назад стояла арка Торы, Коэну пришлось маневрировать меж груд известняковых кирпичей и куч цемента. По железной лестнице он спустился на следующий уровень туннеля.

И тотчас оказался во власти эмоций, всегда охватывающих его в этом таинственном месте — вратах, ведущих в древний мир, о чем в секретной комнате бруклинского дома так много рассказывал ему дед.

Сменив свою зайен[29]на ярко-желтую защитную каску, раввин вошел в просторную подземную комнату — Большой зал. Обычно здесь туристам рассказывали о том, как в первом веке римскими и египетскими архитекторами под руководством архитектора-мечтателя царя Ирода Великого создавалась Храмовая гора.

Коэн остановился у массивных скошенных Иродовых блоков, формировавших основание горы, — один из них был крупнейшим камнем Израиля и весил более шестисот тонн.

Осветительные люстры заливали светом рабочих, которые на верхнем ярусе строительных лесов заделывали глубокие трещины четырех высоченных соединяющихся сводов. Во многих местах зияли большие проломы — там, где вывалились целые секции сводов тринадцатого века до нашей эры.

Землетрясение, вызвавшее эти разрушения, произошло почти шесть недель назад. Оно явилось частью Божьего плана, не сомневался Коэн. Еще одно подтверждение того, что пророчество сбывается.

Взгляд его упал на расположенные ярусами места для сидения. Они находились в дальней части зала перед миниатюрным макетом горы с храмом, обнесенным стенами, на вершине. Так выглядела Храмовая гора приблизительно в 70 году нашей эры. Сейчас макет был раздавлен тремя огромными обломками скалы. Удивительное дело: туристы, оказавшиеся здесь в момент землетрясения, ничуть не пострадали.

— Доброе утро, равви! — крикнул ему рабочий, перекрывая грохот молотковых перфораторов.

Коэн помахал ему.

Масштабы землетрясения силой 5,3 балла, произошедшего в восточно-африканской зоне разломов и прокатившегося через Мертвое море далее на восток, бледнеют в сравнении с землетрясением 1927 года силой в 6,3 балла. Эпицентр подземных толчков находился в 15 милях к северу от Иерихона. Тогда погибло более двухсот человек. Однако Старый город Иерусалима, построенный преимущественно из древнего неукрепленного известняка, возводился на «слоеном пироге» многовековых развалин и перестроек. Вот почему удар сейсмических волн оказался таким страшным.

Политические последствия землетрясения тоже были впечатляющими.

Непрекращающиеся уже более десяти лет земляные работы были источником нескончаемых распрей между израильтянами и мусульманами из-за права контроля над Храмовой горой, самой желанной религиозной землей на планете. И односторонняя реставрация, проводящаяся здесь, вызвала мощный протест всех мусульманских группировок: ВАКФа, Хамаса, ООП…[30]

Коэн еще раз горестно взглянул на своды: над ними располагался жилой сектор мусульманского квартала.

Мусульмане возвели каменные своды, чтобы поднять свои жилища до уровня эспланады Храмовой горы и таким образом облегчить доступ к мечетям. За минувшие столетия туннельные пустоты наполнились грязью и обломками, и это придало устойчивости расположенным наверху строениям. Начатые Израилем земляные работы якобы угрожали целостности верхних строений. Мусульмане и палестинцы хотели засвидетельствовать масштаб разрушений, утверждая, что волнения и гибель людей, ознаменовавшие открытие туннеля в 1996 году, не пойдут ни в какое сравнение с насилием, которое может спровоцировать реставрация.

Коэн проследовал к временной двери с надписью красной краской «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Он набрал шифр, протиснулся внутрь и закрыл за собой дверь.

Отлитые из цемента колонны тянулись параллельно голой стене, формируя узкий коридор, по верху которого перекрещивались стальные стабилизирующие балки. Пол шел под заметным уклоном вверх.

Коэн торопливо миновал коридор и несколько ступеней наверх, ведущих приблизительно к центру Западной стены Храмовой горы. Потолок здесь взмывал высоко вверх, и камни основания горы сменялись массивным арочным проходом шестиметровой высоты — воротами Уоррена, обнаруженными британским археологом Чарльзом Уорреном в 1867 году.

Вскоре после того, как в двенадцатом веке Саладдин вновь захватил Иерусалим, этот проход к нижней части платформы Храмовой горы был замурован. Но сейчас в его центре зияла внушительная брешь, из которой лился свет.

Раввин опустился на корточки и заглянул внутрь: там кипела работа по расчистке завала. Несмотря на то что униформа этих рабочих и тех, кто трудился в главном зале, была одинаковой, нанимали их не израильтяне. Это были люди одной из многочисленных бригад Коэна.

Он не удержался и улыбнулся, отметив про себя, как существенно им удалось углубиться под гору.

Но даже здесь, глубоко под эспланадой Храмовой горы, Коэна беспокоило, что оглушительный грохот отбойных молотков могут услышать наверху. Эти тайные раскопки проводились в непосредственной близости от Большого зала, и он был уверен, что шумы будет легко спутать с аналогичными звуками проводимых в зале реставрационных работ.

Вибрация в нагрудном кармане заставила Коэна вздрогнуть. Он вытянул мобильный телефон и проверил на дисплее номер звонившего: внутренняя линия Музея Рокфеллера. К счастью, израильские рабочие установили ретрансляторы вдоль туннеля, чтобы сделать мобильную связь более устойчивой. Распахнув телефон, он громко проговорил:

— Погоди секундочку.

Раввин поднялся и отошел от арки чуть дальше в туннель.

— Да, слушаю, что случилось? — наконец спросил он.

Сквозь треск помех Аарон вслушивался в голос человека на том конце линии, который рассказывал о замечательном открытии в Кумране.

— А он… подлинный? — спросил Коэн, пальцы его чуть дрожали.

Звонивший ответил, что надеется.

— Кто его нашел?

Ответ заставил дрожь в руке усилиться.

— Кому Мицраки поручил транспортировку?

Этот ответ тоже не понравился Коэну.

— Буду там через час.

 

 

Долина Джезрил, Израиль

Добравшись до вершины земляного кургана, которую венчали руины укреплений, Амит остановил свой лендровер и спрыгнул на пыльную дорогу. Он немного постоял, любуясь простором долины Джезрил. Ее пышная растительность волнами колыхалась вокруг холма на несколько километров, омывая поднимающиеся вдали покатые спины гор. Ничем не приметная на вид равнина в давние времена была ареной бесчисленных сражений, когда древние царства боролись за этот оживленный перекресток торговых путей между Востоком и Средиземноморьем.

На протяжении столетий курган оставался важнейшим стратегическим оплотом. Его зловещее название проистекает от древнееврейского «хар Мегиддо», или курган Мегиддо.

Армагеддон. В Откровении — центр апокалипсического поединка между силами добра и зла.

Великое множество царей Старого Завета владели Армагеддоном, и среди них — Соломон и Иосия.[31]Каждый из них оставил свой след где-то на вершине Мегиддо, а видимое ныне основание кургана — всего лишь наружный слой, укрывающий более двадцати сменявших друг друга древних поселений.

Попетляв по лабиринту древнего фундамента, Амит остановился в тени куртины благоухающих пальм и заглянул вниз, в глубокий, аккуратно выкопанный экскаватором ров, обозначенный по кромке желтыми флажками. Там небольшая группа археологов сосредоточенно работала лопатками и кисточками, снимая один микрослой за другим.

Взгляд Амита сразу же отметил кокетливую розовую широкополую шляпу: на дне на четвереньках стояла Джулия Леру, известный всему миру египтолог. Именно след египетских фараонов привел ее сюда, а точнее, Тутмоса III, припомнил он. Во время недавних раскопок был обнаружен бесценный клад реликвий, оставшихся после оккупации этих земель фараоном в конце пятнадцатого века до нашей эры, и буквально на следующий же день Джулия прилетела из Каира и работает здесь уже почти четыре месяца.

— Эй, Жюли, до Китая еще не докопали?

Не прекращая очищать от пыли едва показавшийся из земли сферический артефакт, женщина откликнулась с милым французским акцентом:

— Мсье Амит? Это вы?

— Единственный и неповторимый.

— Вот черт!

Опустив кисточку, она встала и подняла на него взгляд, щуря светло-голубые глаза от солнца, бившего прямо в лицо.

Всякий раз при виде Жюли сердце Амита замирало. Трое детей и сорок три года мало изменили ее подтянутую, стройную фигуру. Лицо ее — с широко расставленными глазами, дерзкое и вызывающе юное — не отличалось особой красотой. Но внутренний свет, которым оно лучилось, просто завораживал Амита. Ему казалось странным видеть ее такой довольной собой и счастливой, ведь супружеский опыт Жюли имел поразительное сходство с его собственным, различаясь лишь числом попыток: она только один раз сменила мужа, но неудачно. И в итоге археологические тайны заменили ей семейный очаг.

— А вы почему без лопаты?

«Подкол», оценить который в состоянии только археолог. Жюли считала лопаты кощунством, орудием, достойным лишь нетерпеливых и непочтительных. Он пожал плечами, усмехнувшись по-мальчишески.

— Похоже, забыл…

— Какая жалость. Может, спуститесь, и я поучу вас кое-чему?

Она показала на длинную алюминиевую лестницу, прислоненную к краю рва.

 

— И что же привело вас в Армагеддон? — спросила Жюли.

Помогая ей очистить от пыли артефакт, Амит смог наконец разглядеть округлый предмет. Это был глиняный сосуд, покрытый иероглифами. Совпадение позабавило его.

— Не поверите — Египет.

Его ответ пришелся Жюли по душе.

— Да ладно вам, — обольстительно проговорила она.

Он быстро глянул через плечо на ее подопечных — никого, похоже, их разговор не интересовал.

— В частности, иероглиф.

— А-а… Видать, боги предвидели ваш визит в святая святых, — поддразнила она Амита, не отрывая взгляда от сосуда. — С ней, пожалуйста, поаккуратней, — попросила она, показав на амфору, — а то она расслаивается.

Улыбнувшись, Амит стал работать более бережно.

— Иероглиф, говорите. И, небось, прихватили его с собой?

Жюли с облегчением выпрямилась, не поднимаясь с колен.

Амит кивнул.

— Тогда давайте взглянем на него, — сказала она.

Амит отложил кисточку, полез в карман жилета и, достав распечатку снимка, протянул Жюли.

 

 

— Видите ли, я нашел эту гравировку, и…

Он показал пальцем, понимая, что изображение говорило само за себя.

Жюли прикусила губу и резко склонила голову набок, изучая снимок.

— Достаточно отчетливый. — Она сложила бумажку и вернула ему с насмешливой улыбкой.

— И?

Амит убрал снимок в карман.

— А почему вы не сказали мне, что ездили в Египет?

— Я не ездил.

— О, — смутилась она. — Просто подумала, что такой вот снимок можно было сделать только там.

— А что означает этот иероглиф?

— Так обозначался ном.

Ном — провинция в Древнем Египте.

— Хотите, чтоб я молил вас произнести название?

— Нет, но это ваше желание мне по душе. А сейчас помолчите, дайте подумать.

Поведение Джулии все же привлекло внимание ее студентки-практикантки: симпатичная девушка поймала взгляд Амита, улыбнулась и сочувствующе покачала головой.

Жюли сощурилась, в уголках глаз собрались легкие паутинки морщинок.

— Ну, так. Это, пожалуй, самый знаменитый из сорока двух номенов Древнего Египта, и сегодня от него осталось только имя. Хотя место, которое ему приписывают, не соответствует истинному расположению.

Она выжидательно взглянула на Амита и поняла, что израильтянин все еще нуждается в ее помощи.

— Подсказка: «Книга мертвых», Атум,[32]Гор, Ра…

— Гелиополис?

— Parfait![33]— воскликнула она, хлопнув его по коленке. — Да, легендарный Город Солнца.

Амит обменялся победоносным взглядом со студенткой, а та продемонстрировала свою солидарность поднятыми вверх большими пальцами рук. Ненадолго задумавшись, археолог попытался понять, по какой причине мог попасть этот иероглиф в компанию на первый взгляд не имеющих к нему никакого отношения находок, откопанных им в Кумране.

— Что-то не так? — поинтересовалась Жюли.

— Нет-нет… Пустяки. — Словно очнувшись, Амит отбросил эти мысли. — Я знал, что с таким вопросом мог обратиться только к вам. Самому-то пришлось бы часами копаться в книгах.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась она. — Может, поделитесь, о чем речь?

— С удовольствием бы, Жюли, однако эту тему я не волен обсуждать, — мягко ответил он, показав глазами на ее группу, работавшую рядом.

— О-о-о… Тайны!

Ее брови взлетели и опустились, и она ткнула жестким указательным пальцем в его объемистый живот, заставив Амита рассмеяться.

— Вы же знаете, я всегда рада помочь вам. Если вы откопали этот знак здесь, в Израиле, никто лучше меня не растолкует его смысл. Так почему бы вам не показать мне свою находку? — с вызовом спросила она.

Интересно, насколько дерзкой может быть эта женщина? Амит нахмурился и покачал головой.

— Не уверен, что готов…

— Джезза! — оборвала его Жюли, позвав студента.

— Да, — откликнулся парень.

— Вместо меня тут до конца дня управишься?

— Конечно.

— Отлично. — Она вновь повернулась к Амиту. — Значит, договорились.

Вскочив на ноги, она схватила полотенце и вытерла руки.

Поднимаясь, он застонал.

Она сунула полотенце ему и поставила ногу на ступеньку лестницы.

— Вперед!

 

 

Феникс, Аризона, США

Не успела Шарлотта Хеннеси вновь окунуться в данные геноскана, как пришел второй вызов голосовой почты. Решительно отложив отчеты, она развернула кожаное кресло и бросила взгляд за огромные, от пола до потолка, окна своего шикарного офиса, занимавшего угол шестнадцатого этажа. «БиоМедикал солюшнз» не поскупился на головной офис компании: оборудованная по последнему слову техники генетическая лаборатория, заново отремонтированные офисы и гротообразный, отделанный панелями красного дерева конференц-зал. Времена были славные — ВМС стремительно разрасталась, как пожар большой силы. И Шарлотта была вторым лицом в компании — исполнительным вице-президентом генетических исследований.

А принимая во внимание, что она недавно избежала рака костей, дела шли лучше не пожелаешь.

Там, за окнами, раскинулся город, а вдали над ним маячили зазубренные вершины гор Феникс. Безмятежность чистого, без пятнышка, синего неба дарила душе покой. Даже сейчас Шарлотте все еще приходилось напоминать себе о ценности простых радостей жизни. Престижная должность и биржевой опцион[34]казались скоротечными новшествами, которые ассоциировались у нее с запахом новенького автомобиля. Она будто заново заключила договор об аренде права на жизнь. Произошедшая с ней личностная трансформация оставила неизгладимые впечатления, которыми она страстно желала поделиться со всем миром.

Шарлотта потерла глаза и развернулась к монитору компьютера, на который бок о бок были выведены два изображения.

— Бессмыслица… — пробормотала она.

Слева — схема кариотипа помеченных флуоресцентным маркером двадцати четырех пар хромосом. Справа, в сущности, то же самое, за исключением маркировки последней пары: XX вместо XY.[35]И ошибки здесь не было.

Образец XX был взят из ядра клетки ее собственной крови.

Образцу XY насчитывалось две тысячи лет. Они получили его из костей скелета, найденного в оссуарии, который она изучала в рамках секретного проекта в Ватиканском музее в июне. Мужчина. Его личность?.. От предположения ее по-прежнему бросало в дрожь.

Однако истинное различие — аберрация — было очевидным на обоих изображениях. Все дело в паре хромосом, помеченной номером 23. Нити ДНК были нормальной червеобразной формы, но в них не просматривались сжатые кольца спиралей. Более глубокое изучение выявило почему: гены 23-й пары не были структурированы в плотно переплетенные нити. Под микроскопом их структура напоминала… леденец? Вдобавок к этой генетической аномалии выяснилось, что нуклеиновые основания — гуанин, цитозин, аденин и тимин, найденные во всех хромосомах, — в номере 23 отсутствовали. А это, в свою очередь, вело к другому удивительному открытию: проведенное ранее кодирование нуклеинового основания, сделанное Шарлоттой и ее шефом Эваном Олдричем, просто дублировало «хромосому 23», или просто «23».

И «23-й» действовал, как суперорганическая наномашина,[36]перестраивая и записывая поврежденные клетки в остающийся набор хромосом, то есть занимаясь синтезом, постичь который Шарлотта пока была не в состоянии. Если его внедрить в организм — например, в организм ничего не подозревающей женщины, генетика тридцати с небольшим, больной раком костей, — он устремлялся по кровотоку, словно вирус, чтобы исправить поврежденное во всем теле кодирование.

Ей все еще не верилось, что у Эвана хватило мужества ввести «23-й» в ее организм. Ведь он знал, что это может убить ее. К тому же Эван был не из тех, кто полагается на волю случая. Эван заметил аномалию во время рутинного генного сканирования образца древней косточки, которую она прислала ему несколько месяцев назад, и понял, на что наткнулся. Просто тогда он был не в состоянии в точности объяснить это.

Когда в июне они возвратились из Рима, эту работу Олдрич поручил ей.

Пока что поиск ответов принес Шарлотте еще более сложные вопросы. Откуда взялась эта «двадцать третья»? Каким вообще образом она могла оказаться у человека, жившего две тысячи лет назад? Хромосома, которая избирательно смогла уничтожить несчетные столетия неблагоприятной генетической мутации? Это была беспрецедентная эпигенетическая загадка.

Шарлотта откинулась на спинку кресла и вздохнула.

Ей не давал покоя параметр «происхождение неизвестно». Серьезные исследователи давно наложили табу на эту тему, потому что размышления об этом уводили за пределы логического научного мышления. Непреодолимая сложность?

«Перестань думать об этом», — велела она себе.

Но перестать не удавалось. «Теория разумного начала»?[37]Если в ее анализе будет даже малейший намек на креационизм, с карьерой можно будет распрощаться навсегда.

«Давай, — увещевала она себя. — Ты можешь найти ответ. Ты можешь!»

Но даже если бы она и могла — как насчет коммерческого аспекта исследования? Это же станет ящиком Пандоры для медицины. Искоренение всех до единого заболеваний вызовет устрашающие последствия, например полный коллапс лечебно-промышленного комплекса.

— Так, теперь переведи дух, — пробормотала она.

— И за меня тоже, — донеслось от двери.

Шарлотта повернулась. На пороге стоял Эван, одетый так, как будто только что сошел с рекламного стенда. В темно-синем двубортном костюме от Армани, изящном сиренево-голубом в белую полоску галстуке, он являл собой самый серьезный корпоративный образ, принятый, правда, не по собственной воле, а по настоянию совета директоров. Она же по-прежнему предпочитала находиться на работе в обычном белом лабораторном халате, надетом поверх брючного костюма от «Энн Тейлор Лофт», купленного с сорокапроцентной скидкой.

— Ну как у тебя? — Он привалился плечом к дверному косяку.

— Сам знаешь. Все ломаю голову, как мы умудрились затолкать земной рай в пробирку, — ответила Шарлотта с нескрываемым сарказмом.

— Ты так говоришь, будто мы совершили нечто дурное.

Она пожала плечами.

Эван кивнул на монитор:

— Образец все так же стабилен?

— Да. Уровни ферментов в норме, итоговая сумма кровяных телец безупречна, ни единого следа раковых клеток. Ремиссия.

— Значит, все хорошо.

— Да, я не жалуюсь, — улыбнулась она. — По-прежнему считаешь, что мы должны помалкивать об этом?

Эван медленно и решительно кивнул.

— Поспешишь — людей насмешишь. Это маленькое чудо уже помогло компании модернизировать наши генные секвенсоры.[38]И теперь эти волчата могут учуять едва ли не каждое известное заболевание.

«Еще мягко сказано», — подумала она.

Бета-тестирование геноиндексатора ведущими исследователями-генетиками страны привело к объективно-беспристрастным восторженным рецензиям в самых престижных промышленно-отраслевых журналах и разворошило, как муравейник, весь рынок здравоохранения — от фармацевтических компаний до биотехнологических фирм и бессчетного количества клиник. Со всех уголков планеты на БМС обрушился шквал заказов, даря Эвану самую желанную дилемму исполнительного директора предприятия: как не отстать от производства и роста. Он без конца проводил встречи с готовыми рискнуть капиталистами на предмет финансирования мировой экспансии БМС. На Уолл-стрит уже вовсю шептались о «новой „Майкрософт“». Отсюда и этот шикарный костюм.

«Как же все переменилось буквально за несколько месяцев!» — подумала Шарлотта.

— Утверждать, что найдена панацея, конечно, рановато, — сказал Эван. — Учитывая, что даже мой лучший исследователь не может толком объяснить, что это такое.

Он сложил на груди руки, ожидая ее протеста.

— Даже так? — Она подавила соблазн вступить в полемику.

— Не исключена вероятность побочных эффектов, — пожав плечами, напомнил он.

— Например? У меня вырастет борода? — язвительно усмехнулась Шарлотта.

Олдрич рассмеялся.

— Нам надо всего лишь набраться терпения.

Улыбка растаяла на ее губах. Теми же самыми словами он недавно говорил об их отношениях. Понять это было можно: серьезные корпоративные обязанности теперь отбирали все ого время и энергию. Вот только проблема в том, что в дальнейшем вряд ли что изменится.

Догадавшись, о чем она сейчас думает, Эван сменил тему.

— Я собирался в «Старбакс» выпить кофе. Хочешь, привезу тебе твоего любимого кофе латте?

Она фыркнула:

— Свою дозу кофеина на сегодня я уже превысила, хотя… почему бы и нет? Только не «мидиум».

— Хорошо.

Он было повернулся уходить, но помедлил, решив чуть приободрить ее.

— Помни, Шарлотта, мы знаем, что Земля не плоская, а Солнце — в центре нашей Солнечной системы. Ответ здесь, — он показал на монитор, — ты найдешь его.

Подмигнув, он вышел в коридор.

Сквозь стену из прозрачного стекла она смотрела, как Олдрич шагнул в лифт.

— Вот только я не Коперник, — пробурчала Шарлотта, когда сомкнувшиеся двери лифта скрыли Эвана.

Не успела она развернуться с креслом к монитору, как на столе ожил телефон. Она нажала кнопку громкой связи.

— Бэ-эм-эс, отдел генетических исследований.

— Док, это Лу.

Шарлотта тотчас узнала характерный бруклинский говорок охранника. Густой низкий голос гармонично дополнял его мощную фигуру.

— Привет, Лу. Что случилось?

— Секундочку…

Из динамика она услышала его тяжелые шаги, затем закрылась дверь и отсекла отдаленный шум голосов. До ее слуха донеслись скрип обивки кресла и пыхтение устраивающегося на нем Лу.

— Прошу прощения. Пришлось идти в офис, чтобы переговорить с вами. В общем, тут у нас внизу парень какой-то — у ресепшн. Спрашивает вас. Я ему, мол, вы здесь больше не работаете. Сто раз повторил.

Шарлотта резко выпрямилась в кресле.

После того как она рассказала Олдричу обо всем случившемся в Ватикане: как тот бандит Конте гнался за ней буквально до самых ворот, — они решили, что лучше будет убрать ее имя из списка сотрудников компании. Для соблюдения большей анонимности Олдрич изъял всю служебную информацию о Шарлотте. Ей даже сменили номера мобильного и домашнего телефонов.

— Но он такой баран упертый… Ох, простите мой французский, — продолжил Лу. — В общем, отказывается покинуть помещение, пока не скажем ему, тут вы или нет. Собираюсь позвонить в полицию, но…

— Как его имя, знаете?

— Конечно. Разговаривает он как лепрекон.[39]— Лу вдруг отклонился от темы. — И похож на этого, с эмблемы «Лаки чармс»…[40]

— Моя родня, кстати, тоже из Ирландии, — прервала его Шарлотта. — Помните, у меня рыжие волосы и зеленые глаза?

— Ох… Виноват. Но у вас такой классный загар…

— Имя, Лу!

Однажды у ресепшн она нечаянно услышала, как бывший вышибала ночного клуба говорил оценивающе о сотрудницах фирмы. И сейчас лучше пресечь его излияния, прежде чем он прокомментирует ее «классную фигуру».

— Ага, секундочку.

Опять пауза, затем скрип кресла, шелест бумаги.

— Имя — Донован. Патрик Донован.

«Отец Патрик Донован? Здесь?»

— Просто хотел предупредить вас перед тем, как звонить черно-белым:[41]может, у него есть что к вам, да и они на всякий случай вам перезвонят…

— Погодите, Лу, — остановила его Шарлотта, все еще не оправившись от изумления. — Он лысый, примерно пять футов девять дюймов… лет сорока пяти или чуть больше?

— Лысый, как детская попка. И на нападающего национальной баскетбольной ассоциации он не тянет ни по возрасту, ни по росту, это уж я вам точно скажу.

— Выпишите ему пропуск и отправьте ко мне.

— Уверены? — разочарованно спросил он.

— Он не опасен. Ручаюсь.

— Как скажете. Будет наглеть — кричите.

Она отключила линию и откинулась на спинку кресла. Что же заставило Донована проделать такой путь из Ватикана?

 

 

Каждый раз, когда открывались двери лифта, Шарлотта реагировала, как маленькая девочка, с нетерпением поджидающая возвращения домой любимого папули. Она даже поймала себя на том, что грызет ненаманикюренные ногти.

Во время ее недолгого пребывания в Ватикане — эту поездку с разрешения БМС организовал ей Патрик Донован — священник вел себя как бдительный хозяин, присматривавший за каждым ее шагом. Шарлотта была далека от мысли, что это он натравил на нее Конте, как только она собралась потихоньку бежать из Ватикана. Она помнила выражение глаз Донована, когда Конте завез ящик с упакованным внутри оссуарием в ватиканскую лабораторию. Конте работал явно не на него.

Двери лифта плавно разошлись в третий раз, и мужчина в джинсах и клетчатой рубашке с короткими рукавами и белым визитерским беджиком на нагрудном кармане шагнул в коридор. Выражение его лица было растерянным. Даже без черного костюма и белого воротничка Шарлотта сразу же узнала Патрика. Поднявшись с кресла, она улыбнулась, помахала ему через стекло и направилась к двери.

— А можно обнять священника? — спросила она.

— Если только не слишком сильно, дабы не принудить к признанию на исповеди, — широко улыбаясь, ответил он.

— Я так рада видеть вас, — проговорила она, чуть сгибаясь и коротко обнимая его. — Настоящий сюрприз.

— Да… Мне так неловко, Шарлотта: заявился без предупреждения…

Его негромкий, спокойный голос всегда очень нравился ей.

— Да ладно вам!

И тут же она почувствовала, что он чем-то обеспокоен.

— Я так понимаю: это не дружеский визит?

Донован напряженно улыбнулся:

— Нам надо поговорить. Недолго. Боюсь, это срочно.

Она почувствовала, как похолодело в животе.

— Мой кабинет подойдет?

Он глянул ей за плечо. Все стены были прозрачными, в соседнем стеклянном кубе появилась молодая женщина — очевидно, ассистент доктора Хеннеси. Кабинет Шарлотты показался Патрику подходящим для разговора, и он кивнул.

— Вполне.

Шарлотта провела его внутрь, заперла дверь, чтобы их не прервали, и показала на небольшой овальный стол для совещаний у окна. Она проследила взглядом, как священник сел, сложив руки на столе: он показался ей робким и беззащитным.

— Прекрасный вид, — не удержался Донован от комментария.

— Да, и держит высокий рейтинг по опросам наших служащих, — сказала она, усаживаясь за стол напротив гостя.

Он впервые искренне улыбнулся: улыбку эту Шарлотта помнила из их совместных прогулок по папским садам.

— Кстати об исследованиях, как там в Ватикане?

На секунду Донован опустил взгляд на руки:

— Ох, знаете… Как только избавятся от грешников, все наладится, полагаю.

— А кардинал Сантелли?

Он встретился с ней глазами и спустя мгновение вновь уставился на свои руки:

— Похоже, вы не в курсе…

Патрик рассказал Шарлотте о смерти кардинала, причиной которой, по его словам, стал внезапный сердечный приступ. Лишь он один и Господь Бог были посвящены в истинную природу кончины Сантелли.

— Печально… — единственное, что удалось вымолвить Шарлотте.

— По крайней мере, я уверен, сейчас он в добрых руках.

В чьих именно, Господа или Сатаны, Донован уверен не был. Прежде чем продолжить, придется сообщить еще кое-что.

— И доктор Берсеи…

— Да, я читала об этом… — Голос Шарлотты вдруг осекся. — До сих пор не верится…

С глазами, полными слез, она остановила себя.

— Это, в самом деле, был несчастный случай? — наконец хрипло спросила она.

Донован ощутил пустоту в груди. В Ватикане умеют подать нужную информацию о событиях.

— Об этом… — начал было он, но передумал. — Об этом чуть позже. Времени в обрез. Видите ли, я уехал из Ватикана… после всего случившегося. Вернулся в Ирландию. На родину.

— В отпуск?

— Да, похоже, навсегда. И очень вовремя… Почти все эти месяцы был рядом с отцом, до самой его смерти, упокой Господь его душу.

Шарлотта протянула руку и коснулась его ладоней.

— Очень сочувствую…

— Он прожил полную жизнь. Хорошим был человеком. Господь примет его с распростертыми объятиями.

«В отличие от меня», — подумал Патрик.

Подавшись вперед, он пристально взглянул ей в глаза.

— Вчера со мной произошло нечто чрезвычайно меня обеспокоившее. Поскольку дозвониться до вас не удалось, мне ничего не оставалось, как немедленно отправиться на ваши розыски.

К счастью, благодаря своему пестрому прошлому в Белфасте он приучился держать при себе итальянский паспорт (что вообще характерно для жителей Ватикана) вместе с бумажником, а в багажнике его мотоцикла всегда лежал наготове маленький дорожный несессер. После инцидента в лавке Донован отправился прямиком в международный аэропорт Белфаста и сразу же купил билет на рейс авиакомпании «Аэр лингус» до Нью-Йорка. Там, пересев на рейс компании «Континентал», он поздним утром прибыл в Феникс.

— За мной приходили. Двое. Спрашивали об оссуарии, который мы исследовали.

С болью и чувством вины перед Шарлоттой он наблюдал за тем, как страх наполнил ее глаза.

— Я видела оссуарий в новостях. Трудно было не заметить гравировку с дельфином и трезубцем. Сказали, что он был украден. — Шарлотта старалась, чтобы в ее тоне не прозвучало обвинение. — Потом некий аноним переправил его обратно в Иерусалим. Сразу после этого доктор Берсеи был найден мертвым.

Проговорив это, она взвесила факты, и в голове тотчас мелькнула мысль о преступном сговоре.

— Его рук дело?

— Не Берсеи, — покачал головой Донован.

Она вгляделась в его залитое стыдом лицо:

— Вы?!

Он неохотно кивнул.

— Чтобы понять, как все было на самом деле, — начал Патрик, пытаясь оправдать себя, — нужен долгий рассказ, а времени у меня совсем нет. Но проблема в том, что… Оссуарий я вернул пустым. И эти двое, похоже, пытались выяснить, как заполучить скелет.

— Мощи?

— Да. Они были очень настойчивы. И когда я решил самоустраниться от разговора… — Донован поднял глаза, глубокие морщины пересекли его лоб, — они погнались за мной с оружием.

Лицо Шарлотты побелело. Странно, но первое, что пришло ей в голову, была мысль о промышленном шпионаже. Может, они охотятся за чудодейственным генным кодом? Но о нем знают только она и Эван.

— Ох! — только и выговорила она.

— Боюсь, что из всех работавших над этим проектом в живых остались только вы да я. И…

Патрик осекся и развел руками, жестом компенсируя недосказанное. Он и думать не мог, что так все обернется, когда впервые взял в руки древний манускрипт, поведавший о существовании оссуария под Храмовой горой Иерусалима.

— Уж не думаете ли вы…

Она тяжело взглянула на него.

— Думаете, они могут прийти и за мной?

Он кивнул, не смея взглянуть на нее.

— Я обязан был предупредить вас.

В этот момент он невольно покосился на коридор, где из лифта выходили двое техников. Одеты они были как Шарлотта: безукоризненные белые халаты поверх повседневной одежды. Вот только халат того, что повыше, не был застегнут: из-за широченных плеч он не сходился на груди.

Глаза Донована широко раскрылись, когда он разглядел второго — мужчину неприметной внешности, которому, в свою очередь, хватило мгновения, чтобы узнать Донована.

— Господи, спаси нас! — воскликнул Донован, вскакивая с кресла.

Коротышка зарычал, рванулся к двери и принялся возиться с замком.

Секундой позже двери лифта поползли в стороны, явив Олдрича с двумя закрытыми стаканчиками в руках.

— О нет! — закричала Шарлотта. — Эван!

Но ее крик погасила стеклянная стена. Шарлотта с ужасом наблюдала за тем, как Эван остановился на ходу, переводя недоуменный взгляд с двух «лаборантов» на Донована, который отчаянно махал руками и кричал Олдричу уходить. Но Эвану не удалось постичь всей серьезности происходящего.

Вместо того чтобы скрыться, он подошел к «высокому» и вгляделся в крохотное фото болтающегося у него на груди беджика. Догадавшись, что эти двое техники фиктивные, он рассвирепел. Одновременно пытаясь оттеснить коротышку от двери, Эван попробовал увернуться от «высокого», однако гигант перекрыл ему отступление так, что Эван ткнулся лицом в его грудь. В результате между ними произошла перебранка, не услышанная теми, кто оставался за стеклянной перегородкой.

— Нам придется бросить его, — умолял Донован Шарлотту. — А самим уходить немедленно!

Шарлотта словно окаменела.

— Бегом! — Донован резко потянул ее с кресла.

— Да как же мы…

— Бегом, говорю!

Ошеломленная, Шарлотта не сводила глаз со сценки за стеклом: громадная ладонь верзилы легла Эвану на грудь и, будто поршень, оттолкнула — спотыкаясь, Олдрич отлетел назад. К тому моменту, когда он обрел равновесие, гигант сунул руку под халат, вытащил пистолет и нацелил его в лицо Эвана. Напуганный жутким поворотом событий, Эван швырнул стаканчики в мужчину и кинулся к пожарному выходу. Бандит, казалось, даже не заметил, что обжигающий кофе плеснул ему на грудь и подбородок, обдав паром лицо.

Рука не дрогнула ничуть — выстрел стремительно нарисовал красный кружок в затылке Эвана, пуля, пробив кость и кожу лица, вылетела с фонтаном красных брызг. Тело Олдрича швырнуло вперед, на кафель пола.

Не звук выстрела привлек внимание ассистентки, а леденящий кровь вопль Шарлотты. Увидев через стеклянную стену двух мужчин у лифта и распростертое в луже крови на полу тело Эвана, девушка в панике бросилась к защитной металлической двери, ведущей к лабораториям. Она замешкалась, доставая магнитную карту-пропуск, прицепленную к пиджаку костюма, и провела ею по считывателю замка.

Донован распахнул стеклянную дверь в бокс ассистентки, таща за собой Шарлотту.

— Да погодите! — упиралась Шарлотта. — Эван!

— На пол!

Дверь к лифту выдала громкий «щелк!», плюнув осколками и оскалившись круглой дырой в центре панели закаленного стекла. Пуля пробила оконное стекло за головой Шарлотты, и женщина тут же пригнулась.

Ассистентка в этот момент проскочила за металлическую дверь, и Донован втолкнул Шарлотту вслед за ней. Краем глаза он уловил взгляд «высокого», ударившего плечом в пробитую стеклянную дверь. С третьей попытки дверь разлетелась тысячами осколков, и нападавший ворвался в офис.

— Скорей! — заорал Донован.

Он метнулся к дверному проему, Шарлотта — следом. Донован захлопнул за собой железную дверь как раз в тот момент, когда вторая пуля глухо ударила рядом с ручкой.

— Как отсюда выбраться? — задыхаясь, спросил он.

— За ней, — ответила Шарлотта сиплым от ужаса голосом и показала на свою ассистентку, которая пробежала уже полкоридора.

Адреналин помогал ей держаться, будто она не была только что свидетельницей убийства Эвана.

 

 

Орландо отцепил беджик генетика от нашейной цепочки, которую взял со стола Шарлотты, и помахал им в воздухе:

— Эй, возьми-ка, — громко сказал он.

На другой половине стеклянного бокса его партнер после безуспешных попыток открыть дверь, через которую только что проскочили трое, собирался взорвать замок. На этом этаже был более высокий уровень защиты доступа, чем запрограммированный в беджике, «позаимствованном» у худосочного техника, которого он затолкал в кладовку на парковочном этаже.

Квятковски — рубашка и халат на груди залиты кофе, шея спереди опухла и покраснела — подбежал за магниткой.

— Я сам, — сказал Орландо, показав глазами на монитор компьютера. — Давай за ними.

Он махнул рукой в сторону железной двери.

— Спрячь, — велел он, переведя глаза на «глок» Квятковски.

Сунув пистолет в скрытую под мышкой кобуру, Квятковски метнулся к железной двери, открыл ее магниткой с первого же раза и скрылся за ней.

Орландо ухмыльнулся, когда увидел лэптоп, подключенный к временному терминалу.

Вскоре после того, как ватиканский священник отец Мартин выдал имя Донована, он позвонил Орландо и рассказал ему об американском генетике, участвовавшем в проекте. Имя ее церковник запамятовал, но вспомнил, что счета направлялись ее работодателю, базирующемуся в Фениксе, — компании БМС.

Когда Доновану удалось улизнуть из своей лавки, Орландо и Квятковски буквально прочесали Белфаст в поисках его мотоцикла — увы, тщетно. Во время обыска дома раздался звонок мобильного телефона, и Орландо сообщили результаты поисков следов паспорта Донована и его кредитных карточек. К тому времени самолет компании «Аэр лингус» с Патриком на борту уже оторвался от взлетной полосы.

И хотя святой отец опередил их на один шаг, фора была невелика.

«Лиарджет», частный самолет их нанимателя, быстро сокращал отставание. Они находились еще в воздухе, когда нашелся след другой кредитки: Донован оплатил билет в «Континентал эрлайнс». Поиск в полетных листах позволил им установить, что Патрик летит в Феникс, где и располагалась ВМС. «Лиарджет» прибыл за час до посадки рейса Донована — куча времени, чтобы нанести предварительный визит в расположенную в центре города штаб-квартиру ВМС. Пока охранник у стойки службы безопасности разъяснял ему, как пройти в мужской туалет, Орландо незаметно прилепил крошечный микрофон под гранитную столешницу стойки, что позволило уму слушать пререкания Донована с охраной по своему мобильному телефону.

Орландо осмотрел стол генетика.

По счастью, данные исследований Шарлотты хранились не на главном сервере компании. Это сэкономило уйму времени, избавив от попыток обхода изощренных брандмауэров и взлома паролей. Он отключил от сети лэптоп и сунул его под мышку.

Была ли эта женщина сообщницей Донована? Так или иначе, очень настораживал тот факт, что она генетик. Ведь если это она исследовала кости…

Орландо быстро пробежал глазами фотографии в рамках на столе ученого. Почти на всех был пожилой мужчина, лицом похожий на нее, вероятно отец. Он схватил наиболее отчетливую фотографию Шарлотты.

Так, теперь стол. В верхнем ящике визитки, зажимы для бумаг, «липучки» для заметок, ручки.

«Доктор Шарлотта Хеннеси. Генетические исследования. Исполнительный вице-президент», — прочитал он и, впечатленный, опустил одну визитку в карман.

В нижнем ящике лежала оставленная ею сумочка. Он достал ее, расстегнул молнию и порылся в бумажнике. Новости плохие: в бумажнике остались кредитки, а значит, «вести» ее по платежам будет невозможно. Новости хорошие: есть ее водительские права штата Аризона, и это намного упростит регистрацию передвижений Шарлотты. Орландо сунул бумажник себе в карман.

Затем он поспешил к разбитой стеклянной двери и выскочил в коридор.

По счастью, во время стычки никого из служащих не оказалось поблизости: меньше трупов — меньше осложнений. Справа он увидел еще одну железную дверь с маркировкой «Лаборатория 11 — уровень доступа 4». Слева, на полу перед лифтом, в луже крови и кофе распростерся исполнительный директор.

— Прекрасный выстрел, — проговорил Орландо, всматриваясь в безжизненные глаза Эвана.

Обойдя лужу, он неслышно направился по указателю к двери пожарного выхода в конце коридора.

 

 

В генетической лаборатории Квятковски пытался, не привлекая внимания, выяснить, куда направились генетик и священник. Он почувствовал, что на верном пути, когда одна из лаборанток испугалась, завидев его. В попытке вызвать охрану она схватила трубку телефона.

Быстрым шагом он пересек комнату и ухватил женщину за тонкую руку, державшую трубку, а средним пальцем свободной руки нажал на кнопку отбоя.

— Даже не думай, — прорычал он.

— Отпустите, больно, — взмолилась женщина, губы ее дрожали.

— Куда они пошли?

Не раздумывая, она показала мимо новеньких рабочих станций на пожарную дверь. Внимательно оглядев комнату и поняв, что больше никто не обратил на него внимания, он кулаком правой руки коротко ткнул лаборантку в лицо — та без чувств повалилась на пол.

Петляя между столами из нержавеющей стали, заставленными микроскопами и всевозможными техническими приспособлениями, он подлетел к двери, выскочил на лестницу и остановился прислушаться: звук тихих шагов прилетел, кажется, почти с самого низа.

Ругнувшись, он устремился вниз, прыгая через несколько ступеней сразу.

В тот момент, когда Квятковски пробегал мимо указателя пятого этажа, он услышал, как внизу хлопнула дверь. Он вновь выругался и прибавил ходу.

Уже в самом низу до него донесся визг покрышек. Вытащив «глок», он распахнул дверь. Но разгоняющийся автомобиль чуть вильнул в сторону и ударил крылом по двери, а та — по Квятковски: он полетел назад, подвернув лодыжку. Дикая боль пронзила голень.

С проклятием Квятковски вскочил на ноги, хромая, выбрался за дверь и присел, целясь. Но машина уже выворачивала на проезжую часть.

Не прекращая ругаться, он осмотрел лодыжку. Перелома как будто нет, легкое растяжение, возможно. В этот момент на улице появился Орландо, увидел напарника и поспешил к нему.

— Номера не запомнил. — Квятковски возбужденно помотал головой. — Заметил только, что они аризонские. Серебристый «вольво». Кабриолет.

— Без разницы. Вот тут куча информации. — Орландо похлопал по лэптопу.

 

 

Иерусалим

Йозеф Даян был «на ты» с древними текстами. Семидесятидвухлетний ученый пять десятилетий посвятил раскрытию древних тайн, хранящихся в земле своей родины. Его транскрипции и трактовки исторических сокровищ, найденных в горах, возвышающихся над Мертвым морем, принесли ему мировую известность и неоднократные благодарности и награды от правительства Израиля. Его недавняя книга «Ессеи и Кумран: раскрытие древней тайны» считалась обязательной для прочтения каждым уважающим себя археологом. Свободно владея всеми библейскими языками — включая иудейские, арамейские и древнегреческие диалекты, — он к тому же был удачлив в раскрытии тайн мира, ушедшего от нас столетия назад.

Первая партия Кумранских списков была случайно обнаружена пастухом-бедуином, которого поиски отбившейся от стада овцы привели к пещере, наполненной древними глиняными сосудами. Вскоре после того, как в 1948 году США помогли Израилю поднять флаг независимого государства, на черном рынке античностей стали появляться тексты. Израильские националисты дорого платили за артефакты, доказывающие серьезность израильского наследия.

С тех пор находки следовали одна за другой. На сегодняшний день в каталоге ИУД насчитывается более девятисот свитков.[42]

Однако ни один из них не идет ни в какое сравнение с тем, что буквально вчера принес Даяну его коллега Амит Мицраки: песочного цвета глиняный сосуд с папирусом внутри. Сосуд был двадцать три сантиметра высотой, имел цилиндрическую, луковицеобразную форму, незначительно сужаясь от горловины к донышку, — как он и предполагал. Вызывал удивление символ, нанесенный на его глиняном боку до обжига в печи, а куполообразная пробка, запечатанная воском, и вовсе казалась странной. Так что Йозеф сразу понял: что бы там внутри ни находилось, оно было чрезвычайно важным и, скорее всего, отлично сохранилось.

На просмотровом столике с подсветкой лежали винтовая пробка, пустой сосуд и стеклянная тарелочка с фрагментами восковой пломбы.

На специальном столе с подсветкой, вывернутой до едва заметного свечения, под защитным стеклом были выложены три папируса с древнегреческим текстом.

Папирусы сохранились великолепно — сказать по правде, он такое видел впервые. Ломкие, чуть крошащиеся по краям, но без пятен, не покоробленные, не выцветшие. Было очевидно, что пробка сосуда не пропустила ни капли влаги.

И текст сохранился просто идеально. Он был аккуратно нанесен гусиным пером вдоль горизонтальных направляющих, неглубоко процарапанных по пергаменту тонкой бараньей кожи уверенной и терпеливой рукой одного человека; уникальная структура символов, несомненно, датировалась первым столетием. Удивительно: точный ультрафиолетовый анализ обнаружил отсутствие каких-либо изменений в тексте или записей поверх, сделанных писцами, что почти всегда выявляется при проверках древних текстов. Потрясающая находка.

Сидя за расположенным рядом компьютером, Даян напечатал завершающие строки транскрипции, несколько раз забив бэкспейсом опечатки, случившиеся оттого, что у него жутко дрожали пальцы. Венгру никак не удавалось справиться с поднимающимся в душе ужасом, мгновенно оборвавшим его изначальную эйфорию.

Древнее послание было шокирующим. И настолько глубоким и сильным, что Даян понял: эти тексты могут никогда не попасть в хранилище свитков под Храмом Книги в Израильском музее.

Ему наконец удалось допечатать транскрипцию и сохранить документ. Даян открыл почтовую программу, пролистал внушительный список своих контактов и выбрал Амита Мицраки. Присоединив документ, он начал печатать сообщение:

 

«Дорогой Амит!

За всю свою жизнь я впервые вижу подобное. Многие пытались установить смысловые связи и расхождения Кумранских текстов и Евангелий. Однако, как Вам известно, существуют лишь трактовки, допускающие неоднозначные толкования. Если эти свитки и в самом деле датируются первым веком — а у меня нет в этом сомнений, — Ваше открытие бросит вызов всему, что мы знаем. Боюсь, такая скандальная новость может…»

 

— Йоси? — Хриплый голос прервал его.

Ученый повернул голову и вздрогнул, увидев на пороге фигуру во всем черном.

— О боже, — сухо проговорил он и кашлянул. — Вы меня чуть до смерти не напугали, равви.

— У вас все в порядке?

Коэн осторожно вошел в лабораторию.

— Ну конечно. — Ответ прозвучал неискренне.

Йозеф торопливо щелкнул мышкой, отправив сообщение, прежде чем хасид успел подойти и рассмотреть его.

— Не помешал?

— Нет-нет, — покачал головой ученый. — Совсем не помешали.

Сложив руки за спиной, Коэн подошел к просмотровым столикам и первым делом устремил внимательный взгляд на глиняный сосуд.

— Я слышал, Амит Мицраки нашел нечто удивительное, — проговорил он едва ли не обвиняющим тоном.

— Совершенно верно, — чуть слышно ответил Йоси.

— Пожалуйста, расскажите.

— Видите ли… Еще не время, — сказал Джозеф, поднимаясь со стула и вставая рядом с раввином у стола. — Мы должны провести люминесцентный анализ керамики. И разумеется, радиоуглеродный анализ — для свитков.

Он показал рукой на три папируса.

— Понятно. Вот только лучший анализ — это ваш нюх, Йоси, — заметил раввин, пуская в ход лесть. — Вы лучший из лучших. Почему бы не поведать мне, каких результатов вы ждете наверняка?

Археолог очень не хотел делиться тайной и тянул время. Прежде чем обсуждать удивительную транскрипцию, он хотел переговорить с Амитом.

— Боюсь, еще не время. Дело в том, что есть кое-какие несоответствия и…

Старику пришлось солгать. Пот проступил под редкими седыми волосами его «вдовьего пика».

— Неужели? — изумился Коэн, пристально всматриваясь в древние письмена. — А, на мой взгляд, все очень даже ясно. Греческий?

— Греческий.

— Если не ошибаюсь, греческий койне?[43]

Йоси не нравилось, куда гнул равви. Но если он не заглотит наживку…

— Точно. У вас наметанный глаз.

Оценивающим взглядом Коэн окинул плотно заполненные текстом свитки.

— Всего три листа. Наверняка ведь вы уже закончили с транскрипцией?

— Закончил, — пришлось сознаться.

— Может, тогда вы могли бы дать крупнейшему благотворителю музея первым взглянуть на нее?

Йоси перевел нерешительный взгляд на расправленные свитки. Раввину не было необходимости напоминать о своих заслугах. Коэн являлся президентом организации, которая обеспечила музеи Израиля и программы исследований ИУД неограниченным финансированием. Но Йоси знал также, что тесное сотрудничество этого человека с Министерством религии вызвало немало споров. Он принимал участие в консервации мест захоронений, случайно обнаруженных строителями в Иерусалиме и за его пределами. Ученый собственными глазами видел, как Коэн ложился на землю перед экскаватором, пытаясь не допустить осквернения гробницы первого века, вскрытой во время строительства многоэтажки в Тальпиоте. Раввин действовал согласно древним иудейским законам — Галаха,[44]— требующим почтения к усопшим.

Это открытие наверняка усилит позиции раввина. Джозеф твердо решил стоять на своем.

— Вы меня извините, но я не считаю, что это благоразумно — на данном этапе.

Коэн разочарованно покачал головой, поджав губы.

— Тогда, может, позволите мне просто взглянуть?

Он показал на сосуд.

— Да, конечно. Только попрошу вас…

Археолог потянулся к полке и, достав из небольшой коробки пару свежих латексных перчаток, протянул их раввину.

Коэн натянул перчатки на тонкие, как у пианиста, пальцы и принялся изучать сосуд.

 

Сосуд выглядел обыкновенным. Взяв его за бока, раввин осторожно приподнял над столом — он оказался неожиданно тяжелым. Коэн заглянул внутрь и убедился, что там пусто. Поворачивая сосуд, он заметил выгравированный на боку символ. Глаза его тотчас расширились, лицо побелело. Он с трудом подавил возглас.

— Самое удивительное, — заметил Джозеф, — точь-в-точь такой же, как на оссуарии, что мы нашли в июне.

— Несомненно, — согласился Коэн, изо всех сил стараясь не выдать волнения.

Словно желая убедиться, что это не сон, он провел по символу пальцем. Печать наследия. Эхом отозвались в голове слова деда: «Верно, только не рыба, а дельфин. И не совсем вилка, а трезубец».

— Кумран, я правильно понял?

Джозеф вновь замялся. Однако ни для кого не было секретом, что Мицраки сейчас проводит в Кумране изыскания. Ученый кивнул.

— Как раз тогда, когда все решили, что источник уже иссяк.

Коэн бережно вернул сосуд на стол. Когда он стягивал перчатки, взгляд его упал на экран монитора археолога — на темно-синем фоне в центре висело диалоговое окно, предлагавшее ввести логин и пароль.

— Ну что ж, — проговорил Коэн. — Буду с нетерпением ждать ваших открытий.

— Я тоже, — ответил венгр и начал стягивать лабораторный халат. — Я должен запереть здесь все: мне надо уходить.

Это было правдой.

— Симпозиум в музее Израиля, — добавил он для полноты картины и повесил халат на вешалку за дверью.

— Ах да. Если не ошибаюсь, что-то о вавилонянах?

Раввин наверняка знал, какая тема на повестке дня.

— Реликвии вавилонского пленения, если точно.

— Должно быть, чрезвычайно интересно.

— Посмотрим. — Выдавив улыбку, старик показал на дверь. — Я должен идти, а то опоздаю.

Окинув напоследок взглядом сосуд и папирусы, Коэн вышел в коридор и дождался, пока Джозеф закроет дверь на ключ.

— Рад был встрече с вами, равви. Шалом.

— Шалом.

Коэн сложил руки на груди, проводил взглядом ученого до угла и принялся изучать дверной замок.

 

 

Феникс

— Даже не знаю, что говорить… — начал Донован, вжавшись в кожу пассажирского сиденья «вольво». — Я так виноват перед вами, Шарлотта. Если б я знал, что они…

Но когда он вновь взглянул на генетика — искаженное болью лицо, слезы, трясущиеся руки, вцепившиеся в руль пальцы с побелевшими костяшками, — он понял, что нет на свете слов, способных сейчас утешить ее.

Шарлотта вела машину молча, не сводя глаз с дороги: она тоже не находила слов. К моменту, когда высотные здания делового центра остались в зеркале заднего вида, напряжение смертельной гонки уступило неодолимому горю и шоку. Дело было не только в том, что на ее глазах так жестоко расправились с человеком, которого она, как ей казалось, любила, — убили гениального мечтателя. Ученого, который мог бы произвести революцию в генетике. Это невосполнимая потеря, последствия которой скажутся на многих.

Они двигались на север по Скво-Пик-паркуэй. Шарлотте необходимо было продумать какой-то план или хотя бы определиться, куда ехать, однако единственное, что приходило ей в голову, это мысль о бегстве. Когда же слезы совсем застили ей глаза, она отпустила педаль акселератора.

— Они от нас не отстанут? — спросила она, открывая бардачок, чтобы достать салфетку.

— Боюсь, что так.

Она вытерла нос и промокнула глаза.

— А кто они?

— Трудно сказать, — покачал головой Патрик. — Но явно профессионалы. Как они так быстро нашли меня?

Он вздохнул и вскинул вверх руки.

— Они будут искать любую информацию.

— Их послал Конте? — Она шмыгнула носом. — Это он все затеял?

С того самого момента, как этот урод погнался за ней на выходе из Ватикана, и она врезала ему ногой в пах, Шарлотта страшилась его мести.

Донован посмотрел в окно на вездесущие шоссейные вывески «Парадиз вэлли», прежде чем ответить.

— Конте мертв, Шарлотта, — твердо сказал он. — Это не он.

— Что? Как? — изумилась Шарлотта.

Пауза.

— Я убил его.

Ирландский акцент Донована вдруг стал заметнее.

— Я вынужден был убить его, — подчеркнул он. — Другого выбора не оставалось.

— Господи, — охнула с отвращением Шарлотта. — Да как же вы могли? Вы же священник?

Теперь она отчетливо почувствовала страх, который исподволь вызывал у нее Донован.

Его горестный взгляд застыл на приближающихся холмах с зелеными пятнышками кактусов.

«А разве кардинал не сказал тебе, что она смылась со своим лэптопом… битком набитым всеми данными?.. Придется мне решать эту проблему, и ее кровь будет на твоих руках… Ну, например, смазливый генетик попадет в автокатастрофу… Власти ничего не узнают… Будь уверен, мы с ней повеселимся как следует — на прощание…»

«Я не вынесу еще одной потери… Доктор Берсеи, израильтяне…» — пронеслось у него в голове.

Потрясенная Шарлотта молчала.

— У меня был пистолет, — продолжил он. — Мы сцепились…

На мгновение Донован вернулся на залитую туманом рощу на вершине Монте-Скунколе. Вот он смотрит вниз на оссуарий, который они с Конте бросили в яму, вырытую ими же. Он вспомнил, как передернуло его от стука, с которым раскололась пополам каменная крышка. Теперь под ней можно было рассмотреть святые мощи. Конте планировал сбросить тело Донована в яму к реликвии и довершить дело, применив С-4.[45]

— Мне удалось вырваться и убежать от него… Я выскочил на шоссе. Он уже настигал меня, когда вдруг появилась машина.

Видения прошлого мелькнули перед глазами Патрика, заставив бешено забиться сердце. Он перевел дух.

— По Божьей милости, ее чуть занесло — прямо на него. Словно ангел смерти… Но даже после этого Конте продолжал дышать.

Донован помотал головой, словно в неверии.

— Это, наверное, дьявол удерживал Конте, не отнимая у него жизнь. Представляете, он дышал. Если б он выжил, то несомненно…

Дрожащими пальцами он потянулся к губам, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Последующие слова священник проговорил быстро:

— В общем, я достал пистолет и пристрелил его.

Донован поспешно перекрестился.

«Боже, прошу тебя, смилуйся и прости меня за эти деяния».

Патрик не думал, какие последствия может вызвать его откровенность, просто на душе стало намного легче. Однако Донован не был готов ко второму признанию: о том, как, обыскав тело Конте, чтобы забрать личные вещи, он нашел пробирку, наполненную прозрачной сывороткой, которую затем пронес через ватиканские металлодетекторы с целью устранить то, что он считал последней угрозой. Вернее — кого. Госсекретаря Ватикана. В противном случае Сантелли не остановился бы ни перед чем, чтобы завершить начатое: уничтожить любой след причастности Ватикана к величайшему укрывательству церкви. Он выждал несколько мгновений, чтобы напряжение улеглось.

— Выходит, это Конте убил Берсеи?

Шарлотта все время подозревала это.

— И многих других, — кивнул Донован.

Чувствуя, что и так сказал много лишнего, он, тем не менее, решил, что Шарлотта должна знать историю от начала до конца.

— Это не все, — со вздохом проговорил он. — Что ж, терять уже нечего.

И принялся рассказывать ей, как буквально за несколько недель до ее вызова в Ватикан некое анонимное лицо передало ему книгу.

— Ту, что я показывал вам, когда представлял вас кардиналу Сантелли, — напомнил он.

Внутри книги оказалась карта, а на карте — точное место расположения тайного захоронения оссуария под Храмовой горой в Иерусалиме. Донован, осознав опасность осложнений, которые возникнут, если оссуарий обнаружат израильтяне, убедил Сантелли принять меры. И хотя он порекомендовал мирное решение, прагматичный кардинал, не откладывая, вызвал Сальваторе Конте. Прикинув объем работы, Конте использовал «неотслеживаемые» счета Ватикана, чтобы нанять команду боевиков для изъятия оссуария силовыми методами. Это был изощренный план операции с применением оружия, взрывчатки и даже угнанного вертолета. Много израильтян погибло в ходе перестрелки у Храмовой горы.

Шарлотта припомнила, что слышала об этом в новостях. Даже учитывая жестокость Конте, которую она испытала на себе, его участие в таком масштабном проекте оказалось для нее полной неожиданностью. Очнувшись от размышлений, Шарлотта вдруг заметила, что «сидит на хвосте» у полуприцепа, натужно карабкающегося на крутой подъем. Глянув в зеркала, она включила поворотник и обошла грузовик.

— Затем он доставил оссуарий в Ватикан, — сказал Донован. — И… Дальше вы знаете.

Добрую минуту Шарлотта молчала, пытаясь переварить невероятную историю.

— Я, наверное, должна благодарить вас, — наконец проговорила она.

Донован поднял руку в протестующем жесте. Ничего славного не было в совершенном им. К тому же он не был уверен в том, что сегодняшние события не явились следствием убийства Конте.

— Сначала я подумал, эти люди, наверное, не знали, что Конте работал на Ватикан, — объяснял Донован. — Или, может, он не расплатился с ними за Иерусалим. Но о Конте они говорили как о незнакомом человеке. И ни слова ни о деньгах, ни об оссуарии, ни о гвоздях и книге. У них на языке было одно: кости. Кости, — мрачно, с неверием в голосе повторил он. — Просто вообразить не могу почему. Даже если я должен был отдать им кости, откуда эти люди знают, что они именно из того самого оссуария? Я же мог отдать им кости от какого угодно скелета…

Он всплеснул руками.

Но Шарлотта уже поняла: дело совсем в другом. В этих костях крылся уникальный «след». И если охотившиеся за Донованом люди знали об этой их особенности… Ее словно обдало холодом.

Существовал и более конкретный ответ, услышать который Шарлотта очень надеялась. И она решилась.

— Скелет, который я изучала… Он принадлежал Иисусу?

Она тогда не поверила, но доктор Берсеи первым высказал это предположение, как только разглядел странную гравировку на боку оссуария: дельфин, обвивший трезубец.

В ожидании ответа медлившего Донована Шарлотта крепче и крепче сжала руль.

Он поднес дрожащую руку ко рту, пытаясь продумать ответ.

— Вы своими глазами видели кости и реликвии. Если бы первыми находку обнаружили археологи, в подлинности могли бы возникнуть некоторые сомнения…

— Это был Он? — твердо спросила она.

Натужно сглотнув, Донован ожесточенно бросил:

— Да!

 

 

— И что — у вас нет никаких сомнений? — спросила Шарлотта.

После того как она узнала, какой целительной силой обладали скрывавшиеся в мощах гены… Было ли вообще хоть одно сомнение в том, что именно останки Иисуса она тайком изучала в музее Ватикана?

— Всегда есть шанс для ошибки, но… — Донован покачал головой.

— Вы… священник… — запинаясь, проговорила она. — И вы, по сути, говорите мне, что не было воскресения или вознесения?

— В физическом, материальном смысле — нет.

— А как же тогда Евангелии? — резко спросила Шарлотта. — Выдумки?

— Подлинность библейских толкований событий, последовавших вскоре после погребения Христа, вызывает, осмелюсь сказать, большие сомнения.

— Как же так?

Доказательство было чрезвычайно сложным, но Патрик начал от простейшего. Он объяснил, что самое древнее Евангелие — от Марка — первоначально заканчивалось пустой гробницей и что стихи с 16:9 по 16:20, где Иисус является Марии и ученикам, а затем возносится в небеса, — это дополнение, написанное рукой совершенно другого человека. В старейшие, четвертого века, манускрипты Ватикана — «Ватиканский кодекс» и «Синайский кодекс» — эта пространная концовка не включена, но к пятому столетию в Евангелии от Марка появляются уже четыре различных окончания, в которых рассказывается о воскресении и вознесении.

Шарлотте показалось, что Донован спокойно относится ко всему этому, однако тоже чувствует себя обманутым. По ее мнению, такое давно должно было быть открыто людям.

— Неужели никто не обратил на это внимания? — поразилась она.

— Так это никогда не было секретом, — настаивал Донован. — В любой добротно изданной Библии есть сноска на данное упущение. Не говоря уже о том, что, даже если читать эти стихи слово в слово, явления Иисуса после его погребения все еще описываются в метафизических выражениях.

О том же ей говорил и Джованни Берсеи. Но Шарлотте была интересна точка зрения священнослужителя. Поэтому она попросила привести примеры.

Донован продолжил с примерами из всех четырех Евангелий, отмечая, что каждое толкование, как многие из опущенных недостоверных текстов, католическая церковь посчитала еретическим. Он рассказал ей, что незамедлительно после упоминания воскресения у Иоанна в 20-м и у Марка в 16-м стихах Иисус явился Марии Магдалине и не был узнан ею — она ошибочно приняла Его за садовника. И у Луки (24) двое учеников не поверили, что видят Его, когда Он явился им, и даже когда Христос буквально исчез у них на глазах — растворился!

По мнению Донована, в 20-м стихе у Иоанна повествуется скорее о метафизическом воскресении.

— Иоанн утверждает, что ученики прятались в запертой комнате, и Иисус внезапно появился прямо там, среди них… буквально из воздуха.

Он показал пальцем вверх.

— Как видите, в текстах всех четырех Евангелий содержится предположение о том, что Иисус, появившийся после воскресения, был не тем самым Иисусом, которого погребли в пещере. Позвольте спросить вас, Шарлотта, как ученого: воспринимаете ли вы это как повествование о физическом теле?

— Нет.

«Слишком много факторов свидетельствует об этом», — подумала она.

Но исчезновение из поля зрения? Появление в закрытой комнате буквально из воздуха? Как вообще это можно объяснить? Еще одна волна смешанных чувств нахлынула на нее, когда она вдруг осознала, что живущая в ней ДНК взята, по всей вероятности, у Христа.

— Хотела бы я вот так явиться в следующей жизни, — произнесла она.

Для ученого это все же имело определенный смысл. В конце концов, «дух» тела можно рассматривать как электрический заряд его нервной системы. Ведь исходным принципом Эйнштейна было утверждение о том, что для замкнутой материальной системы сумма массы и энергии остается неизменной при любых процессах. Если рассматривать мертвое тело как батарею, потерявшую свой заряд, то, по логике вещей, энергия тела должна быть возвращена системе. Но — какой системе?

— Главный вопрос здесь вот какой: в состоянии ли это знание пошатнуть чью-то веру или дискредитировать учение Христа? Его миссию? — размышлял Донован. — Физическое тело не отвергает учения, содержащегося в Евангелиях. А также не преуменьшает значение того, что Божье царство, в самом деле, сулит вечный покой для праведников. Но Ватикан на протяжении многих столетий продолжает делать особый акцент на архаичности интерпретации физической смерти Христа. Так что можете теперь вообразить, какую угрозу будет представлять тело.

Все свое умение собрал Донован, чтобы объяснить, как Ватикан веками спекулировал на теме физического тела Христа и страшился, что некогда его — тело — могут обнаружить. Порой шарлатаны пытались шантажировать Ватикан анонимными реликвиями, данные о происхождении которых отсутствовали. Но при нынешнем уровне развития научных методов, подчеркнул Донован, если поднимут подлинную реликвию из тайника под Храмовой горой, угроза станет очень, очень реальной.

Он замолчал на несколько секунд и сказал:

— Сейчас нам надо всего лишь выяснить, чего ради эти двое так хотят заполучить кости.

Шарлотта беспокойно поерзала на сиденье. Одна мысль не покидала ее: чтобы спасти ей жизнь, Эван Олдрич использовал те кости. И вот сейчас эти же самые кости принесли ему смерть. И хотя Донован старательно подбирал объяснения в теологической области, логика подсказывала единственную мотивацию убийц.

— Кажется, я знаю, что надо этим людям.

 

 

Шелестела на холостых оборотах замершая у обочины «вольво», с высоты Горбатой горы открывался живописный вид. Двое сидящих в машине только что поменялись ролями: теперь Донован слушал признание Шарлотты. И то, что она должна была сказать — и сбросить с себя бремя, — было несравненно более удивительным, чем-то, что отягощало его душу.

Далеко-далеко внизу, в долине, где нереально зеленые лоскуты полей для гольфа были зажаты беспорядочно разросшимися пригородными застройками, опустошенный взгляд Донована отыскал сверкающее монументальное здание БМС, высоко вздымавшееся над рассыпанными вокруг него домами, — безбожная Вавилонская башня, закованная в сталь и стекло, где люди бросали вызов Господу на абсолютно новом уровне.

— Вам необходимо знать кое-что еще о наших открытиях, — сказала Шарлотта. — В июне я была тяжело больна…

— Я догадывался, — устало ответил Донован. — Мне сообщили, что в своем номере вы оставили вещи. И лекарства. От рака?

— Множественная миелома, — кивнула она.

Не первый раз уже он слышал об этом агрессивном заболевании и не смог сдержаться — лицо его помрачнело. Какая ирония: этот недуг поражал кости.

Встревоженная его реакцией, Шарлотта быстро добавила:

— Но я уже поправилась.

Он удивленно поднял на нее глаза.

— Хвала Господу! — воскликнул он, просияв. — Невероятно! Это просто чудо.

— Да… И нет, — сказала она. — Все дело в том, что тот самый ген, о котором я вам только что рассказала…

Ее голос прервался.

— Продолжайте, — подбодрил ее Патрик.

Это слово он несчетное количество раз произносил на исповедях.

Глядя на Донована, она была уверена, что он до конца не поймет ее.

— ДНК… ДНК Иисуса? У нее особенные свойства.

Шарлотта помедлила. Генетический синтез чрезвычайно сложен, она сама была не в состоянии до конца постичь его, поэтому надо было постараться объяснить как-то попроще.

— Это как вирус, но хороший, полезный. И, будучи внедренным в тело больного человека…

Она попыталась нарисовать в его воображении картину мгновенного уничтожения злокачественных клеток рака во всем организме.

Донован сгорбился в кресле.

— Его ДНК во мне, — сказала она, благоговейно понизив голос. — Вот что исцелило меня. Буквально минуты спустя после инъекции в мою кровь.

Теперь Донован едва не задыхался от волнения. Он порывисто перекрестился.

— Выходит, мы оба носители тайн!

У Донована был такой вид, будто его вот-вот хватит удар. Шарлотта потянулась и успокаивающе положила руку ему на предплечье.

И вновь пальцы его правой руки потянулись к дрожащим губам. Вот и нагрянули осложнения, которых он ждал после иерусалимской находки.

— Что мы наделали…

— Разве это все не Божий замысел? — парировала она, желая смягчить чувство своей вины.

Когда-то, наверное, он и сам верил в это. Было бы очень удобно считать, что Господь выступал в роли кукловода, когда Донован убивал Конте и Сантелли. И с большим утешением можно было бы узнать, что на осквернение оссуария Иисуса была Божья санкция. Но мог ли Господь планировать такие последствия?

— Нет у меня ответа, Шарлотта. Я просто не знаю.

Он посмотрел на горизонт.

— Зато я знаю, что мы оба в этом с головой, — мрачно договорил Донован.

— Я вот о чем думаю: что, если эти люди каким-то образом прознали о моих генетических исследованиях?

Такое казалось невозможным при жесточайшем режиме секретности, которым они с Эваном оградили исследования. Она убрала руку.

— Может, поэтому они охотятся за нами?

Выпрямившись, Донован задумался. Вполне возможно, поначалу решил он. Затем покачал головой.

— Вы же видели, как легко они вошли к вам в здание. Чего ради они теряли время и сначала заявились ко мне?

— Верно подмечено.

— Может, потому, что костей у меня нет? — предположила она.

— Но вы же только что сказали, что кости не нужны. Что для пробы достаточно одного крошечного образца, который легко копируется, правильно?

— Я понимаю, о чем вы, — сказала она. — Значит, считаете, им неизвестно о ДНК?

Вспомнив, как происходило их «общение» в Белфасте, Донован ответил:

— Не думаю, что они охотятся именно за этим, — во всяком случае, не в первую очередь. Но один из нас им явно нужен, чтобы показать, где спрятаны кости.

В глазах Шарлотты сверкнуло любопытство. Она совсем забыла об этом.

— А где вы на самом деле их спрятали?

— Лучше мне было бы умолчать об этом. Ради вашей же безопасности, — настоял он и заметил, как разочаровал ее такой ответ. — Но обещаю: как только все это закончится, я вам покажу.

— Согласна, — сказала Шарлотта. — Ну а теперь куда?

— Здесь нам точно нельзя оставаться, — вздохнул Донован. — Куда бы мы ни подались, они в состоянии всюду отследить нас.

— А почему просто не позвонить в полицию? Они же убили…

Горло сдавили рыдания, из глаз вновь полились слезы.

Донован покачал головой.

— Эти люди профессионалы. У нас на них ничего нет: ни имен, ни убедительного мотива. Их не найдут. Согласитесь, нам просто-напросто не поверят. Полиция здесь бесполезна. Мы же станем легкой добычей, — трезво рассуждал он.

Заглянув в заплаканные глаза Шарлотты, он понял, что она согласна.

— До тех пор, пока все не выясним, мы должны находиться в таком месте, где они, даже если прознают, не смогут нас достать. В месте, где безопасность на высочайшем уровне.

— Придется нанимать телохранителей. Целую армию.

— Не придется, — возразил он, неожиданно улыбнувшись. — Кое-кто уже позаботился о нас.

Донован явно что-то придумал.

— Скажите, прошу вас!

— Я слишком долго находился в творческом отпуске, — просто ответил он.

 

 

Храмовая гора, Израиль

Шейх Галиб Хамзах ибн Муадх аль-Намаир занял кожаное кресло во главе тикового стола для переговоров. Сводчатое окно за его спиной было приоткрыто, впуская свежий ветерок в тесную комнату для собраний. Из окна открывался вид на ослепительно сияющую мечеть «Купол скалы», расположенную на той стороне эспланады: визуальное подкрепление силы духа и чувства долга в деле защиты святыни Харам эш-Шариф.[46]

Дабы подчеркнуть значимость этого долга, он пригласил членов совета ВАКФ ранним вечером,[47]сразу же после асры, четвертой из пяти дневных молитв, предшествовавших закату солнца. И Галиб настоял, чтобы собравшиеся произнесли про себя молитву внутри «Купола скалы». Он полагал, что это укрепит их дух.

Галиб сидел неподвижно и прямо, локти словно слились с подлокотниками кресла, но кисти жилистых рук оставались расслаблены. На голове — белая молитвенная шапочка, или куфия. Черные как смоль волосы обрамляли широкое лицо и незаметно переплетались с терпеливо выращенными и тщательно ухоженными бородой и усами. Лицо Талиба было приметным: губы и правую щеку кривила постоянная ухмылка. Для занимаемого поста он был необычайно молод — всего тридцать девять лет. А, как известно: молодая кровь хранит в мужчине боевой дух.

— Ассалам алейкум, — приветствовал Галиб известных старейшин и мусульманских духовников.

Он склонил голову, прикрыл глаза и сказал:

— Хвала Аллаху, милостивому и благодетельному. Да укажет он нам путь и хранит нас.

Шейх выпрямился и открыл глаза. Проветривание требовалось не только душной комнате.

— Мне хорошо известно, что кое-кто из вас выражает обеспокоенность по поводу моего назначения.

Взгляд карамельного цвета глаз миновал невиновных и, задержавшись на недовольных, стал жестким и осуждающим.

Как блестящий ученик реакционной ваххабитской ветви ислама, Галиб был красноречивым фундаменталистом, обладавшим сильными связями с воинствующими исламскими формированиями, и регулярно преподавал в университетах по всему арабскому региону. Его называли новым великим глашатаем в деле освобождения Палестины.

— Что ж, давайте, побеседуем, — сказал он. — Озвучим наши беспокойства. Обсудим нашу нынешнюю миссию в деле сохранения ислама и его святынь.

Он склонил голову вправо и устремил осуждающий взгляд на человека, сидящего почти напротив.

— А начнем мы с тебя, Мухаммед.

Шестидесятилетний мужчина в чалме заерзал на стуле и смущенно кашлянул.

— Израильтяне продолжают копать под Харамом, а ВАКФ сидит, сложа руки… И наблюдает, наблюдает. — Тон Талиба сделался резким. — Так и будем дожидаться? Или вы считаете, что наши молитвы остановят их бульдозеры?

— Разумеется, нет, — запротестовал Мухаммед. — Вы же знаете, что не в этом дело.

Галиб развел руками:

— Тогда защищайте свое дело.

Мухаммед еще раз сухо кашлянул.

— С того самого июньского похищения… После того как ваш предшественник был обвинен в соучастии, наша власть существенно ослабела, — напомнил он Талибу.

Кривая губа шейха вздернулась выше. Его предшественник, Фарух бин Алим абд аль-Рахман аль-Джамир, все еще находился под охраной израильских властей. Ему грозили серьезные обвинения в организации похищения, в результате которого погибли тринадцать израильских полицейских и солдат. И хотя единственная санкционированная государством смертная казнь состоялась в мае 1963 года — тогда был повешен глава СС Адольф Эйхман, захваченный агентами «Моссада» в Аргентине, где он скрывался, — многие высокопоставленные израильтяне в парламенте настаивали на том, чтобы Фарух был приговорен за измену к смерти.

Галиб покачал головой и опустил уголки рта.

— Ваша власть не изменилась. А вот что существенно уменьшилось — так это ваше желание.

Он знал, что могло сделать этого человека мягким и уступчивым. Будучи палестинцем по крови, по паспорту Мухаммед являлся израильтянином. И было очевидным, что поменялся не только цвет обложки его иммиграционного документа — с зеленого на синий. В отличие от страдающих собратьев благочестивый Мухаммед жил на благополучном Западном берегу, отделенном израильскими разделительными ограждениями от Газы сотнями километров бетона, стали и колючей проволоки.

Чувствуя, как растет в душе тревога, Мухаммед с надеждой ожидал, что кто-нибудь из сидящих за столом выступит в его поддержку. Все молчали.

— Дело в том, что произошло землетрясение. Несильное. И когда это случилось в первый раз, нам дали разрешение посмотреть, что произошло. Я своими глазами видел туннель… И вы, Сафан, тоже, — добавил Мухаммед, указав на сухопарого араба в куфии, сидящего напротив. — Вы ведь видели его, скажите им.

Сафан безмолвствовал, опустив угольно-черные глаза на свои руки.

Мухаммед настаивал:

— Получены значительные повреждения…

Галиб прервал его:

— Должен ли я напоминать вам, что повреждения появились уже давным-давно, пока вы целую декаду пассивно наблюдали за тем, как евреи копали туннели под мусульманским кварталом?

— Это был компромисс, — упорствовал Мухаммед. — Они получили туннель, нам разрешили восстановить мечеть Марвани.

Он изобразил руками чашки весов.

— И что в итоге получилось? Вы дали зеленый свет ворам, и те пробили в стене мечети дыру.

Мечеть Марвани послужила похитителям точкой доступа к подвалам под горой, в потайную комнату, замурованную за стеной мечети: они проломили в ней брешь пластичной взрывчаткой С-4.

Лицо Мухаммеда покраснело. Он только играл на руку Талибу. Этот человек явно решил наказать его в назидание другим. Ясно было одно: назначение Талиба было признаком скрытой антиправительственной политической программы, разворачивающейся на куда более высоком уровне. При нынешнем положении дел Мухаммед по-прежнему не понимал, как могли израильтяне позволить Талибу даже въехать в страну. Скорее всего, просочиться Талибу помогли его ливийские связи в «Хезболле». А еще этому человеку пришлось поступиться харамом, отказаться от всех появлений в СМИ, а переписку вести под вымышленным именем Талал бин Омар. Однако израильтяне далеко не глупы: видимо, им было нужно держать Талиба в удобной близости.

— Мы всегда стремились к разумному решению — к миру. Сотрудничеству. Сосуществованию. Именно этому учил нас Пророк, — отчаянно пытался оправдаться Мухаммед.

— К миру? — хмыкнул Галиб. — Сосуществованию?

Он с издевкой протянул руки к Мухаммеду и обвел взглядом сидящих за столом.

— В Иерусалиме нет никакого мира. Мир — безнадежный идеал, к которому взывают слабые. Никогда не бывать миру в том месте, где евреи, как вредители, роют ходы под священной мечетью великого Пророка. А сосуществование — это оправдание вашему страху перед их армией и ядерным оружием. Только победа принесет мир. И во имя Аллаха мы ее одержим.

В нем сейчас ярко преобладал учитель, всегда готовый нести тафсир ал-Куран,[48]поощряющий джихад.

— Или у вас другое мнение?

Хмурые лица повернулись к Мухаммеду. Вопрос был как заряженное ружье. Мухаммед помедлил, обдумывая достойное возражение.

— Я вовсе не мирюсь с тем, что происходит, но…

— Да я своими ушами слышал, как они там роют! — не выдержал другой старейшина. — Молюсь в мечети… и прямо у меня под ногами… Отбойные молотки!

Он приложил к уху ладонь лодочкой и попытался повторить звук:

— Шух-шух-шух, шух-шух-шух. Своими ушами. Истинная правда. Евреи хотят разрушить харам!

Комната взорвалась.

С улыбкой Галиб наслаждался моментом. Полминуты спустя он наконец воздел руки, призывая к молчанию.

— Инвазия. Нашествие термитов. Вот с чем мы имеем дело. Здесь возник очаг эпидемии, который надо ликвидировать. Мы должны очистить наш дом от скверны. И это не выбор. Это наш скрепленный присягой долг.

Члены совета единодушно прокричали слова поддержки.

— Мы должны удерживаться от радикальных мер, — мягко упрашивал Мухаммед, поднявшись со стула и опустив ладонь на стол. — Враждебные действия приведут только к невинным жертвам.

Он дважды хлопнул ладонью по столу.

— Разве не подтверждается это раз за разом?

Его голос потонул в криках порицания. Талибу пришлось вновь вмешаться, чтобы утихомирить собрание. Длинным тонким пальцем он ткнул в сторону Мухаммеда и скомандовал:

— Сядьте!

Решимость на лице Мухаммеда сменилась отчаянием. Он вскинул вверх руки, сдаваясь.

— Я отказываюсь поддерживать это…

Он намерился было выйти из комнаты.

Правая рука Талиба, словно лезвие рассекла воздух.

— Я еще не закончил! — проревел он, раздувая ноздри.

Мухаммед остановился и повернулся к нему.

— Евреям не место здесь! — Галиб сжал кулак и рубанул им как молотом. — Это истина, которая не оспаривается! Будьте уверены: наш ответ на недавние события будет скорым и конкретным. И голос наш должен быть единым. Совершенно очевидно, что произнесенные вами слова — исключительно ваши собственные и не смогут отравить наши уши. Поэтому совет больше не нуждается в ваших услугах. А теперь ступайте и больше не возвращайтесь.

Рука резко описала в воздухе дугу в сторону двери.

— И разрешите напомнить вам, что все, что вы вынесете за эти стены, может возыметь серьезные последствия. — Он скривился. — Крайне серьезные.

 

 

Кумран

К тому времени, когда Амит повернул лендровер с Кальях-Седом на дорожку к пустынной автостоянке, солнце уже опускалось за горы Иордан, зажигая Мертвое море янтарем и сапфиром. Он выбрал место рядом с посаженной рощицей пальм, граничившей с крохотным импровизированным оазисом — Кумранским туристическим центром.

— Романтично, — сказала Жюли. — Все здесь в нашем распоряжении.

— Жаль, вина не захватил.

— Отстаете от жизни, — поддразнила она, покачав головой.

Амит натянуто усмехнулся, зная: покажи он египтологу то, что нашел в горах, она бы так не сказала.

Оба вышли из машины.

Амит обошел машину и открыл пятую дверь, чтобы достать продукты.

Жюли воспользовалась моментом и стала любоваться живописным морем с его белым от корки минералов берегом, суровыми темно-коричневыми горами, подпирающими залитое аметистовым свечением небо.

Лендровер мигнул фарами и, тоненько чирикнув, щелкнул замками. Амит убрал ключи в карман и подошел к Жюли с фонариками и черным рюкзаком.

— Господи, какая красота, — сказала она.

— Красота. А чем пахнет, чуете?

Он сделал ровный и долгий вдох носом, ощутив различимый аромат глины, поташа и брома.

Она тоже принюхалась, ее тонкие ноздри трепетали.

— Историей пахнет… Библией. Эти запахи зовут меня сюда вновь и вновь, — признался он.

— Ага. Очень напоминает запах в бассейне, — чуть задиристо с французским акцентом сказала она. — Ну, так в ковчеге чего только не было…

— Как же вы немилосердны.

Покачав головой, он вручил ей фонарь.

Амит повел Жюли мимо приземистой сувенирной лавки и кассы к гравийным тропинкам, что бежали к отвесным скальным склонам, формировавшим сплошную стену. Слева виднелись раскопки деревни, в которой ессеи жили вплоть до первого столетия нашей эры. Чуть дальше темнело глубокое ущелье, протянувшееся от моря к внушительной расселине, врезавшейся в скалы водостоком зимних паводков. Амит и Жюли шли к зигзагообразной тропинке, взбиравшейся вверх по расселине.

— Еще далеко? — спросила она, глядя на вздымающиеся скалы.

— Порядком, — спокойно ответил он.

— Великолепно, — тяжело дыша, фыркнула она.

 

Амит вел Жюли к приставной лестнице под зевом пещеры. Уже совсем стемнело, и казалось, будто мерцающие вокруг узкого серпа молодой луны звезды сейчас просыплются сквозь чернеющее небо.

Насквозь промокшая от пота, Жюли не уставала жаловаться на жужжащих мух и поддразнивать Амита по поводу того, как они будут выбираться отсюда обратно — вниз по скале, в темноте. Ей не нравилось, что в некоторых местах приходилось перелезать через валуны.

— Прогулка вниз с горы менее утомительна, — погрешил против истины Амит.

Несмотря на жалобы спутницы, он знал, что награда будет щедрой. Он включил фонарь и направил луч вверх на пещеру.

Жюли задрала голову, и ее фонарь подсветил полукружия груди — в том месте, где к ней прилипла промокшая от пота футболка.

Пещера — значит, опять карабкаться, но только совсем не так, как через валуны.

Резко переведя взгляд на Амита, она успела заметить, как он смущенно отвел глаза от ее набухших сосков.

— Не хотелось бы думать, что вы притащили меня сюда, чтобы таращиться на мои сиськи.

Она скрестила руки и сжала груди вместе, желая добить израильтянина.

Он густо покраснел.

— Да нет, я… Я просто… — замялся Амит, но тут же решил, что сам не настолько привлекателен, чтобы извиняться.

— Очень трудно не смотреть. Примите это как комплимент.

— Комплимент принят.

Жюли тоже порозовела.

— Вперед? — Она махнула ему идти к лестнице.

Эпизод куда-то унес страх перед подъемом, и Амит совершенно спокойно сошел с лестницы и забрался в пещеру. Он не удержался еще от одного взгляда украдкой, когда ухватил Жюли за руку, помогая подняться.

— Дальше будем двигаться по пещере, — уверенным голосом профессионала сообщил он. — Шагайте осторожно: местами коридор неожиданно петляет.

— Ведите, я буду ориентироваться по вашей заднице, — съязвила она.

— Что ж, приятного просмотра, — ответил он и начал карабкаться по тесному проходу.

— Ага, двойной сеанс, — сказала она, наведя луч на его крестец.

Коварный туннель вынуждал Жюли сконцентрироваться на подъеме. Когда Амит выбрался наконец в просторную, высеченную в скале камеру, предвкушение чуда еще не проснулось в ней.

— Вы в порядке? — спросил он, направляясь к осветительной мачте.

— Oui.

Жюли провела лучом по аккуратно сложенной на полу стопке кирпичей. В этот момент включился свет, и ее взору предстало большое отверстие в дальней стене. Она подошла ближе.

— Здесь придется на карачках. Пару метров, не больше.

Он заметил, как в ее скептическом взгляде мелькнуло беспокойство.

Амит вновь отправился первым. На четвереньках пролез в потайную камеру, поднялся там во весь рост и сразу же направился ко второй осветительной мачте, стоявшей у самого пролома. Когда из прохода выбралась Жюли и поднялась на ноги, комната осветилась.

Несколько секунд она, словно потеряв дар речи, молча вышагивала по периметру квадратного помещения, оставив без внимания угол, где были свалены инструменты и оборудование. Кое-где Жюли приостанавливалась и проводила пальцами вдоль длинных отметин-рубцов на каменных стенах.

— Кто же сотворил все это? — наконец спросила она.

— Представьте себе, ессеи, — скептически ответил он. — Да, наши с вами старые знакомые, составители свитков. Вот трудяги!

А он ведь еще даже не показал ей, какими на самом деле трудягами они были.

— Вон те кирпичи, — Амит показал на пролом, — замуровывали вход сюда и были замазаны слоем земли и глины, чтобы никто никогда не обнаружил это место.

— Ну, хорошо. Допустим, они вырубили в скале эту комнату. — Приуменьшив значимость находки, она пожала плечами. — И что? Чего ради?

Однако по скривившейся физиономии израильтянина она поняла, что он знал больше, намного больше.

— И потом: я так и не вижу иероглифа.

— Самое интересное внизу, — пообещал он, подойдя к ящикам с инструментами, лежавшим вокруг дыры в полу, дабы никто не свалился в нее.

Амита сдвинул какое-то оборудование, освобождая проход к ступеням.

— Хотите первой? — предложил он.

Она замешкалась в нерешительности, а потом подошла ближе и направила луч фонаря вниз.

— Хочу.

Губы Амита расползлись в улыбке, растянув козлиную бородку. Теперь ей предстоит мерзкое занятие — подавление своего азарта.

— Осторожнее на ступенях.

Спускаясь, Жюли держалась правой рукой за стену, и кончики пальцев поднимались и опускались, окунаясь в бесконечные борозды в камне; туристские башмаки негромко поскрипывали в такт осторожным шагам. На нижней ступени она чуть посторонилась, позволив археологу стать рядом.

Пока она стояла, разинув от изумления рот, Амит потянулся и включил очередную осветительную мачту, растворив тьму в просторном квадратном помещении. Когда он оглянулся на спутницу, ее груди часто вздымались и опадали, только саму Жюли не очень волновал тот факт, что Амит это заметил.

Ее зачарованный взгляд был прикован к огромному рисунку, покрывавшему стену напротив ступеней. Это был изумительный экземпляр — белый, с красочными узорами, и казалось, будто его нанесли на стену только вчера. Она подошла ближе.

— Надеюсь, я не должен вам напоминать, что ничего трогать нельзя, — поддразнил Амит.

— Ха-ха, — ответила Жюли, не сводя глаз с изображения. — С ума сойти…

В самом центре настенного рисунка была маленькая сводчатая ниша, высеченная в песчанике. Пустая. Расходящиеся от нее концентрические окружности символизировали солнечные лучи, как бы наложенные на более крупную композицию — равностороннее распятие, обвитое виноградной лозой. Концы креста имели ложковидные расширения, и каждое украшали иудейские символы. Сверху и снизу это были шофары, церемониальные горны, возвещающие о приходе еврейского Нового года. А справа и слева — напоминающие по форме лимон этроги, фрукты, которые иудеи использовали во время праздника Суккот в священном табернакле.

Но самыми удивительными были четыре четвертинки круга, изогнувшиеся меж плечей креста, в каждой из которых помещался необычный символ — дельфин, обвивающий трезубец.

 

 

— Интересно, что же здесь было? — спросила Жюли, приблизив лицо вплотную к пустой нише.

— Здесь был глиняный сосуд, — со знанием дела сообщил Амит. — А в сосуде — три свитка.

Ее изумленные глаза наконец уделили и ему немного внимания.

— Шутите! Где они?

— Вы же понимаете: оставлять здесь свитки было бы неразумно, — ответил он. — Я передал их в Музей Рокфеллера для транскрипции.

— Господи! — охнула Жюли. — Это уму непостижимо.

Прижав пальцы к губам, она изучала рисунок еще несколько мгновений, то и дело косясь на символ дельфин-трезубец.

— Этот символ… Он-то как тут оказался?

Амит подошел к ней, встал рядом и в который раз оглядел изображение.

— В голове не укладывается. С виду прямо как варварский.

— Вот-вот.

Еще пару секунд она смотрела на стену и, наконец, покачала головой, сдаваясь.

— Здесь есть еще и жертвенный алтарь, — добавил он, отходя к возвышению в центре комнаты, на которое был водружен огромный камень в форме куба.

В центре было выдолблено углубление, напоминавшее древнюю раковину.

— Жуть, — обронила она, лишь бегло осмотрев алтарь.

— А там — микве.

Амит показал в дальний угол, где виднелись еще ступени, спускавшиеся к широкому прямоугольному углублению, высеченному в полу. Когда-то оно было наполнено водой и служило для ритуальных омовений и очищения от скверны. Эта находка была идентична другим миквам, обнаруженным в поселении у моря, что лишний раз подтверждало практику строгой гигиены ессеев.

— Они, похоже, использовали это место как храм, — предположила Жюли с легким сарказмом.

Именно об этом подумал и Амит.

— Интрига закручивается, — просто ответил он.

— А иероглиф?

— Ах да. Вон там. — Он махнул в сторону ближайшего к ступеням угла. — На стене.

Амит показал на гравировку, различить которую можно было, только находясь в метре от нее.

Жюли нацелилась фонарем прямо на изображение, выгоняя из линий тени.

— Так вы полагаете, что это дело рук ессеев?

— Это подсказывает логика. Комната была замурована. Когда мы ее вскрыли, сосуд находился на своем месте. Если б кто-то здесь до нас побывал, то, по меньшей мере, взял бы его, вы не находите?

— Грабители есть грабители.

— Понимаю, что вы хотите сказать. — Она провела пальцами по линиям. — А вот здесь все просто и ясно. Прямым текстом. Даже несмотря на то, что поместили его у лестницы… Как бы последнее, что попадается на глаза при выходе из комнаты.

— Тогда вопрос: зачем было оставлять иероглиф, обозначающий Гелиополис?

— Может, адрес для отправки писем? — подумав, предположила Жюли.

Такая мысль не приходила ему в голову.

— Это как?

— Что бы здесь ни находилось или, может, там, наверху, в другой комнате, должно было быть отправлено в Египет.

Амит побледнел.

— Боже мой, Жюли! Ведь в этом есть смысл, — пробормотал он.

— Правильно сделали, что притащили меня сюда. — Она похлопала его по крепкому плечу. — Хорошо бы еще знать, что находилось в верхней комнате.

— Возможно, что-то об этом нам скажут свитки, — предположил Амит, поглаживая бородку.

И тут его слух уловил едва различимые звуки, доносящиеся сверху.

— Но эти символы…

— Тссс! — оборвал он Жюли, ухватив за запястье, и прошептал: — Слышите?

— Что?

— Ш-ш-ш!

В этот момент и Жюли услышала очень тихие шаркающие звуки. Кто-то спускается по ступеням?

— Вы кого-то ждали? — шепотом спросила она.

Амит покачал головой. В мозгу тотчас словно активизировалась некая программа, та, что инстинктивно включалась только во время тайных проникновений на конспиративные квартиры Газы в годы его службы в АОИ.[49]

— Пойдемте наверх.

Он потянул ее за руку к ступеням. Затем, будто спохватившись, быстро расстегнул молнию рюкзака и вытащил какой-то крохотный прибор.

— Что вы делаете?

— Поднимайтесь. Я следом за вами.

 

 

В верхней комнате в ближнем углу были в три яруса сложены пустые контейнеры и полиэтиленовые ящики для инструментов. Рядом притулились громоздкий радар и маленький генератор. Между этим упорядоченным хаосом и стенами был оставлен приличный зазор, чтобы исключить случайный контакт оборудования со стенами. Жюли и Амит с трудом втиснулись туда в поисках укрытия. Жюли пришлось буквально распластаться на холодном каменном полу, а Амит смог лишь лечь на левый бок.

Археолог чуть высунул голову из-за угла, чтобы наблюдать за игрой теней на полу пещеры прямо напротив входа. До сих пор звуки напоминали шаги одного человека.

«Может, воришка», — подумалось ему.

Пальцы крепче сжались вокруг рукояти тяжелой киркомотыги, которую он прихватил с инструментального стеллажа. Теперь все дело только во времени, и прежде чем…

Звук шаркающих шагов стал громче, и темный силуэт вырисовался на фоне прохода.

Вот он, незваный гость.

Амит склонился к Жюли и велел лежать, не поднимаясь. Пригнув голову так, чтобы ее не было видно, он доверил наблюдение за движением своему слуху.

«Цссс, цссс».

Пауза.

«Цссс, цссс… Цссс, цссс».

Незваный гость был уже в камере. Амит надеялся, что его приманка отвлечет внимание охотника от ящиков с инструментами.

До его слуха донеслись тихие шаги, удаляющиеся вниз по ступеням: гость пошел на громкий голос, разглагольствовавший с академическим жаргоном в нижней комнате.

Отсчитав семь ступеней, Амит тихонько поднялся на четвереньки и подполз к началу спуска, стараясь не задеть киркомотыгой за камень. Грабителю немного времени потребуется понять, что нижнее помещение пусто, а ораторствует в камере маленький цифровой диктофон, на полной громкости воспроизводящий надиктовку Амита со дна ритуальной «ванны».

Незнакомец понял это быстрее, чем ожидалось. Амит услышал хриплую ругань на идише и поспешные шаги наверх. Он бросил киркомотыгу и протиснулся к каменной плите, стоявшей у самого отверстия. Изо всех сил он толкал плиту, стараясь перекрыть выход.

Первый приглушенный «плевок» выстрела отбил каменный осколок от края плиты и привел Амита в замешательство. Доля секунды понадобилась ему, чтобы понять: этот человек стреляет в него! Оружие было снабжено глушителем — вот уж чего не ожидал он от заурядного грабителя.

— Жюли! Бегите отсюда! У него оружие! — закричал он.

Шаги стремительно приближались по ступеням. Раздумывать некогда. Амит из последних сил еще раз толкнул плиту, и она стала на место.

Снизу донеслась еще одна порция ругательств.

Взгляд археолога заметался в поисках чего-либо, чем можно было бы подпереть плиту и некоторое время удерживать за ней грабителя. Ничего подходящего!

И тут в центре плиты появилась трещина. За ней другая. Всякий раз это сопровождалось чмокающим звуком.

Плиту раскалывали выстрелами. Даже не вспомнив о киркомотыге, Амит схватил фонарь и выключил осветительную мачту.

Жюли была уже во внешней камере, когда Амит бросился по проходу на четырех конечностях.

— Не ждите меня! Бегите! — крикнул он ей.

С фонарем в руке Жюли юркнула в туннель.

Амит выключил освещение и в первой комнате, затем включил свой фонарь. Услышав, как на том конце прохода рушатся на пол крупные куски плиты, он устремился дальше.

Впереди он заметил Жюли: неудачно упав, она поднималась, правое колено было в крови.

— Вперед, вперед!

Амит нагнал Жюли в тот момент, когда она начала спускаться по лестнице, в глазах ее метался страх.

— Я приказываю вам бежать так быстро, как вы только можете. Обратно, не сворачивая никуда, по тому же пути, по которому мы шли сюда, — вполголоса наставлял он ее. — Петляйте, не бегите по прямой. Когда отбежите метров на пятьдесят, выключите фонарь.

Жюли отрывисто кивнула. Амиту нравилось в этой женщине то, что она знала, когда ее сарказм и остроты неуместны.

Амит преодолел почти треть лестницы, когда Жюли спрыгнула на землю и побежала. Она оглянулась через плечо и остановилась, заметив, что он не бежит за ней.

— Не стойте!

К счастью, она послушалась.

Стена утеса делала крутой изгиб как раз в том месте, где прямо под пещерой тянулся узкий скальный выступ. Держась за лестницу, Амит встал на него, погасил фонарь и изо всех сил прижался спиной к скале. Он надеялся, что преследователь не увидит его там.

В это время Жюли неслась по расселине — луч ее фонаря метался влево-вправо, вверх-вниз.

«Беги, Жюли, жми».

Сейчас она казалась стремительней своей практикантки Ариэл.

И тут у Амита над головой чмокнул выстрел.

Ужас объял археолога, когда он увидел, что Жюли споткнулась… Нет, не споткнулась. Очевидно, пуля ударилась перед ней и выбила комок почвы, заставив пригнуться и пошатнуться. Свет ее фонаря погас, а с ним исчезла и Жюли, проглоченная черной тесниной.

Сверху донеслось очередное ругательство.

Затем повисла пауза. До странности долгая. Стрелок пытался понять, куда девался Амит.

Однако менее двух минут спустя бандит забрался на лестницу и начал спускаться.

Амит обеими руками резко пихнул лестницу. Это стоило ему огромных усилий: вес мужчины оказался приличным. Когда лестница зашаталась из стороны в сторону, рука с пистолетом мотнулась ей в такт.

Стрелок упал навзничь на острые камни и застонал. Сверху на него рухнула лестница, зажав руку с пистолетом между ступенек.

Ошеломленный бандит — одетый во все черное, в черной маске — завозился, пытаясь навести пистолет на израильтянина, представлявшего собой крупную мишень. И в этот момент С-4, которую он заложил у входа в пещеру, в комнатах и туннеле, сдетонировала.

Полыхнув оранжевым пламенем, пасть пещеры выплюнула камни и обломки с оглушительным грохотом взрыва, тяжелым громовым раскатом прокатившимся по ущелью. Мощная взрывная волна сбила Амита с ног, швырнув поверх лестницы, и он своей массой с треском переломил предплечье бандита, торчавшее меж ступенек. Сломанная конечность неестественно выгнулась в сторону. Пробив черный рукав, показалось окровавленное острие кости. Человек взревел от боли.

Амит прикрыл голову руками. Град камней обрушился на него, больно пробарабанив по спине. Когда шквал прекратился, он быстро поднял голову и увидел, что бандит пытается нащупать пистолет здоровой рукой.

До пистолета Амит дотянулся первым. И тут его охватила ярость.

— Не двигаться! — рявкнул он на идише, целясь дулом прямо в лицо.

Оружие показалось таким знакомым, будто он и не выпускал его из рук. Оброненный бандитом фонарь лежал включенным рядом с ними, и Амит разглядел кровь, сочащуюся из разрыва маски в том месте, где человек ударился головой о камень. Амит наклонился, чтобы сорвать капюшон с преступника, а тот потянулся к бедру за ножом.

Археолог среагировал на отблеск лезвия — стремительно выбросив свободную руку, он успел перехватить запястье. Инстинкт и адреналин велели пристрелить бандита. Но вместо этого Амит поднял пистолет, размахнулся и ударил гада по голове в том месте, где она была рассечена камнем, — тот отключился.

Амит сдернул маску и всмотрелся в лицо. Парень был молод, лет двадцати пяти, и на вид израильтянин. Он быстро осмотрел карманы и не обнаружил ничего удостоверяющего личность. Нашел только две полные обоймы и положил их себе в карман.

Тащить его вниз по ущелью Амит не собирался. И сообщать о случившемся властям тоже. Кумран находится на Западном берегу, под контролем палестинской полиции. Он помнил, через какое политическое раболепствование пришлось пройти, чтобы только получить разрешение на эти раскопки. Его имя ни в коем случае не должны были связать ни со взрывом, ни с этим раненым мерзавцем.

Он достал мобильник, посветил фонарем и сфотографировал лицо парня камерой телефона.

Положив телефон в карман, Амит поднял пистолет. Смятение охватило его, когда он направил фонарь вверх и луч пробил облако пыли. Взрыв полностью обвалил пещеру. Ему даже пришлось напомнить себе, что свитки-то сохранились и что сам он и Жюли все еще оставались живы.

Непоправимым было другое: открытие всей его жизни только что было уничтожено прямо у него на глазах.

Он дал себе слово выяснить почему.

 

 

Иерусалим

Несмотря на высокоскоростное соединение с IP-адресом интернет-кафе Феникса, процесс потоковой передачи данных занял более трех часов. В полном объеме, единым блоком данные из лэптопа американского генетика были переданы на новый жесткий диск компьютера, находящегося в еврейском квартале иерусалимского Старого города, в офисе под скромной галереей музея.

Дальнейшая задержка произошла вследствие изощренного шифрования и установки многоуровневой защиты пароля самого жесткого диска. Однако алгоритмы взлома кодов высочайшей секретности всегда имелись в мобильных телефонах тайных агентов. Анализ содержимого компьютера был поручен необычайно одаренной, похожей на бродяжку компьютерной волшебнице по имени Зив.

— Информации здесь бездна. Я начала с сортировки файлов, вытягивая только относящиеся к конкретной программе. Обычно я сначала ищу исходные тегов: они указывают путь происхождения данных, — объясняла она Коэну.

Ее рабочее место напоминало центр управления космическими полетами: множество плазменных экранов, армада плоских системных блоков и мигающие светодиоды. Рядом стоял, скрестив на груди руки, суровый раввин.

Коэн позволил невзрачной компьютерной фее немного поупражняться в техническом жаргоне. Это, похоже, придало ей уверенности. Ему было необходимо, чтобы девчонка оставалась мотивированной.

— Вот они, эти файлы, которые привлекли мое внимание. — Тонкие проворные пальцы порхнули по клавиатуре с немыслимой скоростью, и в центре монитора появился список. — Они, похоже, прилетели с сервера — точнее, из корпоративной сети.

Ее глаза были усталыми от многочасового сидения перед яркими плазменными экранами. К тому же Зив очень расстраивало, что рабочий день окончен, а раввин Коэн держит ее здесь. Было уже девять вечера, а он, похоже, и не думал заканчивать.

«Раввин, кажется, тоже немного нервничает», — подумалось ей.

«Ну, давай же, к делу», — мысленно торопил Коэн.

Вся фишка в том, что все они прилетели с одного домена и имеют один код страны: точка V-A.

Она подняла на раввина возбужденный взгляд и тотчас осознала, что он ничего не понял.

— Это сервер Ватикана. Помните, вы просили сказать, если я найду что-нибудь необычное?

Коэн безвольно уронил руки, рот его раскрылся.

— Вы уверены?

— О да. Прилететь могло только оттуда.

— И что это за файлы?

— В основном картинки, изображения. Ну и документы.

Раввин склонился к монитору, вглядываясь в имена файлов. Когда он увидел некоторые названия, голова пошла кругом. Во-первых, источником файлов был хост-сервер Ватикана, а во-вторых, даты их отправки умещались во временной промежуток между похищением оссуария из Иерусалима и анонимной отсылкой артефакта обратно на Святую землю морским контейнером из офиса DHL в Риме.

— Откройте этот, — велел он, указав на середину списка.

Зив поработала мышкой и вывела на монитор изображение. Когда оно в высоком разрешении заполнило экран, она скривилась:

— Ой! Жуть какая…

У раввина едва не подкосились колени, когда он вгляделся в снимок скелета во весь рост, выложенного на черном резиновом коврике. На снимке были видны даже блестящие края столика из нержавейки. Он так и знал! Оссуарий не был пустым.

«Древние тексты священников никогда не лгут», — подумал он и дрожащим голосом проговорил:

— Я хочу посмотреть все.

— С вами все в порядке?

Побледневший как мел раввин был похож на призрака.

Он кивнул, не сводя глаз с изображения.

— Тогда двигайте сюда кресло, — сказала Зив. — Файлы почти все в формате «Power Point», и мы сейчас запустим слайд-шоу.

 

 

Три раза Зив прогнала раввину все изображения и почувствовала, что больше не в силах смотреть на эти снимки: настолько неприятными были эти «картинки».

На отмеченных виртуальной ручкой изображениях были желтые маркировки и круги вокруг объектов, на которые следовало обратить внимание. Коэн внимательно изучал каждую деталь: ребра скелета с отметинами ран; раздробленные сочленения костей на запястьях и лодыжках и оставшиеся там вкрапления ржавчины, расколотые колени. Совсем немного времени он уделил фотографии с тремя черными, грубо выкованными гвоздями, еще меньше — двум монетам, выложенным рядышком.

Снимки оссуария в разных ракурсах несли на себе много желтых «чернил» — стрелочек, указывавших на дельфина с трезубцем на боку ларца. Раввин едва не наяву услышал, как выкрикивает богохульства его дед из могилы.

Лишь немногие стрелки указывали на менее интересные розетки и штриховки, выгравированные на фронтальной стенке оссуария и его выгнутой крышке. Коэн не мог не заметить, что крышка на этих снимках была целой. Может, ее раскололи во время тайной пересылки из Рима?

Были среди изображений и слайды документов. Их раввин попросил Зив открыть в первую очередь. Там оказался перечень ключевых достижений и открытий, сделанных в процессе работы над скелетом. Все было предельно ясно: исследуемый первого века нашей эры, некогда обладавший отменным здоровьем, умер вследствие казни распятием. А пробы патины оссуария подтвердили предположение, что похоронен он был в Израиле.

«Под Храмовой горой. Где свой оссуарий намеренно спрятал Левий, дабы сбылись пророчества».

А сейчас пророчества подвергались опасности: многовековой давности план злонамеренно сорван. Ватиканом.

В одном из пунктов перечня, где должно было быть указано этническое происхождение, стояло лишь одно слово: «неизвестное», подтверждая наихудшие опасения раввина. Они сделали анализ ДНК.

Он даже не заметил, что громко заскрежетал зубами.

Зив прервалась на пару минут — размяться, сбегать в туалет и в очередной раз наполнить свою чашку кофе. Когда она вернулась, раввин не пошевелился. Только застывший взгляд сделался еще мрачней.

Коэн заворожено смотрел на трехмерное изображение внешности человека, воссозданное благодаря тщательнейшим замерам и вычислениям в процессе лазерного сканирования скелета. На экране был мужчина тридцати с небольшим лет.

Коэн увеличил лицо неизвестного, глядя прямо в удивительные аквамариновые глаза, которые казались живыми и понимающими.

— Вы точно в порядке?

Раввин с трудом оторвался от монитора.

— С нами все отлично.

«С нами? За кого это он еще отвечает?» — удивилась про себя Зив.

Со вздохом Коэн откинулся на спинку и закинул руки за голову.

— Мне очень хочется знать, как они создали этот образ. — Он кивнул подбородком на монитор.

Много времени проведя в генетических лабораториях, раввин был уверен, что аппаратура генетиков слишком сложна, чтобы ее можно было перебросить в Ватикан. Скорее всего, образчик отправляли куда-то за границу на анализ. Будет на то Божья воля — в лэптопе генетика найдется запись и об этом.

— В общем, я прошу вас проштудировать каждый файл на предмет обнаружения любой информации, имеющей отношение к генетическим исследованиям.

Зив несколько опешила от его просьбы.

— Вообще-то я не специалист…

— От вас и не требуется быть генетиком.

«От вас не требуется быть доктором Шарлоттой Хеннеси», — с горечью подумал он.

Это имя его агент нашел на визитке и автомобильных правах американки. Данные поиска «паспортной активности» непременно укажут, что в июне она была в Риме. Хотя это не казалось таким уж необходимым, раввин решил дать команду своему человеку в иммиграционной службе навести справки.

Извиняющимся взглядом посмотрев на Зив, Коэн понял, что ему следует получше подготовиться к этому заданию.

— Просто дайте мне список всех файлов. Я выберу те, которые вам надо будет проштудировать.

— Хорошо.

Стремительные пальцы вновь вспорхнули над клавиатурой. Зив отсортировала информацию, убрав с экрана ненужную.

В поисках по восстановлению чистоты священной родословной своей семьи Аарон Коэн сделался экспертом в исследованиях генома человека, особенно его заинтересовало направление, основоположником которого в 1997 году стал израильский профессор Карл Скореки. Этот ученый отследил уникальные гены-маркеры в патрилинейных Y-хромосомах[50]ашкеназов и сефардов,[51]претендующих на принадлежность к кохеним,[52]более трех тысяч лет ведущих свой род прямиком от Аарона и Моисея. Коэны. Из семи миллионов мужчин-евреев в мире менее пяти процентов несут в себе уникальные гены-маркеры, унаследованные от брата Моисея Аарона. И поскольку мутации были сохранены исключительно в мужской Y-хромосоме, эндогамные браки, ставшие следствием межконтинентальной диаспоры, практически не имели никакого эффекта.

Неудивительно, что обширная база данных исследования свидетельствовала о том, что его, Коэна, «кохенский» модальный гаплотип на сегодняшний день оставался самым чистым, в точности как обещал его дед, — теперь это доказано геномным анализом. Проблема с его собственной ДНК состояла в том, что бесчисленные мутации, или полиморфизмы, разрушили первозданное Божье совершенство. Генетические искажения передавались из поколений в поколения. Вне сомнений, это было свидетельством пренебрежения Господа.

Редакция списка заняла почти пятнадцать минут.

— Ну вот, получилось, — наконец сказала Зив. — Похоже, нужной информации там не так уж и много. Получите, пожалуйста.

Она щелкнула мышкой, принтер ожил и выплюнул семистраничную директорию файлов, отсортированных в алфавитном порядке и сгруппированных по типам. Собрав листы, Зив передала их раввину.

— Когда захотите что-то просмотреть, дайте знать, хорошо?

 

 

На откинутом до упора пассажирском сиденье лендровера Жюли мгновенно уснула, сложив на груди руки, и громко захрапела.

Утреннее солнце поднималось над Иерусалимом, когда Амит рукой со сбитыми костяшками пальцев включил передачу, тронув машину с места. В глазах его все плыло, он смертельно устал. Спина ныла от ударов камней, ощущения напомнили ему боль, которую он испытал от попадания автоматной очереди в его кевларовый жилет в Газе. Тогда обошлось без переломов, но ушибы были серьезные. Попытайся он сейчас заснуть — не смог бы, во всяком случае, без того, что могло бы унять боль или… растущую паранойю.

«Сейчас, — думал он, — самое лучшее для нас — продолжать движение. Назовем это интуицией».

Плоский черный пистолет «Иерихон 941F», который он отобрал у бандита, покоился у него на бедре, а две запасные обоймы тяжело оттягивали глубокий накладной карман просторных штанов.

Когда лендровер дернулся вперед, Жюли пошевелилась, и ее перевязанное колено уткнулось в «торпеду», заставив женщину вздрогнуть от боли. Амит опустил глаза проверить, остановилась ли кровь. Он профессионально обработал рану йодом из аптечки автомобиля. Порезы под второй плотной марлевой повязкой были глубокими, но не настолько, чтобы требовалось наложение швов. Так что минувшая ночь могла закончиться куда страшнее.

Он проверил в зеркалах, нет ли за ними какой подозрительной машины.

Несколько часов назад, когда Жюли первый раз заметила Амита из своего укрытия в развалинах ессейского скриптория близ кумранского туристического центра,[53]она выбежала ему навстречу и крепко обняла.

«Господи, да что же там такое стряслось?!» — плакала она, сжимая археолога так, что у него трещали ребра.

Однако эти ощущения радовали его: Амит чувствовал себя героем.

До сих пор он все никак не мог найти ответа на вопрос Жюли.

Зачем их пытался убить профессиональный киллер? Была ли обнаруженная им в Кумране находка настолько шокирующей, что потребовалось ее полное уничтожение? Бессмыслица какая-то. Конечно, настенный рисунок крайне неординарен, а уникальные камеры будили в умах всевозможные фантазии. А иероглиф? Что ж, знак Гелиополиса мог что-нибудь да значить.

Теперь к вопросу о тактике. Нападавший явился с оружием в руках именно тогда, когда они с Жюли находились внутри, на первый взгляд в западне. Стычка, следовательно, не была случайным совпадением. Интересно, размышлял Амит, как долго этот парень выжидал? Ведь прошлым вечером на парковке не было ни одной машины. Каков был его план?

«Сосуд».

Слава богу, сосуд был далеко отсюда, заперт в безопасном месте в Музее Рокфеллера. Сосуд и свитки.

«Свитки?»

Мозг Амита напряженно работал. Может, его дорогой друг Йозеф Даян в состоянии хотя бы частично прояснить ситуацию. Он наверняка уже закончил перевод. Это человек-машина. ИУД никогда не отпустит его с занимаемой должности. С годами венгр делался только мудрее. И годы же укрепляли доверие между Амитом и стариком.

— Доброе утро.

Жюли. Он даже не заметил, когда спутница перестала храпеть. Она заложила руки за голову и выгнулась дугой, потягиваясь.

— Привет!

Уголком глаза Амит, не удержавшись, подметил, как чуть задравшаяся рубашка обнажила ее плоский аппетитный живот с утопленным в складочках пупком. Прелесть.

— Как спалось?

— Неплохо, — с зевком ответила она. — Какие планы?

— Трудно сказать. — Амит пожал плечами. — Надо сделать несколько звонков. Есть у меня друг, который, наверное, сможет нам помочь.

— Друг? А как насчет полиции?

Он покачал головой.

— Не вариант.

— Что? Вы же сказали, что dement[54]остался жив. Почему ж тогда полиция — не вариант?

— Потому, — ответил Амит, подняв в руке пистолет. — Табельное оружие АОИ. Также находится на вооружении у местных агентов израильской разведки.

Он положил пистолет обратно себе на колени.

Его слова вызвали у нее улыбку.

— И что? — улыбнулась Жюли и вернула спинку сиденья в вертикальное положение. — Вы решили: он работает на них?

— Об этом пока рано судить. Но я вам кое-что покажу.

Он достал мобильный телефон-раскладушку из нагрудного кармана и распахнул его.

— Вот он.

Жюли вгляделась в зернистый снимок на дисплее. Амит с удовлетворением отметил: в поведении спутницы не осталось и следа паники, а ведь многие теряют самообладание только оттого, что кто-то просто пытался укокошить их.

— Как я уже говорил, у меня есть друг, свой человек в аппарате разведки Израиля. Я хочу переправить снимок ему. Может, удастся установить личность этого парня или на кого он работает. Попытка не пытка — вдруг нам повезет.

— Какое уж тут везение? Кто-то явно задался целью убить вас.

— Если б он собирался меня убить, он бы пристрелил меня на месте.

— Ну, это вызвало бы массу подозрений, — возразила Жюли. — А вот если б вас насмерть придавило при обвале в кумранской пещере, их бы не возникло.

Амит взглянул на нее и усмехнулся.

— Неплохо.

Может пистолет парень прихватил на всякий случай, для страховки? Реальный же план был куда более примитивным — таким, как предположила Жюли. Умница.

— Вас послушать, вы словно уже разок-другой сами устраивали подобное.

— Пройдя через мерзкую процедуру развода, можно научиться стряпать какие угодно криминальные делишки.

Она была права. Его второй разрыв, с Сарой, был не таким уж болезненным — расстались, можно даже сказать, по-дружески. Зато первый… Яростная битва за право опекунства над двумя его дочерьми лишила Жасмину профессорства и вынудила сидеть дома и заниматься их воспитанием. Жестоко. Такое могло заставить любого удариться в мечты о самых отвратительных средствах защиты.

— Простите, — сказал он, — я не знал…

Она ласково пожала его измазанную в пыли руку.

— Это был настоящий триллер. Обожаю приключения. И не стоит извиняться.

Слова ее прозвучали искренне. Но Жюли как-то говорила ему, что цвет ее глаз меняется в зависимости от настроения. И сейчас серебро в радужной оболочке казалось более отчетливым.

— Рад, что и мне удалось развлечь вас, — проговорил он, чуть заметно улыбнувшись. — Спасибо, Жюли.

Машина ползла вверх по Ханук-Альбек к деловому центру Иерусалима. Город еще только просыпался, и тротуары были пусты.

Амит притормозил у кафе, чтобы Жюли смогла воспользоваться туалетом и взять кофе и булочек. Когда она вышла из машины, он напомнил ей, чтобы расплачивалась только наличными.

Амит не стал глушить двигатель, настороженным взглядом высматривая на улице подозрительных.

Прошло десять минут, прежде чем Жюли торопливо выскользнула из дверей, держа в левой руке поднос с двумя пластиковыми стаканчиками. В правой она победоносно зажала белый бумажный пакет, сделав драматичное лицо, будто ей предстояло разорвать финишную ленточку марафонской дистанции. Рассмеявшись, Амит потянулся через салон открыть пассажирскую дверь. Она передала ему один из стаканов и забралась в машину.

Отпив чуть горьковатого кофе, Амит взглянул на свои часы. Почти семь утра.

— Немного погодя я сделаю пару звонков. И заправиться не мешало бы, — сказал он, глянув на датчик топлива. — Не волнуйтесь, кое-какие ответы мы сегодня получим.

— Я? Волнуюсь? — хмыкнула она, показав глазами на «иерихон». — С таким пистолетом у вас между ног? Безопаснее ситуации для девушки не придумаешь.

 

 

Залив полный бак, Амит отъехал от колонки и притормозил у телефона-автомата заправочной. Он выскочил из машины, чтобы сделать звонок по анонимной наземной линии. Через два гудка трубку сняли.

— Boker tov! — бодро поздоровался Амит.

— И вам доброго утра, командир, — ответил из трубки Енох Блюм. — Чем обязан такой радости… в девять утра? На раскопках требуется еще один человек с лопатой? — хмыкнул он.

— Боюсь, на этот раз мой звонок не личного характера.

На том конце линии хлопнула дверь машины, чирикнула сигнализация.

— Подозреваю, что-то очень серьезное, — решил Енох.

— Очень.

Амит услышал, как звякнула цепочка ключей Еноха, и раздались звуки тяжелых шагов по бетону.

— Ты еще не в «танке»?

Амита дважды вызывали в Тель-Авивскую штаб-квартиру израильской разведки, чтобы проконсультироваться по вопросу освобождения заложника в Газе. И именно такое впечатление сочетания бетона и стали оставил у него бункер, словно он находился в чреве танка «Меркава».

— В данный момент захожу, — сказал Енох, перекрывая свист ветра, гуляющего по подземной парковке.

— Ну, тогда, может, чуть притормозишь?

Звуки шагов прекратились.

— Твой мобильный не прослушивается?

— Нет, парочку вольностей они мне пока дозволяют.

«Они» — это Mossad Merkazi Le-modiin U-letafkidim Meyuhadim, или Центральный институт разведки и специальных операций, известный также под названием «Моссад». «Они» оказывали помощь подразделению Амита во многих операциях. Например, в двух отдельных миссиях по освобождению заложников. В обоих случаях все выглядело, как будто израильских пограничников похитили боевики «Бригады мучеников Аль-Аксы» и удерживали их на конспиративных квартирах в городе Газа. Ребята из «Моссада» отлично подготовлены.

Несмотря на то, что директор «Моссада» подчинялся кабинету премьер-министра Израиля, его полторы тысячи сотрудников были гражданскими лицами. Среди них — специалисты по связи, вооружению, психологи, местные агенты разведки, зарубежные агенты и «вольные стрелки», или киллеры. Структура этой организации была пирамидой отрицания — снизу до самого верха. И когда в планы операций входило освобождение заложников, внедрение в террористическую группу, организация саботажа и убийства, именно такая структура работала лучше всего, полагал Амит.

Как и Енох, многие чины в «Моссаде» имели за плечами годы службы в вооруженных силах Израиля. Сам Енох отбыл трехлетнюю воинскую повинность под началом Амита — тогда Блюм был совсем юнцом, не знавшим бритвы, и весил меньше своей штурмовой винтовки «галил».

— Ты в порядке? — спросил Енох с искренним участием.

— А-а, бывало и получше. Уделишь пару минут?

— В десять у меня инструктаж, так что давай лучше сейчас.

Амит постарался втиснуть все, что хотел поведать о вечернем нападении, в двухминутное резюме. Упомянул он и тактику нападавшего: его снабженный глушителем пистолет израильского производства, умелое обращение со взрывчаткой. Решив не рисковать, он в своем рассказе ни словом не упомянул о Жюли.

— Очень похожее мы наблюдали в Газе, если ты в курсе, о чем я, — сказал Амит Еноху.

Короткая пауза, наполненная свистом ветра в динамике телефона. Наконец Енох отозвался.

— Дьявол, даже не знаю, что сказать. Похоже, это как-то связано с твоими раскопками.

— Определенно. Весь участок буквально сметен.

Тревожная пауза.

Амит чувствовал нежелание Еноха вмешиваться и не винил его: Блюм был семейным человеком, по правде сказать, более семейным, чем он. А это дело могло иметь серьезные последствия. И все же он задал вопрос, который Амит надеялся услышать.

— Чем я могу помочь?

— Понимаю, что прошу слишком многого: это может поставить тебя в очень трудное положение. Но если кто-то в вашей конторе хочет моей смерти, я должен это знать.

— Если они хотят твоей смерти, то не будет иметь значения, что ты об этом знаешь.

Верно. Как только попадешь на прицел «конторы», «Моссад» не отступится, пока на деле не будет поставлен красный штамп.

«Надо было пристрелить его, — нашептывал внутренний голос Амиту. — Пристрелить. А тело спрятать».

Тогда бы у него оставался хотя бы шанс, что наниматель того парня посчитал бы задание выполненным, решив, будто Амит и Жюли погребены под обломками.

Хоть какую зацепку. Если существует распоряжение, может, ты что-то про нее узнаешь. О том, что меня «вычеркнули». И если да — то почему?

Вновь свист ветра.

Енох застонал.

— Я сейчас на сборах, — наконец отозвался он. — Меня направили заниматься контролем телеграфных переводов и телефонной болтовни. Так что у меня больше нет доступа к информации такого рода.

Понизив голос, он сказал:

— Но у меня остались знакомые в «Метсаде». Дай мне немного времени.

Амит усмехнулся и показал Жюли поднятые вверх большие пальцы.

— Здорово, Енох. Просто здорово.

«Метсада» — один из восьми отделов «Моссада» — отвечал за специальные операции: политические убийства и координация действий тайных военизированных подразделений. Его обширную базу данных берегли как зеницу ока.

— Да, кстати, — добавил Амит. — Есть кое-что у меня, что может помочь. Я парня того сфотографировал. Снял, правда, на камеру телефона, но узнать-то его можно. Не возражаешь, если я отправлю его на твой мобильный?

— Давай. Это не опасно. Все, мне пора. Как только что-нибудь выясню, дам тебе знать.

Закончив разговор, Амит держал включенным свой мобильный телефон ровно столько, чтобы успеть передать снимок Еноху. Затем отключил его на случай, если охотящиеся за ним попытаются запеленговать его.

— Думаете, он поможет? — спросила Жюли, когда Амит вернулся в машину.

— Думаю, да. Енох отличный парень.

— А мы чем займемся?

Он погладил эспаньолку.

— Думаю, нам следует прокатиться в Музей Рокфеллера. Побеседовать с моим другом Йозефом Даяном.

 

 

Рим

— Вы уверены, что это сработает? — спросила Шарлотта, когда такси притормозило у края тротуара на Борджо-Пио.

— Не вижу причин для сомнений, — ответил Донован. — Раз уж мы зашли так далеко…

Он развел руками и улыбнулся.

Заплатив водителю 40 фунтов, они вышли из такси с небольшими дорожными сумками.

— Все будет хорошо.

Отчего-то Шарлотта поверила ему и позволила уговорить себя заехать в «Феникс скай харбор интернэшнл» после короткой остановки у ее дома, где они забрали паспорт и самое необходимое. Донован с опаской решился на это, поскольку считал, что их преследователи отправились туда сразу же, как увидели адрес в ее водительских правах. Но Шарлотта успокоила его, сказав, что после ватиканских злоключений немедля по возвращении в Штаты сменила данные о физическом адресе на номер местного почтового ящика. Это означало, что номер почтового ящика значился не только в ее водительском удостоверении, но также и в адресе доставки корреспонденции. Дело конечно было не только в Конте. В мире хватало фанатиков, которые ставили генетику на одну ступень с абортами и убийством, и Шарлотте следовало сохранять определенный уровень анонимности. Поскольку она оставила свой бумажник в ВМС, Донован оплатил дорогущие билеты «Континентал эрлайн» своей кредиткой.

Несмотря на то, что вылет был назначен в шесть утра, ни один из них не спал в течение четырех с половиной часов пути до Ньюарка и полуторачасового ожидания в аэропорту. Достаточно времени для того, чтобы Шарлотта вдоволь погоревала и поплакала, а Донован постарался изо всех сил утешить ее. Однако восемь часов спокойного перелета над Атлантикой и Западной Европой сделали свое дело. Оба проснулись, уже когда самолет шел на посадку во Фьюмичино около одиннадцати утра по римскому времени.

 

Вместе с Донованом она перешла улицу.

— Мне нужен ваш паспорт, — сказал он и дождался, пока Шарлотта достанет документ из сумочки.

Забрав его, Донован возвел глаза к небу и проговорил:

— Господи, пошли удачу ирландцу. Постойте здесь пару минуток.

На тротуаре было оживленно, и Шарлотта отошла в сторонку. Донован у огромных, богато украшенных железных ворот с папским крестом наверху и римскими колоннами по бокам обратился к швейцарскому гвардейцу в синем мундире, черном берете и со шпагой на боку. Сквозь шум машин и гомон туристов Шарлотта с трудом могла слышать их разговор. По это было и не важно: похоже, они говорили на итальянском. Донован предъявил два паспорта, и часовой внимательно взглянул на Шарлотту. Затем священник показал ему бедж, свой устаревший пропуск в Ватикан. Удовлетворенный, гвардеец шагнул за ворота и пригласил следовать за ним. Донован уверенно взглянул на Шарлотту, улыбнулся и поднял указательный палец. Универсальный сигнал «пока все идет хорошо, я ненадолго».

Когда миновали первые пять минут, в голове Шарлотты закопошились безумные мысли, нелепые предположения о том, почему Донован решил, что лучше всего было приехать сюда. Могло ли это быть его тщательно продуманным планом вернуть ее в Ватикан, то есть ловушкой? А вдруг Конте не погиб, а притаился за этими воротами в ожидании инструкций Донована, как схватить ее.

Но лэптоп был намного важнее, чем ее безопасность, — ведь именно там хранилась обличительная информация. Тут ее пронзила мысль: «Мой лэптоп! Боже, что, если к этим людям попадут файлы?» Но тут же она успокоила себя, вспомнив, что все данные были зашифрованы. Были…

Надо ли удивляться тому, что в новостях она ничего не слышала о смерти Конте? Донован ведь упоминал, что это не было даже настоящим именем наемника. И его смерть стала просто очередным нераскрытым убийством в Италии. Си-эн-эн здесь нечем поживиться. Но смерь Сантелли? Стала ли она сенсацией в Штатах? Он, конечно, был не Папой Римским, но в Ватикане его пост эквивалентен вице-президенту. Шарлотте сейчас очень хотелось, чтобы у нее хватило времени проверить истинность рассказа Донована.

— Просто не верится, что все это происходит со мной… — прошептала она.

Священнослужитель с приятным лицом вышел из ворот и прошагал мимо Шарлотты. Заметив ее тревожное выражение лица и припухшие веки, он учтиво улыбнулся, быстро глянул на сумку и тепло поздоровался.

— Здравствуйте.

«Очень кстати», — подумала она.

— Здравствуйте, — с улыбкой ответила Шарлотта и поняла, что на боку ее спортивной сумки — подарка от членов местного YMCA[55]— клирик прочитал адрес филиала в Фениксе.

Значит, еще не все потеряно.

— Простите, святой отец?

Он остановился и повернулся к ней.

Шарлотта сделала два шага навстречу.

— Понимаю, что мой вопрос может показаться странным… — Она отвела глаза.

— Я священник. Мне приходится слышать много странных вопросов, дитя мое.

Добрым лицом он напомнил ей отца.

— Мне очень неловко, — продолжила Шарлотта, разведя руками, — но не скажете ли вы, кардинал Сантелли по-прежнему занимает пост в секретариате?

Мужчина плотно сжал губы и горестно покачал головой:

— Печально, что вы не в курсе. Его преосвященство скончался несколько месяцев назад.

— Да что вы… — Она сделала страдальческое лицо. — Какое несчастье. А что случилось?

— Не выдержало сердце. Упокой, Господь, его душу.

Шарлотта поблагодарила священника, а когда повернулась, перед воротами стоял Донован и жестами подзывал ее. В этот момент она вдруг заметила, какой чудесный день разгулялся над Римом, — теплый и безоблачный, а окружившие ее красивые здания эпохи Возрождения будто несли покой в ее душу. Существенное улучшение по сравнению с ее прошлым визитом. Она зашагала к Доновану.

— Что там такое? — поинтересовался Донован.

— О, ничего особенного, — ответила она. — Так, поболтали.

— Вам понадобится вот это, — сказал он, протягивая Шарлотте ламинированную табличку с цифровым кодом, ее именем и отсканированным изображением паспорта, размещенным под мерцающей голограммой папского креста. — Паспорта будут у них, пока мы не уйдем. Боюсь, пропускной режим ужесточили.

Она пожала плечами и приколола беджик к лацкану помятого блейзера.

— Лишь бы у них все еще сохранились номера с душем.

Оставив позади ворота, Донован повел Шарлотту через крохотный деловой квартал. Когда они проходили виа дей Пеллегрини, она посмотрела налево, на тыльный фасад Апостольского дворца. Они уже приближались к тому месту, где произошла ее последняя стычка с Конте.

Эхом в мозгу отозвались последние слова киллера: «А как же ваше соглашение о конфиденциальности, доктор Хеннеси? Забыли? Могу напомнить».

И фактически на том же самом месте Шарлотта заметила поджидавшего их священника.

Он показался ей знакомым.

— Патрик! Как я рад видеть вас! — воскликнул он.

— Прошло-то совсем немного времени. — Донован обнял его.

— Нет, много…

Донован повернулся к Шарлотте:

— Какой же я растяпа! Шарлотта, вы помните отца Джеймса Мартина? Он был помощником кардинала Сантелли?

«Тот самый бедняга, прикованный к столу в приемной перед кабинетом кардинала».

Больше всего ей запомнились темные круги под его глазами и мертвенно-бледный цвет лица, казавшийся еще более пугающим при свете дня. Он был словно творением ночи.

— Ну, конечно же! Рада вновь видеть вас, святой отец. — Она протянула ему руку.

Отец Мартин заключил ее ладонь в свои.

— Шарлотта, — проговорил он, склонив голову налево, потом направо, будто пытаясь рассмотреть ее получше.

На самом деле такое лицо забудешь не вдруг. Он отчетливо помнил («Да простит мне Господь нечестивые мысли», — помолился про себя он), как любовался этой женщиной, когда она подписывала соглашение о конфиденциальности секретного проекта Сантелли. Проекта, теперь грозившего опасностью его сестре и ее прекрасной семье.

— Да, доктор Шарлотта… Хенри, правильно?

Мартин намеренно исказил ее фамилию, чтобы не выдать своих подозрений. Ее имя он вспомнил вчера, когда позвонил по телефону, который ему сообщили его похитители. И всего лишь несколько минут назад он сделал второй звонок Орландо на новый номер, предупредив его о неожиданном прибытии дуэта.

Фамилия генетика была выделена жирным шрифтом на бирке ее беджика.

«Может, Мартин не хотел показаться невежей и не опустил глаза, поскольку беджик висел над ее левой грудью?» — пришло в голову Шарлотте.

— Почти. Хеннеси.

— Извините, память на имена у меня совсем плохая. — Бледные щеки Мартина едва заметно порозовели.

Он, наконец, отпустил ее руку, оставив Шарлотте ощущение влажной холодной ладони.

— Я так рад, что вы снова с нами. Если что-то вдруг понадобится — пожалуйста, достаточно будет одного лишь вашего слова.

— Огромное спасибо за гостеприимность.

— Всегда к вашим услугам. Что ж, пойдемте, поселим вас. Вы сможете освежиться, немного отдохнуть.

Он повел обоих по дорожке вдоль Апостольского дворца.

— Как вы смотрите на то, чтобы пообедать? — спросил он Донована. — Немного погодя, хорошо? И вы, Шарлотта, разумеется, тоже.

— Если вы не возражаете, Шарлотта, — повернулся к ней Донован.

— Напротив, с удовольствием.

 

 

Тель-Авив, Израиль

— Так что вы можете сказать по этому поводу? — спросил Коэн.

Прославленный профессор генетики Израиля Давид Фридман откинулся на спинку стула. Толстые линзы очков делали его выпуклые тусклые глаза неестественно большими. Он был сухощав, немногим больше тридцати, абсолютно лыс и без бровей — следствие редчайшего заболевания, называемого alopecia universalis, или универсальная плешивость. Отсутствие растительного покрова по всему телу плюс серые с голубоватым отливом глаза навыкате наводили на мысли о том, что его забросили на Землю инопланетяне с летающей тарелки. Потрясающий интеллект профессора казался потусторонним. Но в общении он был человеком трудным, неловким и раздражительным. А то, что он стойко отрицал и Бога, и иудаизм, было тяжелейшим испытанием для терпения Коэна.

— Информации масса, равви, — желчно сообщил профессор. — Я сужу только по фактам и изображениям, а не по образцам. Я буду теоретизировать, — предупредил он. — Знаете, если бы собственными глазами не разглядел все это в окуляре мощного микроскопа…

Он умолк, пожав плечами. Взгляд его переместился к окну кабинета, за которым на квадратном дворе Тель-Авивского университета толпились под пальмами студенты.

— Прошу вас. — Коэн с нехарактерным изяществом, словно в мольбе, раскрыл ладони. — Теоретизируйте.

Застонав, Фридман возвратил свой взгляд к монитору со схемой сорока девяти пар хромосом, покачал головой и сказал:

— Хорошо. Прежде всего я изучаю геном человека. А этот? Этот слишком мал, чтобы происходить от человека.

— Как это — мал?

До полуночи Коэн корпел над лэптопом Шарлотты Хеннеси и отобрал девять файлов с ключевой информацией. Зив сбросила их на флэшку, сейчас торчавшую из USB-порта включенного «Макинтоша» Фридмана. Все девять файлов были открыты в маленьких окнах на рабочем столе огромного профессорского плазменного монитора.

Фридман кликнул на нижней закладке, и файл с данными развернулся на весь экран.

— Вот, смотрите, — принялся объяснять Фридман, указывая на различные комбинации и последовательности А, С, G и Т — каждой букве соответствовал свой цвет.

Над ними тянулись серии непрерывных вертикальных линий разной толщины, напоминающие штрих-коды, убегавшие в бесконечность.

— Вы в курсе, сколько пар оснований предполагается в геноме человека?

Вопрос был риторическим. Аарон Коэн являлся блестящим исследователем и мог с легкостью начать вторую карьеру в лаборатории Фридмана.

— Три миллиарда.

— Ну а что мы видим здесь?

На мониторе, рядом с ячейкой, помеченной «Пары оснований», стояла цифра «298 825 111».

— Понимаю, это число кажется слишком малым. Но что, если это на самом деле взято у человека?

— Быть такого не может, равви. Уверяю вас. Взгляните-ка…

Костлявые плечи профессора заметно подрагивали от захлестывавшего его раздражения, когда он вывел и развернул на весь экран еще одно активное окно. Чувствуя себя доктором, чей пациент отказывается поверить тривиальному диагнозу, он сказал:

— Вот, равви, взгляните своими прекрасными глазами, глазами ученого. А мистицизм оставьте за дверью.

Фридман показал на экран, где отмаркированные флуоресцентной краской хромосомы экстрагировали из ядра клетки.

— Если это происходило на самом деле… — Он вновь покачал головой. — Мне все это кажется научной фантастикой. Смотрите, что здесь творится.

Он помедлил.

— Ага, вот сейчас. Видите? Вот эту пару хромосом?

Раввин подался к экрану:

— Вижу.

— Эти две хромосомы непрерывно замещают экстрагированный генетический материал. Перестраивают геном заново.

— А такое возможно?

— На Земле? Невозможно.

— Тогда как вы это объясните?

Профессор всплеснул руками.

— Компьютерное моделирование. Голливуд. Кто его знает? Мне больно говорить это вам, но, по-моему, вас одурачили.

Несмотря на его жесткий скептицизм, Коэн вовсе не был обескуражен. На самом деле он даже как будто остался доволен. Может, это профессора одурачили?

— А это имеет какое-то отношение к проекту гена Коэна? Может, кто-то дает вам пустые обещания? Или же вы просто проверяете меня?

— Я теоретизирую, — уклончиво ответил раввин.

На это сварливый гений выдавил из себя смешок.

— По-вашему, из увиденного никак не следует, что все это реально? — настаивал Коэн.

— Достаньте мне образчик. Тогда я вам скажу, реально это или нет и с какой планеты прилетело.

Коэн усмехнулся.

— Взгляните на другое изображение, — не унимался он. — То, на котором рядом две хромосомные диаграммы.

По счастью, система именования файлов у Шарлотты была описательная. Этот файл назывался «karytope.subjectA-hen-nesseyB.». И Зив не составило труда понять из атрибутов файла, что он открывался последним на лэптопе генетика.

Фридман вывел оба файла на экран.

— А если я привезу вам образчик «из Голливуда», — спросил раввин напрямую, чтобы сразу развеять малейшие подозрения Фридмана, — какой именно вам нужен? Левый или правый?

Чуть оживившись, профессор решил потянуть с ответом.

— Вот этот, обозначенный как «subject», предположительно от мужчины, — рассудил он. — А второй — явно женский; я о том, что помечен словом «Hennessey», что бы оно там ни означало. Они кажутся идентичными, с поправкой, разумеется, на половые хромосомы. В этом иллюзорном мире действительно имеет значение именно этот набор хромосом. Шутки ради давайте назовем этих двоих «строителями». Легко узнаваемая, даже внешне эта хромосома не похожа на хромосому человека.

Фридман легонько постучал пальцем по монитору: сначала по хромосомной паре «subject», затем — по идентичной ей паре «Hennessey».

— Итак, поскольку «строители» могут самостоятельно сотворить все остальные хромосомы в геноме, осмелюсь предположить, что именно в этом и кроется чудо. Ваша голливудская старлетка, — пошутил он. — И могу предположить, что, поскольку хромосомы-строители присутствуют в обоих ваших мужском и женском образчиках, мне будет достаточно любого из двух.

Он пожал плечами.

«Любого из двух».

Улыбка Коэна стала еще шире.

 

У здания Института генетических исследований водитель дожидался Коэна в салоне седана «бьюик люцерн» с включенным двигателем. Пригнувшись, раввин забрался на заднее сиденье.

— Самолет из Рима вернулся?

— Двадцать минут назад, — ответил водитель. — Сейчас дозаправляется. Я уже сообщил вашему пилоту, что сразу же вылетаем в Иншасу.[56]

— Отлично. Едем прямо в аэропорт.

— Слушаюсь, сэр.

Коэн откинулся на спинку сиденья и, открыв окно, впустил ласковый средиземноморский ветерок, гуляющий по Тель-Авиву. Это навеяло воспоминания о его первом приезде в Израиль.

Ему тогда было пятнадцать. Два года минуло, как дед ввел его в свой тайный круг: с того момента жизнь Аарона круто изменилась. Учения были настолько подробны и обстоятельны, настолько неизгладимо вплетены в подсознание Коэна, что ему казалось, он чувствовал с этой землей кровную связь. И уже к полудню иной ветер, дующий над древними песками, должен встретить его в дельте Нила, на братской земле его предков. Земле, где родился дар Яхве — фамильное наследие.

 

 

В Музее Рокфеллера, расположенном сразу же за северной стеной Старого города, Амит и Жюли терпеливо ждали в пустом коридоре с вереницей кабинетных дверей. Амит второй раз постучал в дверь офиса Йозефа Даяна и вновь не услышал ответа. Он потрогал ручку двери. Заперто.

— Странно. Первый раз вижу, чтобы ее запирали. Он практически живет здесь.

У Йозефа не было детей, а жена его, долго и трудно проболев, скончалась от рака всего четыре года назад. С тех пор старик использовал эту крошечную комнату, чтобы заполнить одинокую пустоту.

— Где свитки? — спросила Жюли.

— Я оставил их ему. Внутри.

— А у вас что, ключа нет?

Он покачал головой.

— А дружок ваш не мог удрать вместе с ними?

— Исключено, — не задумываясь, ответил Амит. — Нам надо попасть внутрь.

Археолог присел на корточки перед дверью рассмотреть замок и достал из кармана ключи.

— А сказали, ключей нет.

— Есть, но не ключи.

Амит снял с кольца два маленьких черных матовых инструмента, напомнивших Жюли те, что всегда выложены на хирургическом подносе в кабинете дантиста.

— Будьте начеку, — велел Амит.

Хотя входы и коридоры музея строго охранялись, лаборатория Йозефа, как и его скромная личность, избежали всяческих новомодных средств защиты. Когда Амит служил в АОИ, основными барьерами проникновения на конспиративную квартиру в Газе были ребята в масках и с «узи», которые слишком часто прикладывались к чаше с отравленным пуншем исламских фундаменталистов. Но с тех пор как их убрали, дверные замки стали куда более хитроумными, чем этот. И все же попытка не пытка. Легким нажатием он вставил инструмент в гладкий алюминиевый замок и повернул по часовой стрелке.

Жюли попыталась сыграть коридорного часового, но ее внимание больше привлекало то, чем был занят Амит. Она украдкой наблюдала, как он вставил в скважину второй инструмент рядом с первым, — штуковину с крючком на конце, которая смотрелась бы на своем месте в корзинке с вязаньем ее покойной бабушки.

Амит покрутил крючком вдоль зубчиков механизма замка, пытаясь зацепить нужную пару. Одну за одной он пробовал каждую из них: «клик, клик, клик…» Через пять секунд он опустил ладонь на ручку двери и мягко повернул. «Щелк». Он подал сигнал Жюли, которая в ответ удивленно подняла брови.

— Где это вы так наловчились? — спросила она.

— Один из нормативов обучения АОИ. Раньше очень выручал, по крайней мере, когда находишься на вражеской территории, например в Газе, с заданием выявить и уничтожить исламских террористов, а звонить в дверь в таких случаях у нас было не принято.

Убрав в карман инструменты, он поднялся на ноги и открыл дверь.

Оба скользнули внутрь неосвещенного кабинета, и Амит неслышно закрыл за собой дверь.

— Если вы собирались затащить меня в темную комнату, — сказала Жюли, — то могли б сначала предупредить.

— Приберегите эту мысль на потом, — ответил он и двинулся вдоль стены, пытаясь нащупать выключатель.

Легкий щелчок, и стерильный галогеновый свет залил кабинет.

Амит сразу же направился к просмотровым столикам. Именно там вчера утром он наблюдал, как Йозеф аккуратно срезал восковую пломбу с сосуда, выкрутил пробку и обнаружил в нем три неплотно скрученных папируса. Прежде чем Йоси вытащил свитки, он попытался пригасить нетерпение Амита, объяснив, что большинство древних пергаментов слишком ветхи, чтобы вот так сразу их разворачивать. Он что-то говорил о коллагене, содержащемся в овечьей коже, который, попав сначала во влажную среду, впоследствии высыхает.

«Прежде всего, нам, наверное, придется отправить его на рентгеновский анализ, — сказал тогда Йоси. — Я читал, в Оксфордшире тоже открылась новая лаборатория, где разработали источник света в десять миллиардов раз сильнее Солнца. При помощи его расшифровывают письма на свитках, которые невозможно раскатать из-за их хрупкости. Вы можете себе представить такое? Фантастика!»

Но когда Йоси достал пергаменты и выложил их на просмотровый столик, крайне осторожно притрагиваясь к скрученным свиткам указательным пальцем в резиновой перчатке, он не смог скрыть своей радости. Последующие «ощупывания» и беглый осмотр под мощным увеличением придали ему уверенности, и он решился сам развернуть один свиток. Первый поддался с небольшим усилием, второй и третий — аналогично. К удивлению Йоси, состояние пергамента было почти таким же, как в тот день, когда его отбелили, вытянули и придали ему форму.

— В жизни не видел подобного, — проговорил он, выложил пергаменты один на другой на столике и накрыл сверху защитным стеклом.

Однако в настоящий момент перед глазами Амита была пустая поверхность. Соседний стол также пустовал — сосуда не было. Не осталось даже воска, который Йоси соскоблил в стеклянное блюдце. Амит чувствовал себя так, словно его ударили по горлу.

— Черт!

— Все еще уверены, что он не удрал из города?

На этот раз Амит не ответил. Он и так уже оплакивал потерю величайшей находки всей своей жизни, а теперь почувствовал, будто тупой кинжал вошел еще глубже. Не говоря уже о том, что он потерял лучшее свидетельство причастности того парня, чье лицо было на картинке в памяти его мобильного телефона. Так или иначе, сейчас было недосуг рассуждать о том, что его большой друг оказался замаскированным Иудой.

И тут дверь открылась.

Вздрогнув, Амит и Жюли как по команде повернулись к ней. Какое-то мгновение проем пустовал. Затем послышался визг резины по кафельной плитке пола.

Жюли напряженно наблюдала, как в комнату на инвалидном кресле вкатился юноша лет двадцати — очень худой и невероятно бледный. Под его круглой молитвенной шапочкой были коротко остриженные черные волосы, а перед оттопыренными ушами опускались длинные пейсы.

— О, профессор Мицраки, — робко проговорил парень. — Простите, что потревожил вас.

— Джошуа, — выдохнул Амит, мускулы его шеи расслабились.

Это был гид из главной галереи, сын самого экзальтированного благодетеля музея — несговорчивого и противоречивого раввина Аарона Коэна. Амит хорошо помнил Джошуа, шагавшего по галереям музея всего лишь два года назад. А потом у него обнаружилось какое-то нейродегенеративное заболевание, буквально за несколько месяцев сделавшее из него калеку. Страшная трагедия для юноши.

— Да я просто… Раньше дверь вроде была закрыта, — начал он, нервно кусая ногти, — и я заметил свет…

— Не стоит извиняться, — сказал археолог.

Поскольку Амит работал на Комитет древностей Израиля, главный офис которого располагался в помещении музея, не было ничего удивительного в том, что его появление не насторожило молодого человека.

Амит представил Жюли.

Джошуа не удержался и отвел взгляд от глаз привлекательной француженки, слишком задержав его на стройных загорелых ногах и повязке на правом колене.

— А я ищу Йоси, — объяснил Амит. — Он дал мне дубликат своего ключа…

Амит поднял руки.

— Думал, мы его подождем здесь.

Джошуа уставился в пол, уголки губ опустились.

— Значит, вы еще… не слышали? — Он с ожесточением впился в свой палец.

«Плохо дело», — подумал Амит и спросил:

— Не слышали — что?

— Он умер этой ночью.

— Он — что?

— Сосед увидел, что его дверь открыта. Йоси лежал на полу. Говорят, сердце…

В голове Амита промелькнула мысль об абсолютно ином диагнозе, когда он оглянулся на пустые столы лайтбоксов.

— Ужас какой… — с неподдельной скорбью проговорила Жюли, хотя совсем не знала того человека.

— Понимаю, вопрос может показаться неуместным, — заговорил Амит. — Но не видел ли ты, как он вчера уходил?

— Ушел сразу после разговора с моим отцом, — кивнул Джошуа.

— А у Йоси ничего не было в руках? Коробки, например, портфеля или свертка?

Юноша покачал головой.

— Нет. Он, кажется, собирался на какую-то лекцию в музей Израиля. Поэтому ничего с собой не взял.

Еще один удар по горлу.

— Бедняга, — сказал Амит.

Тяжело было избавиться от чувства, что он так плохо думал о Йоси. Очень тяжело.

— Что ж, нам, наверное, лучше уйти, — торопливо проговорила Жюли, успокаивающе опустив руку на плечо Амита.

— Пожалуй, — согласился Амит. — Если что-нибудь узнаете о похоронах… — обратился он к Джошуа.

— Конечно. Всем разошлют приглашения по имейлу. Ваше имя ведь есть в списке?

— Есть.

Они подождали, пока Джошуа сдал назад в коридор. Амит выключил свет, они с Жюли вышли и захлопнули дверь.

— Рад был повидаться, Джошуа, — сказал Амит.

Юноша попрощался с ними. Взявшись за обода колес, он развернул кресло и покатил в конец коридора.

— Идемте отсюда, — сказала Жюли.

— Погодите. Перед уходом надо еще кое-что сделать, — сказал Амит, не сводя глаз с Джошуа, пока тот не скрылся за поворотом. — Туда!

Он махнул ей следовать за ним.

 

 

Амит повел Жюли через восьмиугольный зал башни с его византийскими сводами, затем оба поспешили через южный октагон, где Жюли краешком глаза заметила покрытую иероглифами стелу фараона Сети Первого. Они направлялись прямо в южную галерею, один из длиннейших четырехугольных залов музея, где в 1950-х и 1960-х годах готовили для расшифровки свитки Мертвого моря.

Амит поздоровался с экскурсоводом, симпатичной молодой Ребеккой, прохаживавшейся по залу с заложенными за спину руками, и направился к центру помещения.

Отремонтированная заново галерея с ее вытянутыми, расположенными высоко над полом окнами и кессонным потолком в романском стиле была заполнена квадратными стеклянными выставочными шкафами, которые установили здесь еще во времена Британского мандата 1920-х годов (все в соответствии с традицией).[57]Среди выставленных в галерее реликвий можно было увидеть останки древних жителей Израиля из Маунт-Кармель, датируемые 100 ООО лет до н. э., и человеческие головы из Иерихона эпохи 6000 лет до н. э.

Однако ничто не могло сравниться с самым последним приобретением галереи.

Амит остановился перед современным выставочным шкафом с необычайно толстым защитным стеклом, но стоявшим не на ножках, а на сплошном основании, в котором была скрыта охранная система. Расположенный за стеклом реликт в ящике мягко подсвечивался снизу и сверху.

— Взгляните на это, — сказал он своей спутнице. — Вы ведь знаете об этом оссуарии?

Жюли окинула взглядом компактный каменный ларец, покрытый выгравированными узорами: розетками и штриховкой. По всей ширине красивой выпуклой крышки, прямо посередине, шла трещина, подправленная реставраторами. Ничто не подсказывало Жюли, что оссуарий ей знаком.

— А я должна?

Амит удивленно взглянул на нее.

— Кража на Храмовой горе? В июне? По всем новостям трубили. Перестрелка, взрывы…

Обо всем этом Жюли в лучшем случае имела лишь смутное представление.

— В июне я была на раскопках за Танисом, — парировала она. — Мне в пустыне еще телевизора не хватало. Вы же знаете, что такое раскопки… Полная изоляция.

— Согласен, — ответил Амит.

— Ну, так и не умничайте.

Он покачал головой и пересказал ей версию «Ридерс дайджест» о том преступлении, объяснил, как сложилась жуткая ситуация, когда синагогу взорвала мусульманская террористка-смертница, а израильская полиция в отчаянном ответном акте по ошибке едва не привлекла за соучастие его коллегу по имени Грэм Бартон. Бартона отпустили только после того, как власти Израиля отследили похищенный оссуарий до дома мусульманского духовного лица, являвшегося организатором похищения. Оссуарий исследовали и привезли сюда на хранение.

— И вот это они украли? — Она повнимательнее присмотрелась к реликвии. — Оссуарий?

Он явно не стоил таких усилий.

— Чего ради?

— На сей счет есть немало теорий заговора, но твердой версии не существует. По всей видимости, все дело в том, что находилось внутри.

— А внутри находилось…

Амит пожал плечами.

— Оссуарий вернулся пустым.

Археолог понизил голос, не дав ему разгуляться эхом в гулком зале.

— А вот с этого момента начинаются по-настоящему интересные слухи.

Ему показалось, что он слышит повизгивание колесной резины кресла-каталки, и, замолчав, Амит оглянулся через плечо. Ничего.

— Вот, взгляните-ка сюда. — Он показал на боковую стенку ларца.

Жюли обошла его, склонилась рассмотреть поближе и тогда только заметила гравировку, в рисунке которой повторялись языческие символы, те самые, что они видели на стенах потайной пещеры в Кумране.

— Непонятно… — удивленно проговорила она.

 

 

— Вот именно.

Беспокойство на лице Жюли подсказало Амиту, что она тоже задумалась о связи рисунков.

— И как, по-вашему, что это значит?

— Трудно сказать. Кое-кто, однако, считает, что это раннехристианский символ.

— С чего бы?

— Видите ли, когда Иисус умер приблизительно в тридцать четвертом году нашей эры, те, кто пытался продолжить его пастырство, подвергались преследованиям Рима. Поэтому для того, чтобы скрывать свою приверженность к христианству, они использовали языческие символы.

— Своеобразный код?

— Скорее, клеймо, предназначение которого — изображать распятие Иисуса. Греки и римляне почитали дельфинов как волшебных существ, переносящих души в загробный мир.

— Вроде ангелов, — сказала Жюли.

— Вроде спасителей, — поправил Амит. — А трезубец, как утверждают, символизировал острогу, которая убила дельфина.

— Крест.

— Крест, — подтвердил Амит. — Не говоря уже о трех остриях трезубца…

— Троица.

— Хорошо, что вы не были римлянином в те времена, — сказал он. — Повторяю, некоторые дают именно такое объяснение этому символу и…

— И полагают, что в этом оссуарии находились останки раннего христианина?

Амит усмехнулся:

— Ну да, вроде того. Но только не простого христианина.

— Петра? Павла?

— Берите выше.

Она взглянула на оссуарий и проронила немыслимое.

— Не может быть… Не Иисуса же…

Амит кивнул.

Жюли хмыкнула.

— Вы забыли, Амит, что разговариваете с египтологом, — напомнила она. — Вы же знаете мое мнение об Иисусе и всей его истории.

— И что? — Но он уже понял, что последует дальше.

— А то, что нет исторически установленных фактов существования Иисуса.

Ее позиция Амиту была известна.

— Значит, он — литературный герой?

— Иисуса можно рассматривать как героя народного эпоса Египта. Позвольте напомнить вам: Осириса зверски изувечили, тело его по частям собрала богиня Изида и поместила в каменную гробницу, и всего лишь три дня спустя он воскрес и вознесся на небеса. Распятие, погребение, воскресение на третий день и вознесение на небо?

Жюли развела руками.

— Осирис, заметьте, который впоследствии творил суд над душами, взвешивал на чашах весов сердце и перо богини Маат и либо жаловал усопшим вечное блаженство, либо бросал сердце в пасть Амматы,[58]Пожирательницы…[59]

— Рай и ад, — кивнул он.

Жюли оживилась, заговорила громче, и девушка-экскурсовод стала бросать на них любопытные взгляды. Амит поднес указательный палец к губам, чтобы Жюли говорила потише.

— Еще пример: «Книга мертвых», — вполголоса продолжила она. — Сын Осириса, Гор, накормил пять тысяч человек несколькими буханками хлеба.

— Иисус кормит массы, — подыграл ей Амит.

— Те же пять тысяч, — уточнила Жюли. — Сохранилось изображение Гора, сосущего грудь Изиды, «раскрученное» впоследствии как «Мадонна с младенцем», — с сарказмом добавила она.

Амит знал о существовании десятков параллелей между Иисусом и Гором — от непорочного зачатия и освящения хлеба и вина вплоть до обряда крещения, — и обоих изображали как пастуха либо агнца. И хотел только одного — чтоб Жюли поскорее закруглялась.

— И давайте не забывать вот о чем: Изида — целительница и творец.

Она подняла вверх указательный палец правой руки.

— Осирис — судия душ.

Поднялся средний палец.

— И Гор — владыка небесный, являющийся, кстати, сыном Осириса.

Когда поднялся безымянный палец, она крепко прижала его к двум другим.

— Знакомая история? Три отдельных божества переделывают в одно.

— Троица, — кивнул он.

— А утверждения Иисуса о загробной жизни и суде душ? В этой философской теории Египет просматривается едва ли не в каждой строчке. Достаточно вспомнить о понятии «ба».

«Ба», припомнил Амит, — древнеегипетский эквивалент души, которая отделялась от тела сразу после смерти и странствовала, как ей заблагорассудится. Изображали ее в виде птицы, что Жюли, без сомнения, считает предтечей Святого Духа.

— Вы уж простите мне, что я не бегаю каждое воскресенье в церковь, — насмешливо проговорила она, скрестив на груди руки и перенеся вес тела на левую ногу.

Амит поднял руки, будто сдаваясь.

— Ваша взяла, Жюли. Египет — начало всему. Проформы ради можно проштудировать также и Старый Завет и прийти к выводу, что вся история с Иисусом была вымыслом.

Он стал приводить массу примеров, наклоняя голову то на один бок, то на другой, желая подчеркнуть параллели между историями.

— Давид родился в Вифлееме.

Голову к левому плечу.

— Иисус родился в Вифлееме.

Голову к правому.

— Моисей взошел на Синай на сорок дней.

К левому.

— Иисус отправился в пустыню на сорок дней.

К правому.

В ее взгляде ему почудилось примирение.

— Также можно обратить внимание на то, что отец Иисуса был прямым потомком Давида и Авраама, а его мать — от первого Моисеева первосвященника, левита Аарона. Удобное свершение пророчества Исайи: сделать мессию служителем культа и царем. Ну и, конечно же, вся история о Всевышнем, отдающем своего сына в точности, как Авраам пытался принести в жертву Исаака…

— Ладно, — сказала Жюли, закатив глаза. — Неужели я выгляжу такой дурой?

Он пожал плечами.

— Вы же, в самом деле, не думаете, что Иисус — всего лишь плод литературного вымысла?

Амит мог только надеяться, что она не подозревала о том, что Иисус проявлял девятнадцать из двадцати особенностей, присущих героям греческой мифологии.

Жюли устало вздохнула — в точности как это сделал бы любой сочувствующий минималист.

— Тогда как вы объясните тот факт, что историки, жившие во времена Иисуса — к примеру, Филон Александрийский и Иосиф Флавий, — никогда не упоминали никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Иисуса или его учеников? Будем честны: парень, что ходит по воде, кормит толпы ланчем из пакета и возрождает из мертвых, не годится в кандидаты для Бэ-листа.[60]

— Верно, прямых упоминаний Иисуса нет. Но в свидетельствах Иосифа ярко описаны ессеи как одна из трех еврейских сект Иудеи первого века нашей эры. Филон об этом тоже писал.

— И что это доказывает?

Лукавая улыбка шевельнула бородку Амита. Скептики вновь и вновь упускали из виду историческую справедливость.

— Вообще-то «ессеи» — это неудачная транслитерация слова, которое Флавий и Филон относили на счет евреев из Кумрана. На самом деле оно звучало «есаоин», слово, имеющее корни греческие, арамейские и арабские. А поскольку вы живете в Каире, уверен, в последнем вам удастся самой убедиться.

По тому, как смягчился взгляд Жюли, Амит понял: она уже сделала это. Что-то, наконец, пробило брешь в ее броне.

— Последователь Иисуса, — негромко сказала она с едва заметной неохотой в интонации.

— Верно. Последователь Иисуса, — повторил он. — А к имени Иисус, оказывается, ниточка тянется из Египта. Так что, если вы спросите меня, история, в самом деле, предоставляет нам свидетельства о существовании религиозной группы, которую многие считают ранними христианами.

— Вот здесь вы малость преувеличиваете.

— Возможно. Но мы оба с вами видели тот же символ там, в Кумране, — сказал он, вновь показав на гравировку оссуария. — И, как я уже говорил, кое-кто из очень серьезных археологов поговаривает, что в этом оссуарии были останки Иисуса.

Жюли еще раз оценивающе взглянула на оссуарий — на этот раз более серьезно.

Видя, что ее скепсис еще не прошел, Амит решил выложить козырь.

— Помните Джона Баптиста?[61]

— Конечно.

— Многие исследователи Библии утверждают, что его учения — это подражание учениям, обнаруженным в свитках Мертвого моря. Он тоже был минималистом, практиковавшим ритуальное окунание.[62]И, если помните, он жил в пустыне и крестил своих последователей в реке Иордан, которая несет свои воды прямо к северной оконечности Мертвого моря. Иисус крестился у него, после чего уединился в пустыню на сорок дней. А где расположен Кумран?

Она закатила глаза.

— Северо-западное побережье Мертвого моря.

— После того как Ирод Антипа обезглавил Иоанна, Иисус продолжил его пастырство. Образно выражаясь, смена караула.

Он вновь опустил взгляд на оссуарий.

— А что, если я скажу вам, что вор также вернул книгу, как выяснилось, самое древнее Евангелие, датированное началом первого столетия и считающееся оригинальным источником книг Матфея, Марка и Луки?

— Заявка на неотразимый аргумент, — предположила она.

— Несомненно. Но вот что интересно: последние четыре страницы текста намеренно вырваны, так что история оканчивается распятием.

— Я так понимаю, кому-то не понравилась концовка.

Он кивнул.

— Тут похоже на заговор. Очередной великий пример того, как ловким редактированием можно переписать историю. И если верить слухам, то этому же самому редактору не нравилось и содержимое оссуария.

Пока Жюли обдумывала услышанное, лицо ее по-прежнему хранило недоверчивое выражение.

«Вот же упрямица», — подумал Амит.

— Значит, где-то существуют четыре страницы древнейшего Евангелия и физические останки Иисуса? — уточнила она.

— Ходят слухи…

— А можно как-то связаться с этим Бартоном, о котором вы недавно упоминали? Вдруг он сможет нам помочь, — предположила она.

Амит тотчас отбросил эту идею. Не потому, объяснил он, что английский археолог прошел через такие страдания, просто существовала серьезная вероятность, что Бартон все еще под пристальным наблюдением израильской разведки, даже, несмотря на то, что он давно вернулся к себе домой в Лондон.

В галерею хлынула шумная группа американских туристов.

— Пойдемте отсюда, — предложил Амит.

Протолкавшись через туристов, они направились назад к залу башни. Однако на полпути через южный октагон Амит заметил у главного входа инвалидное кресло.

Амит схватил Жюли за руку и затащил ее за стелу Сети.

— Что вы…

— Тихо! — шепотом приказал он и выглянул убедиться, что сын Коэна беседует с мужчиной среднего роста с мучительно знакомым лицом.

Амит запаниковал, когда увидел незажившую рану прямо под линией волос, а следом — свежую белую повязку на правом предплечье.

— Отец просил меня позвонить вам, если кто будет спрашивать о Йоси, — докладывал ему Джошуа.

— Вы сказали, кто-то был в его кабинете? — спросил мужчина.

Ответ юноши Амит расслышал не полностью.

— Да, там были двое. Амит Мицраки. А с ним очень симпатичная…

— Они еще там? — перебил мужчина.

Его передернуло, будто он схватился за оголенный провод.

— Я… Думаю, да.

Джошуа сдал кресло чуть назад, потому что мужчина, казалось, вот-вот взорвется. Затем его дикий взгляд принялся обшаривать зал.

— Они, возможно, все еще в южной галерее и…

Но прежде чем юноша договорил, мужчина рванул со всех ног и, словно шар в боулинге, едва не расшвырял группу американцев, собиравшуюся в зале.

 

 

Египет

Выехав из аэропорта Иншас, водитель повернул пыльное «пежо» к югу — на хайвей-41.

Раввин Аарон Коэн взглянул на часы — 12.32.

Его личный самолет покрыл расстояние в четыреста километров от международного аэропорта Бен Гурион менее чем за сорок минут. Он велел пилоту держать самолет готовым к вылету во второй половине дня.

«Необходимо действовать быстро, прежде чем египетские власти начнут задавать вопросы», — напомнил он каждому.

Раввин утешал себя тем, что власти международного аэропорта Каира либеральничали с VIP-чартерами куда больше, чем с рейсами «Эль-Аль».

— Вы предупредили остальных о нашем прибытии?

— Да, — ответил водитель.

Коэн поудобнее устроился на сиденье.

Шоссе тянулось параллельно каналу Исмаилия, по которому неторопливо следовал на юг величественный парусник: грот был спущен, на мачте лениво шевелился флаг Египта. На просторной кормовой палубе Коэн разглядел стройную женщину с явно хирургически увеличенным бюстом и волосами цвета воронова крыла, загорающую в бикини. По пояс голый, пьющий пиво рулевой — тоже египтянин — был намного старше женщины и выглядел невероятно гордым. В стране, полной мусульманских фундаменталистов, претендующих стать великой надеждой мусульманского государства, такое поведение было вызовом шариату и служило иллюстрацией тому, какие великие исключения делались для богатых.

«У тщеславия и гордыни нет места в глазах Господа».

Коэн отвернулся к правому окну и стал смотреть на ровные ряды сахарного тростника и рисовые поля.

Их путь лежал к Гелиополису. Не к современному району на окраине Каира, который местные называли Миср эль-Гадида, или Новый Каир, а к его древнему «тезке», что располагался на двадцать километров севернее.

Пока был жив Амит Мицраки, Коэн не имел ни шанса: археолог или француженка-египтолог, сопровождавшая его в Кумран, могли каким-то образом разгадать скрытое значение иероглифа. Плану, разрабатывавшемуся столетиями, грозил крах. И если учесть, что пророчество уже начало сбываться, лучше времени для визита подгадать было нельзя.

Несколько минут спустя они миновали крохотную коптскую церковь с мозаикой на колокольне: Иосиф, ведущий ослика с сидящей на нем Марией. Богородица крепко прижимала к груди младенца Иисуса. Выложенная красочными плитками сценка поместила Святое семейство на фоне пальм по берегу Нила и трех пирамид, поднимающихся вдали на другом берегу. Мозаика эта всякий раз вызывала у Коэна улыбку.

Подобные церквушки можно было встретить повсюду в дельте Нила — в Тель-Басте, Фараме, Вади аль-Натруне, Билбеисе, Мостороде и даже в Каире. И в каждой с благоговением чтили свой древний фольклор, выстроенный вокруг истории о том, как Святое семейство скрывалось в Египте после бегства от Ирода в Иудее: святые источники, пробужденные к жизни младенцем Иисусом;[63]пещеры и святые деревья, дававшие кров; колодцы; гранитная лохань, в которой Дева Мария месила тесто; отпечатки ноги и руки Святого Младенца на отдельных камнях; языческие идолы, развалившиеся при появлении Иисуса.[64]

Несмотря на изобилие сказок и легенд, дед внушил Коэну, что здесь, в Египте, можно отыскать немало истин и многие факты просочились в древние христианские рукописи, которые католическая церковь считает еретическими.

Как ессеи в Кумране, которые сберегли свитки Мертвого моря от уничтожения римлянами, древнеегипетские христиане, называемые гностиками, спрятали свои коптские тексты в зарытых сосудах. В 1945 году тринадцать рукописных книг случайно откопали местные крестьяне в Наг-Хаммади. Ватикану это аукнулось многочисленными полемиками, поскольку в найденных текстах содержатся обстоятельные рассуждения о воскресшем Иисусе как о существе бесплотном, духовном.

«Как же Ватикан исказил истину! — с горечью подумал раввин. — И по-прежнему не останавливается ни перед чем, чтобы защитить свою ложь».

Особенно Коэн восхищался глубиной мудрости старинной гностической рукописи, озаглавленной «Диалог Спасителя», в которой Иисус сам обличает слабость плоти:

«Матфей сказал: „Господи, я хочу увидеть эту обитель [место], где нет скверны и порока, но есть свет истины!“

Господь отвечает ему: „Брат Матфей, ты не увидишь этого до тех пор, пока сам состоишь из плоти… Смертно то, что родится от женщины. Бессмертно то, что родится из истины“».

А слова Иисуса из рукописи под названием «Апокрифон Иакова» особенно нравились Коэну: «Дух воскрешает душу, но тело губит ее…»

Духовное существо (неугасимая искра) считалось у всех членов братства Коэнов — и у гностиков в Египте, и у ессеев в Иудее — наивысшим. Те, кто постигал слабость плоти, считались просветленными — «Сыновьями света». Именно им передавалось тайное знание о том, что свет истины, или божественная суть, изливается в вечность лишь от одного истинного Бога.

Двигаясь на север по хайвею-400, они приблизились к своей цели — Телльэль-Яхуди, или Иудейскому кургану. Вдали, по ту сторону широченной дельты, отчетливо виднелись теснящиеся безыскусные здания Шабина-аль-Канатира.

Дорога сделала плавный поворот, и взгляду Коэна предстало древнее нагромождение мергеля и песка,[65]поднимавшееся прямо из пыльной почвы. Оно напоминало огромный замок из песка, построенный слишком близко к воде: океанский прибой облизал его, размыв все детали. И все же кое-где на протяжении гигантской насыпи угадывались контуры древних укреплений.

Когда-то эти развалины были грандиозной крепостью-храмом, построенной древним предком Коэна.

Машина миновала насыпь и широко распахнувшееся поле, что отделяло ее от здания промышленного склада из рифленого железа. На подъезде к ангару водитель сбросил скорость и свернул на короткую дорожку. Почти сразу же дверь ангара со скрежетом откатилась внутрь.

Втиснув «пежо» по соседству с полуразвалившимся трактором, водитель поставил переключатель скорости в положение «парк». В зеркале заднего вида раввин увидел, как одетый в белую тунику человек нажал на кнопку закрытия двери.

— Не заметили ничего подозрительного? — поинтересовался Коэн.

— Ничего, — подтвердил водитель.

— Хорошо.

Он дождался, пока водитель откроет ему дверь.

Коэн ступил на бетонный пол вместительного помещения склада: стальные опорные стойки, тянущиеся к высокому потолку с открытыми стропилами, немудреные стеллажи с ящиками для инструментов и деталей разобранных механизмов.

Воздух был влажен, сильно пахло моторным маслом и ацетиленом.

Здание было зарегистрировано в муниципалитете как автомастерская. Для получения этого официального статуса священникам понадобилось немало времени посвятить обслуживанию местных клиентов, ремонтируя тракторы, культиваторы и сельскохозяйственную технику. Не так давно имитация деятельности расширилась: в сферу услуг автомастерской был включен ремонт автомобилей. Существенный доход пополнял казну «Общества Храма».

Коэн повернулся к водителю.

— Скажите, чтобы приготовили грузовик. Через час я должен уехать отсюда.

С важным видом и чуть прихрамывая — слишком долгое сидение всегда сказывалось на больном бедре, — он направился в конец ангара, открыл дверь в конторку и обошел вокруг видавшего виды металлического стола, приютившего засаленный компьютерный монитор и стопку хрустящих желтых бланков счетов.

Раввин стянул ящик с запчастями двигателя с заляпанного персидского коврика, лежавшего в центре дощатого пола, чуть присел, ухватился за угол коврика и отогнул его назад, обнажив прямоугольную крышку люка. Взявшись за кольцо, он поднял ее вверх и откинул назад — с глухим стуком крышка упала.

Он похлопал по жилету, сбивая пыль, и начал спускаться в черную темень провала. Деревянные ступени скрипели под его весом.

— …Одиннадцать… двенадцать, — бормотал Коэн, считая последние ступени.

Ему припомнилось, что священник, впервые приведший его сюда, вниз, сотворил тот же ритуал отсчета, который он всегда воспринимал как дань то ли двенадцати коленам Израиля,[66]то ли двенадцати «новобранцам» Иисуса.

С последним шагом нога ступила на рыхлый глинистый пол. Воздух был сырым и прохладным. Протянув в темноте руки на уровне лица, он нащупал шнур выключателя — и голая лампочка проснулась к жизни.

Квадратное помещение подвала было скромных размеров, но достаточным, чтобы на грязных кирпичных стенах разместить двенадцать стеллажей, аккуратно заставленных химическими сосудами, инструментами и материалами для сварки. Подойдя к стеллажу у дальней стены, раввин просунул руку между коробками, нащупал холодную металлическую ручку, зацепил ее пальцами и потянул. Стеллаж и псевдокирпичная стена за ним бесшумно выехали наружу.

Скрывавшаяся за стеной сплошная металлическая дверь очень напоминала вход в банковское хранилище.

 

 

Иерусалим

Жюли почти бежала, и Амит не отставал от нее ни на шаг. Тем же путем они возвратились через южную галерею, петляя меж слоняющихся американцев. Эти маневры заметно встревожили экскурсоводов и туристов, но никто не отважился остановить их.

Пройдя через южный зал, оба резко свернули вправо к галерее монет.

— В эту дверь! — скомандовал Амит.

Глянув вперед, Жюли поняла, что он имел в виду. Пожарный выход. Она кинулась к двери и включила пронзительную сирену тревоги. Дверь с силой распахнулась, отбросив служащего, который перекуривал за ней. Грохнувшись ничком на асфальт, бедняга что-то возмущенно прокричал. Но Жюли даже не приостановилась извиниться.

Теперь они двигались вдоль тыла здания по дорожке, которой пользовались сотрудники музея и службы доставки. До лендровера оставалось каких-то двадцать метров. Амит снял машину с охраны сразу же, как только оказался снаружи.

Не мешкая, Жюли устроилась на пассажирском сиденье и захлопнула дверь, а Амит еще возился с ручкой водительской двери.

— Да скорей вы! — донесся ее вопль из салона.

Справившись наконец с дверью, Амит плюхнулся на сиденье.

Позади, у двери служебного входа, ошарашенный курильщик был уже на ногах и разглядывал порванную над правым коленом штанину. Амиту не слышны были его проклятия, но бедняга был страшно зол и вскидывал руки к небу.

«Еще секунда, и его настроение станет хуже некуда», — подумал Амит, вставляя ключ в зажигание.

К тому моменту, когда Амит оглянулся, курильщик опять полетел на землю лицом вниз: его левая нога вновь блокировала дверь в тот момент, когда ее распахнули изнутри. Миновало еще одно мгновение, пока Амит раздумывал, не достать ли ему пистолет, припрятанный в центральной консоли: патрон в патроннике, предохранитель снят. Но когда он потянулся за оружием, Жюли пронзительно крикнула:

— Поехали!

Резко дернув переключатель скоростей, Амит утопил педаль акселератора в тот самый миг, когда киллер вырвался из-за двери, использовав при этом спину курильщика как коврик для ног. В здоровой руке он сжимал пистолет и выбирал позицию для точного выстрела.

«Эх, надо было его тогда пристрелить», — вновь подумал Амит.

— Жюли, пригнитесь!

Протянув руку, он толкнул ее голову вниз к торпеде.

Колеса лендровера взвизгнули, когда Амит пригнул голову и резко крутанул баранку влево. Выстрел был громким, треск лопнувшего стекла — агрессивно-резким, но стрелявшему удалось только высадить левое заднее пассажирское окно. Амит отважился приподнять голову над приборной доской и глянуть вперед как раз вовремя, чтобы успеть вывернуть руль вправо и избежать столкновения с мощной стойкой ворот на выезде с территории. Удачный маневр, однако, заднее колесо все же зацепило поребрик в основании стойки, и машину ощутимо тряхнуло. Амит и Жюли подбросило на сиденьях, и оба стукнулись головами о потолок салона.

Но прыжок автомобиля их спас, поскольку грянувший мгновением ранее второй выстрел, который должен был разнести череп Амита, вместо этого взорвал запаску, крепившуюся к задней двери.

— А, черт! — взвизгнула Жюли, схватившись за ушибленную голову.

На полной скорости Амит обогнул здание и, к полному удивлению Жюли, резко затормозил. Он нажал на кнопку, опустил окно, распахнул бардачок и вытащил пистолет.

— Какого дьявола вы делаете? — Французский акцент стал много заметнее.

— Доверьтесь мне. — Он выждал секунд десять. — Сядьте на пол и не высовывайтесь.

— Амит, я не думаю, что…

— На пол, я сказал!

Она повиновалась.

Амит не торопясь, тронул машину и тихонько свернул на огибающую здание дорожку.

Время он рассчитал правильно. Киллер стоял на дворе и неуклюже, как лобстер клешней, пытался управиться с брелком своей машины двумя пальцами раненой руки. Прежде чем до бандита дошло, что происходит, Амит утопил акселератор и направил машину прямо на него. Сжимая «иерихон», Амит высунул руку в окно, прицелился, и пистолет с глушителем негромко клацнул выстрелом. Как и убийца, Амит был опытным левшой.

Выстрел получился неплохим, но Амит промазал. Правда, вынудил парня укрыться — присесть за свой «фиат».

Амит воспользовался паузой: замедлил лендровер и совершил маневр для второго выстрела. На этот раз его целью был не киллер, а правое колесо «фиата». Амит прицелился, нажал на курок и перевел оружие в полуавтоматический режим. Одна за другой три пули вошли в переднюю арку и в обод колеса. Четвертая с громким хлопком разнесла в клочья покрышку.

Киллер попытался высунуться из-за капота и ответить, но Амит выстрелом загнал его обратно.

Удовлетворенный, Амит низко пригнулся и утопил педаль газа в пол. Послышался еще один выстрел, но он лишь чуть зацепил водительское зеркало. Амит резко вывернул на Султан-Сулейман-стрит, идущую параллельно стене Старого города. Не желая привлекать внимание гарнизона охраны АОИ за Дамасскими воротами, он тотчас сбросил скорость.

— Да ты просто чокнутый придурок, — прошипела Жюли.

— Лучшая защита — нападение, — напомнил ей Амит.

 

 

Ватикан

Приближался час дня, когда Шарлотта услышала стук в дверь.

— Секундочку, — крикнула она из ванной.

Напоследок она бросила взгляд на себя в зеркале — не переборщила ли с макияжем, не слишком ли чувственно выглядит, — ведь ее ждало общество двух священников. Лишь чуток румян на щеки и оживить припухшие глаза: столько в последнее время было пролито слез…

Однако Шарлотте пришлось напомнить себе: когда она последний раз смотрелась в зеркало гостевой комнаты ватиканского «Дома святой Марфы»,[67]в глазах ее была иного рода боль, та, что никакой макияж скрыть не в силах. И чтобы подавить ее, она полагалась не на «ревлон», а на таблетки химиотерапии.

Хорошо, что она приняла предложение отца Мартина отдать ее брючный костюм в сухую чистку. Как и обещали, к полудню свежевыглаженный костюм в пластиковом пакете для одежды аккуратно висел на ручке двери ее номера.

Шарлотта защелкнула черную сумочку, но решила, что та, скорее всего, ей не понадобится. Ведь паспорт забрали гвардейцы, а все остальное — деньги, ключи, кредитки — осталось в Фениксе. К тому же Донован обещал, что отец Мартин здесь возьмет на себя все заботы о них.

— Соберись, — велела она себе.

В подобной ситуации отец наверняка сказал бы ей то же самое. Уединение — даже на такое короткое время — не принесло покоя в ее душу. Все время перед глазами был Эван с пулей в голове. Мысль о том, что некоторое время она проведет в компании, все же отвлекла ее. Шарлотта подошла и открыла дверь. Ощущение дежавю нахлынуло на нее, когда она увидела на пороге Донована в черном костюме с белым воротничком священника. Сам он, казалось, почувствовал то же самое.

— Что-то вспомнили? — с улыбкой спросил Патрик.

— Можно и так сказать.

Она опустила в карман ключ-магнитку и захлопнула дверь. В залитом светом люминесцентных ламп скромном коридоре Донован выглядел особенно усталым. Несомненно, он мучительно переживал случившееся в Белфасте и марафонские трансатлантические перелеты, отнявшие у него столько сил. И еще умудрялся улыбаться! Шарлотта была уверена, что делал он это скорее ради нее, чем для себя.

— Ну что, пойдемте посмотрим, чем там кормят в Ватикане? — предложил он.

 

 

Поскольку Папа все еще наслаждался пятидневным отпуском в Кастель-Гандольфо,[68]отцу Мартину удалось зарезервировать шикарную столовую, в которой обычно принимали высоких международных сановников и дипломатов. Пост персонального помощника секретаря государства давал немало привилегий.

— Salve! Добро пожаловать! — Отец Мартин тепло приветствовал гостей в просторной передней и пожал руки Доновану и Шарлотте.

— Честно скажу: впечатляюще, Джеймс, — сказал Донован.

Ему не приходилось бывать здесь. Этот человек был полон сюрпризов.

Шарлотта подумала, что «впечатляюще» было явным преуменьшением. Главный вход в Апостольский дворец достигал в высоту двадцати четырех футов, с двух сторон располагались гигантские обшитые бронзой двери Бернини — прежде это были двери древних римских храмов. Зал Клементина — главное фойе приемной — по форме напоминал грот, одетый в мрамор и украшенный фризами. Три фрески воздавали дань памяти крещению святого Клементина, мученичеству и канонизации; четвертая прославляла искусство и науки. По периметру зала стояли швейцарские гвардейцы во всех регалиях.

— Когда я сообщил его преосвященству, что легендарный отец Патрик Донован возвращается со всемирно известной гостьей… — Мартин развел руками. — Как он мог отказать?

— Ну, вообще-то я не блудный сын, — шепотом напомнил ему Донован.

Он пытался сохранять беззаботный тон, но то и дело оглядывался на двух вооруженных швейцарских гвардейцев, замерших по стойке «смирно» у двери.

— Так что все это в вашу честь, Шарлотта, — сообщил он своей спутнице.

— Ну, если вы так хотите это представить… Я польщена, — ответила она.

— Пойдемте сядем.

Мартин плавным жестом правой руки указал на дальний конец комнаты, где под высокими окнами, глядящими на площадь и базилику Святого Петра, уютной группкой стояли стулья.

В обеденном зале глаза Шарлотты буквально разбегались, когда она шла по украшенному орнаментом паркету вокруг необъятного обеденного стола Людовика XIV, расположившегося под великолепной люстрой.

Фресок здесь было больше, и все являлись творениями великих мастеров, в том числе и Керубино Альберти и Бальдасара Кроче, как изящно похвалился Мартин. Кроме того, он поспешил подчеркнуть, что восхитительный гобелен, занимавший почти всю северную стену, — это подлинный Рафаэль,[69]из тех гобеленов, что закрывали стены Сикстинской капеллы во время конклава 2005 года.

Мартин улыбнулся, когда Шарлотта выбрала крайний стул, и она решила, что нарушила этикет.

— Я сделала что-то не так?

— Нет-нет, — вытянул руку Мартин. — Просто именно на этом стуле месяц назад во время визита к нам сидел президент вашей страны.

Шарлотта инстинктивно отдернула руки от изысканной ткани обивки, словно та была охвачена пламенем.

— Серьезно?

— О да. Но, если позволите, вам это место больше к лицу.

Она искренне рассмеялась, зная, что его предпочтения имеют отношение совсем не к внешности.

— Как, по-вашему, не выпить ли нам перед обедом? — спросил Мартин.

— С удовольствием, — ответила Шарлотта.

 

Два бокала итальянского красного вина и ирландское виски со льдом принесла монахиня в белом одеянии, прикрывавшем все, за исключением лица и рук. Мартин произнес тост и уселся на стул.

— Как хорошо, что вы вернулись, Патрик, — сказал он. — Нам не хватало вас.

— Уверен, архивы и в мое отсутствие функционировали без сбоев.

— А я бы не был так уверен. И если улыбнется удача, позиция префекта все еще свободна.

Он выжидательно взглянул на Донована. Уклончивой улыбкой Донован дал понять, что на свете нет ничего невозможного. В последующие пятнадцать минут они говорили о событиях государства Ватикан — приятных и огорчительных. Мартину удалось втянуть Шарлотту в беседу, но время от времени она довольствовалась тем, что отпивала глоточек кьянти и поглядывала на колоннаду Бернини и купол Микеланджело.

Немного погодя Мартин почувствовал, что Донован уже готов перейти к объяснению своего неожиданного возвращения, и умышленно замолчал, сделав паузу, чтобы вдохновить его на это. Не решаясь, с чего начать, Донован объяснил:

— Дабы не утверждать очевидное… Наш визит никоим образом не связан с моим возвращением в Ватикан.

— Я это чувствовал, — ответил Мартин.

— А еще я уверен, вы гадаете, с какой целью доктор Хеннеси сопровождает меня.

Священник поджал губы.

— Я бы солгал, сказав, что это не занимает меня, — признался он, наблюдая за тем, как на лице Донована внутренняя борьба сменилась глубокой задумчивостью. — Поведайте мне, что тревожит вас?

Требовалось внести ясность в некоторые события, предшествовавшие его июльскому отъезду.

— Уверен, вы помните секретность, которой был окружен тот проект, что мы подготовили для доктора Хеннеси и Джованни Берсеи?

— Разумеется, — ответил клирик и, переведя взгляд на Шарлотту, добавил: — Позвольте выразить мои глубочайшие соболезнования по поводу кончины доктора Берсеи.

Не найдя слов, Шарлотта кивнула.

— Правда, детали этого проекта я обсуждать не волен… — оговорился Донован.

— Понимаю.

Донован неуверенно продолжил:

— Похоже, некто за пределами Ватикана имеет информацию о работе, которая велась здесь. Я имею в виду анализы образцов некоторых реликвий, приобретенных музеем. Реликвий исключительной важности… и стоимости.

Донован взял паузу и осушил наполовину стакан с виски — первоклассным «Джемисоном».

«Не усложняй», — напомнил он себе.

— На нас обоих, Шарлотту и меня, независимо друг от друга, вышли два человека, разыскивающие эти реликвии. Эти люди нам угрожали. Они были вооружены…

— Да что вы говорите! — ахнул Мартин, рот его от изумления раскрылся, и взгляд широко распахнутых глаз он перевел на Шарлотту.

Воспоминание о том, как двое мужчин швырнули его в мини-вэн, сделало его реакцию более искренней.

— В общем, суть дела в том, что… Подозреваю, что мы в серьезной опасности. И приехал я сюда искать помощи… и защиты.

— Более безопасного места для вас, чем внутри этих стен, и не сыскать, — заверил его Мартин с притворной убежденностью. — К тому же вы официальный житель города Ватикана.

Слова эти и вправду успокоили Донована, поскольку лишь приблизительно семистам представителям духовенства и сотне швейцарских гвардейцев было официально предоставлено гражданство Ватикана. Остальные три тысячи мирских работников, включая самого отца Мартина, проживали за пределами Ватикана, по большей части в Риме. В соответствии с Латеранским договором,[70]ватиканское гражданство имеет статус iure officii, это означает, что оно присуждается тем, кто получил назначение на работу на определенных позициях под юрисдикцией Ватикана. И, как правило, после завершения трудовой деятельности гражданство изымается. Мартин оказал помощь секретариату в подготовке документов для оформления двойного гражданства Доновану — подобной привилегии удостоились лишь двести пятьдесят человек. Поэтому его «отпуск по семейным обстоятельствам» все еще считался временным.

— Вы по-прежнему обладаете официальной защитой своих правовых интересов, — подтвердил Мартин, — так же, как и полным доступом к ресурсам секретариата, которые, как вам известно, достаточно обширны. И если вы оба в некотором…

Он замялся, будучи уверенным, что мысленно они договорили фразу.

— Скажем так: сейчас это лучшее место для вас.

— Именно на это я и уповал, — с заметным облегчением сказал Донован. — Благодарю вас.

Как у настоящих ирландцев, его с Мартином узы были крепче, чем узы духовные. Вот и снова отец Мартин пришел ему на помощь.

Донован допил виски, погремел льдом в стакане.

— А доктор Хеннеси?

— Я позабочусь о том, чтобы она получила такую же защиту.

— Большое спасибо, отец, — сказала Шарлотта.

Она заметила, что клирик весь излучал уверенность, да и выглядел намного лучше нынче вечером. Может, все дело было в освещении? А еще она только сейчас почувствовала, что уже давно не может отделаться от мысли, что этот человек ей подозрителен. Ведь он был непосредственным подчиненным кардинала Сантелли, сумасшедшего, который, по словам Донована, приказал Конте убить ее.

— Понимаю, насколько вам это может показаться неудобным, — не унимался Мартин, — но, быть может, вы поведаете мне об этих реликвиях. Тогда, вероятно, мне проще будет определиться с направлением расследования.

Неслышно подошла монахиня, держа в руках поднос с высоким стаканом с виски. Донован был рад паузе, поскольку пока не знал, как ответить Мартину. Он медленно поменял стаканы и глубоко вздохнул.

— Мне можно доверять, Патрик, — настаивал Мартин. — И вы знаете это.

Если б не Мартин, безвременная кончина кардинала Сантелли расследовалась бы куда более тщательно, в особенности по той причине, что Донован покинул кабинет кардинала как раз перед тем, как Мартин обнаружил его там мертвым. Если бы позволили провести вскрытие, след яда, который Донован ввел из шприца кардиналу в плечо, наверняка бы обнаружили. Однако дело было не в доверии. Слишком много поставлено на карту. Опять же, во все эти неприятности вовлек его и Шарлотту Ватикан. Но Ватикан же остается их единственной надеждой на разрешение проблем.

Донован оглянулся через плечо и дождался, когда монашка выйдет из комнаты. Затем перевел взгляд на Шарлотту, пытаясь отыскать на ее лице малейший признак несогласия. Она кивнула ему продолжать.

— Некоторое время назад, в этом году, ко мне попала одна книга, — начал он. — Книга очень-очень древняя…

 

 

Египет

Раввин Аарон Коэн прижал большой палец к маленькой стеклянной панели рядом с кодонабирателем надверном косяке. За несколько секунд биометрический «ключ» был принят, и клавиши панели подсветились. Он набрал двенадцатизначный цифровой пароль; каждое нажатие сопровождалось негромким писком. Панель мигнула три раза, серии механических задвижек скользнули из пазов по всему периметру дверной коробки. Массивная дверь освободилась и мягко открылась внутрь, послушная усилиям пневматических поршней. Сенсор движения включил яркое светодиодное освещение в открывшемся за порогом пространстве.

Протянув руку вправо, Коэн коснулся пальцами тонкого золотого футляра мезузы,[71]висевшего под углом к открытой двери и имевшего на крышке букву «шин» — первую букву одного из имен Всевышнего в Ветхом Завете, Шаддай.[72]

Ступив за порог, раввин помедлил у подобия горного туннеля. Ему отчетливо вспомнилась клаустрофобия, охватившая его, когда священники левиты впервые показали ему это место.[73]

Это был 1974 год, год и великой трагедии, и кардинального изменения в его судьбе…

 

Дело было в конце января. Аарон только что отпраздновал свое двадцатилетие и числился на втором семестре предпоследнего курса нью-йоркского университета Иешива.[74]Стоял снежный полдень, когда он получил зловещий телефонный звонок от своей старшей сестры Планы.

«Папа умер», — были первые слова, произнесенные ею странным, бесстрастно-больничным тоном (в то время она работала дипломированной медсестрой в медицинском центре «Бет Израиль»). Охваченный шоком, он молчал, а сестра рассказывала о том, что этим судьбоносным утром автобус В-41 занесло на гололеде на перекрестке Флэтбуш-авеню, и он сбил трех пешеходов на переходе, ранив одного тяжело и смертельно — двоих. Одним из погибших был Мордехай Коэн.

— Отец не должен пережить сына, — сказал дед.

Аарон впервые видел его плачущим. Лишь после того, как его сын был предан земле, старик перестал рвать на себе одежды и повторять нараспев: «Baruchdayanha-emet» — «Благословен Праведный Судия».

После скорых похорон и обязательной семидневной шивы[75]дедушка вызвал Аарона к себе в кабинет и, не говоря ни слова, вручил ему билет бизнес-класса в Каир. Когда Аарон спросил, зачем это, дедушка уклончиво ответил:

— Тебе решать, мой благородный внук. Будущее ждет. В твои руки вверяется судьба Сиона.

За этими словами последовали, как вскоре оказалось, последние мудрые дедушкины наставления. Позже Аарон узнал, что старик умер во сне, когда его самолет вылетел в Египет.

По прибытии в международный аэропорт Каира и после прохождения таможни молодого Коэна поджидал на выходе из здания египтянин, одетый во все белое. У встречающего были кривые зубы и жутковатое, обезображенное оспинами лицо, отчасти скрытое неопрятной бородой. Человек осторожно предъявил талисман с дельфином и трезубцем и следом попросил Аарона сделать то же самое. Он сопроводил Коэна к помятому грузовичку и настоял на том, чтобы израильтянин по дороге к ангару ехал с завязанными глазами: серьезное испытание для молодого Аарона в чужой, враждебной стране спустя год после войны Йом-Киппура.[76]

Первое, что Коэн помнил о складе, был запах затхлости.

Когда повязку наконец сняли и он увидел, что очутился в офисе большого ангара, окруженный группой одинаково одетых египтян, замешательство, смятение и тревога спутали его мысли. Он вспомнил, как поначалу все не мог понять, каким образом это место могло быть священной землей, о которой рассказывал дед.

— Простите, что пришлось так поступить, — сказал один из незнакомцев. — Уверен, вы понимаете, как важно соблюдать осторожность.

Хотя дедушка говорил Аарону, что родственники диаспоры разбросаны по всему миру, молодой человек все же был шокирован, когда первым, кто предстал перед ним, был темнокожий египтянин. Позже, узнав, что человеческий геном на 99,9 процента идентичен вне всякой зависимости от внешности, Коэн не раз с улыбкой вспоминал свое тогдашнее изумление. Поразительные голубые глаза священника и висящий на белой тунике прямо над сердцем сверкающий серебряный талисман впоследствии подтвердили отдаленные и, тем не менее, отчетливые наследственные узы.

— Вы очень похожи на вашего отца, мистер Аарон. Разве чуть выше. Он был очень, очень хорошим человеком. Божий свет будет всегда разлит над ним.

Английский священник был почти безупречен.

— Меня зовут Халил. — Он тепло пожал руку. — Большая честь видеть вас здесь.

Аарон продолжал молчать, несмотря на то, что добрые слова Халила развеяли его тревоги. Он наблюдал, как один из людей принялся открывать люк, вмонтированный в пол.

— Надеюсь, ваше путешествие прошло спокойно?

— Да, сэр.

— Прошу вас, Аарон, называйте меня Халил.

Его тон был удивительно спокойным. Аарон кивнул.

Халил усмехнулся.

— Вот и хорошо. Пойдемте, пора начинать, — сказал он, показав на черный прямоугольник в полу. — Нам многое предстоит обсудить.

В тесном, темном подвале Халил мастер-ключом отомкнул грубую помятую железную дверь. Петли жалобно застонали, когда он открыл ее. Нащупав за дверью выключатель, он пробудил к жизни цепочку ламп дежурного освещения, свисавших с центра потолка вдоль туннеля.

— Не лучший вариант, конечно, — признался он, подняв голову к тусклым лампочкам. — Однако большой прогресс в сравнении с факелами, которыми мы пользовались аж до двадцатого века.

Эти слова наконец-то заставили юношу улыбнуться. Он быстро понял, что Халил был добрым и мудрым человеком.

Аарон смотрел, как египтянин притворил вновь застонавшую петлями дверь, длинные пальцы задвинули засов. Когда до него дошло, что его закрыли в мрачном подземелье где-то в заброшенном уголке Египта, руки задрожали. Он сунул их в карманы. Дедушке бы это не понравилось, но в этом подземелье даже Богу не рассмотреть, где у него руки, а где голова.

Халил опустил правую руку Аарону на плечо, а левую протянул вперед, приглашая проследовать в туннель.

— Полагаю, не слишком завлекательно, но там, в конце, тебя ждет нечто особенное. Идем.

Они пошли рядом — ширины туннеля хватало только-только. Аарон вздрогнул, заметив скорпиона, шмыгнувшего по земляному полу. Халил, однако, даже бровью не повел, когда насекомое перебежало по его сандалии.

— Твой дедушка сказал мне, что ты много учился и был блестящим учеником.

— Просто я считаю, что очень важно изучать нашу историю, — ответил Аарон.

— Наша история — это дверь в наше будущее, — согласился Хал ил. — Ты читал об Ониасе и телле?[77]

— Да, сэр… То есть, Халил.

Чтобы хоть как-то унять беспокойство, Аарон рассказал ему, что узнал из прочитанных исторических свидетельств об Иудейской войне.[78]Во втором веке до нашей эры Ониас был первосвященником в иудейском храме и слыл ярым противником языческих жертвоприношений, которые в те времена дозволялись на священном алтаре Яхве. Ониас считал, что эллинская культура отравляет храм, оскверняет его. Когда сирийский царь Антиох стал грозить войной иудеям, Ониас отплыл в Александрию в поисках убежища под протекцией Птолемея, который ненавидел Антиоха. Ониасу пожаловали эту землю в номе,[79]называвшемся тогда Гелиополисом. И здесь Ониас соорудил город-крепость на вершине рукотворного холма. На его высшей точке он построил новое святилище, новый храм Всевышнему, по образу и подобию иерусалимского, но размером меньше и свободный от варварских влияний.

— И произошло все это в точности с пророчеством Исайи, — добавил Халил. — Пророк говорил, что в месте под названием Город Солнца язык ханаанский будет звучать в земле египетской и поднимется там алтарь Господу.[80]Как и сказал Исайя, именно отсюда Спаситель начал свою миссию избавления израильтян.

Дальше оба шли в молчании. Не достигая половины, туннель делал плавный поворот. Освещение оставалось тусклым, и Аарону едва удалось разглядеть в его конце что-то прямоугольное.

— Ты знаешь, что случилось с храмом Ониаса? — решил проверить его Халил.

— Римляне сожгли его. А вскоре после этого, в семидесятом году нашей эры, они разрушили иерусалимский храм.

Иосиф Флавий, припомнил Аарон, тоже очень подробно описал это.

— Римляне надеялись растоптать малейшую надежду на новое восстание в Иудее. Ониас был не только священником, здесь, в Гелиополисе, у него имелась своя армия. Римляне считали этот последний оплот Иудеи очагом нового мятежа.

— Превосходно, юный Аарон, — сказал Халил. — И с тех самых пор время и стихия вступили в тайный сговор беспрепятственно востребовать ту малость, что осталась от великого города-храма Ониаса. Вон там… — он указал рукой вверх, на пятиметровую толщу земли у них над головами, — нам оставили одни лишь руины. Но здесь, внизу, сохранилось истинное наследство Ониаса. Готов ли ты узнать о нем, чтобы воистину сделаться Сыном Света?

— Готов.

— Готов ли ты увидеть его? Увидеть то, что защищала армия Ониаса?

«Увидеть?»

— Я… Думаю, да.

Аарон посмотрел Халилу в глаза, и его охватило то же горячее нетерпение, что он испытал, когда отец подводил его к дедушкиной секретной комнате: будто они вдвоем вот-вот пустятся в путешествие.

«Ты не можешь стать кохеном, не отправившись сначала в Египет, — объявил ему дедушка. — И тогда все, чему ты научился здесь, станет предельно ясным».

Внезапно Халил резко понизил голос.

— А говорил ли тебе дедушка, что этим же самым туннелем шел Иешуа?

— Иисус? — в шоке переспросил Аарон.

— Верно. Как предсказывал Исайя, Спаситель пришел сюда, вот как ты сейчас. Учиться. Постигать. Верить.

Они остановились подле устрашающего вида стальной двери, будто соткавшейся из темноты.

Вставляя второй ключ в скважину замка, Халил сказал:

— А в этой комнате Иисус получил самый дивный подарок Всевышнего.

 

«Я Сын Света», — подумал Коэн.

Земляные стены выглядели точно так же, как и в 1974-м. Лишь кое-где стальными брусьями подкрепили начавшие крошиться древние каменные арки, да электрический кабельный канал вился меж современных потолочных светильников.

В пяти метрах от поверхности подземный коридор прочертил идеальную двухсотметровую прямую к потайной комнате под основанием Телль эль-Яхудия.[81]Пыльный участок земли, располагавшийся прямо над ней, почти не привлекал внимания, зато хранил едва различимые останки массивной эллиптической фортификации, сооруженной гиксосами[82]в семнадцатом веке до н. э. Как и сама насыпь, так и земля, на которой она располагалась, находилась под защитой высшего совета Комитета памятников старины Египта. Поэтому разрешение на раскопки, требующее санкции совета, получить практически невозможно. Последние целенаправленные раскопки производил здесь в 1906 году Флиндерс Питри, результаты его исследований были опубликованы в труде «Гиксосы и израильские города». И по счастью, даже, несмотря на то, что прославленный отец современной археологии определил это место как город Ониаса, ему не разрешили копать под основанием телля.

В конце туннеля раввин остановился перед второй защитной дверью, совсем не похожей на ту, что он открыл простым ключом. В отличие от туннеля и его усиленной входной двери здесь Коэн настоял на новейших модификациях, и по его требованию регулярно вводились в строй новые меры предосторожности и усовершенствования, дабы не отставать от постоянно прогрессирующих охранных технологий.

Коэн прижал большой палец к сканеру замка, набрал второй пароль на цифровой панели. Механические внутренности стальной двери пришли в движение, высвобождая из косяков многочисленные задвижки. Герметичное уплотнение негромко чмокнуло за мгновение до того, как дверь заскользила, скрываясь в боковине гладкой, плавно изгибающейся арки; стерегущая проход плотная переливчатая матрица зеленых лазеров погасла.

Коэн ступил в квадратное помещение.

Панели нержавейки покрывали армированные сталью плиты из жесткой бетонной смеси (со специальными добавками, в десять раз понижающими коэффициент дробления). А за всем этим сохранялись двухметровой толщины древние торцовые стены, возведенные строителями Ониаса.

Коэн с изумлением разглядывал удивительное чрево суперподвала.

Менее чем минуту спустя в помещение скользнули семь священников в белых туниках и замерли в ожидании распоряжений.

 

 

Иерусалим

Амит и Жюли прошли Западную стену Старого города через Сионские ворота. Они старались идти как можно ближе к каменным стенам, держась подальше от машин, преодолевавших тесный L-образный изгиб туннеля.

— Так куда мы все-таки идем? — громко спросила Жюли.

Амит не раскрывал рта с той минуты, как припарковал лендровер на стоянке для туристов за воротами.

«Обдумывает план», — предположила она.

На самом деле у Амита просто не было желания перекрикивать визг автомобильных покрышек на отполированных булыжниках древней мостовой. Поэтому он решился на ответ, только когда они вышли в Армянский квартал на оживленную Шаар Цион с ее многочисленными кафе и сувенирными магазинчиками.

— Идем мы в еврейский квартал, — объявил он.

Минуя контрольно-пропускной пункт при входе в еврейский квартал, Амит уповал на то, что их коварному преследователю не удастся обмануть металлодетекторы. Агент «Моссада» — например, Енох — мог легко преодолеть барьеры службы безопасности. Однако внешние контрагенты организации не обладали такой роскошной привилегией.

Он провел Жюли через римскую Кардо,[83]через площадь Хурва (где единственными, кого она заметила, были хасиды) и через лабиринт узких улочек, что вывел их на Мисгав Ладах. Наконец они остановились перед трехэтажным зданием, удачно вписанным в древнюю каменную архитектуру Иерусалима. Бронзовая табличка с гравировкой на идише и английском «Храмовое общество» висела над непритязательным входом, напоминавшим фронтон магазина.

— Пришли? — спросила Жюли, подняв голову и разглядывая табличку. — А зачем нам сюда?

— Офис раввина Коэна, — ответил Амит, постучав дверь. — Думаю, нам надо поинтересоваться у него, лежат ли свитки в кабинете у Йоси: вчера, когда мы виделись с ним, свитки были еще там. Если их перевезли, раввин может об этом знать.

— И это твой план?

Именно такой реакции он и ожидал.

— А у тебя есть что-то получше?

Уперев руки в бедра, она фыркнула.

— Обломимся.

— Не факт, — оптимистично возразил Амит и потянул на себя дверь. — После вас, мадемуазель.

— Ррр, — зарычала она, проходя мимо него.

Они вошли в фойе приемной, стены которого были покрыты рисунками — сценами на тему сюжетов из Торы, которые даже на самого Микеланджело произвели бы впечатление. Моисей, вздымающий жезл, чтобы разделить морские воды; Моисей на вершине Синая; Моисей, читающий израильтянам святые заповеди Божьи. Массивная золоченая менора высоко поднималась из-за стола секретаря. Прямо под ней сидела средних лет женщина в ультраконсервативной темно-синей блузе, застегнутой до горла. Как у многих хасидских женщин, ее густые волнистые волосы были всего лишь париком.

— Шалом алейхем, — поздоровался Амит.

Она ответила тем же приветствием и спросила:

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Да, я пришел поговорить с равви Коэном, — ответил Амит.

Эти слова, похоже, смутили женщину.

— Извините, но мой муж выехал за город по делам. Вам было назначено?

— Не совсем так… — протянул Амит; его оптимизм тотчас угас.

— В таком случае, может, я смогу быть полезной? — с любопытством предположила она. — О чем таком вы хотели с ним поговорить?

— Видите ли… — Он вздохнул. — А когда, вы полагаете, он вернется?

Амит говорил, растягивая слова, надеясь, что собеседница заполнит паузы. На удивление, это сработало.

— Нынче вечером, думаю, он вернется из Египта.

— Из Каира? — закинул удочку Амит.

Но в этот момент жена Коэна поняла, что наговорила лишнего.

— Если вы пожелаете оставить свое имя и номер телефона… Я непременно извещу мужа.

— Вот и хорошо. Уверен, мы сможем встретиться с ним в Музее Рокфеллера. Срочности никакой.

— Ваше имя?

Амит не собирался сообщать настоящее имя.

— Не могли бы вы передать ему, что заходил Йоси.

— Обязательно.

— А мы еще хотели музей посмотреть, — умело встряла Жюли, как бы напомнив Амиту: она протянула руку к указателю над дверью слева от горы Синай — стрелка, а за ней слово «МУЗЕЙ».

— Точно, — мгновенно согласился Амит. — Я слышал, вы недавно реконструировали галерею?

Было заметно, что его слова немного улучшили настроение миссис Коэн.

— Мы вновь открылись всего две недели назад.

— Тогда, будьте добры, два билета, — радостно объявил он, доставая бумажник.

 

 

В просторной галерее толпились туристы, в большинстве своем, подметил Амит, американские евреи, жаждущие постичь свое наследие.

— У нас что, есть на это время? — запротестовал он.

— А ты хочешь навлечь на нас еще больше подозрений? — огрызнулась Жюли. — Можешь вернуться, попытать мадам еще. А вдруг мы здесь что-то узнаем? И потом, тут куда безопасней, чем таскаться по улицам.

В главном выставочном зале стены покрывали прекрасные детальные рисунки маслом, возвращающие зрителя к 1300 году до н. э.: Исход Моисея с израильтянами из Египта, мучительное сорокалетнее странствование через пустыню, Ханаанские войны и, наконец, завоевание царем Давидом в 1000 году н. э. Иевуса (столичного города, который он затем переименовал в Иерусалим) и начавшееся вслед за ним строительство Соломоном Первого храма.[84]

В отдельном помещении на двенадцати обрамленных холстах были изображены вавилонское нашествие и последующий Исход евреев, а еще на тридцати с лишним холстах отслеживалась связь еврейских династий и оккупировавших Иудею империй, ведущая к Риму и разрушению им храма Ирода в 70 году н. э. В центре комнаты располагался широкий стол с экспозицией, а над ним — указатель с надписью на английском и идише: «Третий храм». Заключенная в плексигласовый куб, это была архитектурная модель, воспроизводящая Храмовую гору без исламских строений, ныне расположенных там, включая «Купол скалы» и мечеть Аль-Аксы.

— Так, что у нас тут? — спросила Жюли, подойдя к столу.

— То, — ответил Амит, — что, по мнению этих ребят, должно находиться на вершине Храмовой горы, на месте «Купола скалы».

— Довольно амбициозный строительный проект, — прошептала Жюли.

— Угу.

Амит внимательно вглядывался в макет, пытаясь уловить ускользающую мысль. Экспонат вовсе не был воссозданием древнего храма царя Ирода, каким себе его представляли многие консервативные предки Коэна, а современным комплексом из стекла и камня, вписанным в три концентрических внутренних двора, с двенадцатью воротами в каждом. Проект казался ему удивительно знакомым. Но чем — припомнить не удавалось.

Они перешли в другую комнату выставки, где прямоугольные стеклянные шкафчики хранили копии с оригиналов священных сосудов из утвари Третьего храма. Амит объяснил Жюли область применения некоторых экспонатов: золоченый церемониальный бараний рог Шофара; золотой кубок с ручкой, называемый «мицрак», служивший для собирания жертвенной крови; богато украшенный серебряный совок — им собирали золу и пепел, остававшиеся после сжигания приношений; стол для хлебов предложения с двенадцатью буханками, символизирующими двенадцать племен Израилевых;[85]малиновая лотерейная коробка, из которой во время Йом Киппур тянули жребий для искупительных жертв, и золотой кувшин для масла,[86]из которого подливали масло в лампады меноры. Здесь даже были красиво инкрустированные арфы и лиры, на них левитские священники исполняли оркестровые музыкальные произведения во внутренних дворах храма.

— Такое впечатление, будто они собрались переехать туда, — вполголоса проговорила Жюли.

— Точно.

— А там у нас что? — спросила она, показав глазами на манекен в натуральную величину, в зеленовато-синей мантии, вышитой золотой нитью, с золотым нагрудником, украшенным двенадцатью драгоценными камнями, и в изящном тюрбане с золотой тиарой.

— Кто этот джинн?

Амит хмыкнул.

— Это ритуальное облачение первосвященника храма.

— Шикарно, — сказала она, качая головой.

Амит прочитал вслух надпись на табличке:

— «И сказал Бог Моисею…»

Он позволил себе сказать «Бог», в то время как в тексте таблички было написано «Б-г» в соответствии с иудейским законом, запрещающим написание этого слова целиком.

— «И возьми к себе Аарона, брата своего, и сынов его с ним от среды сынов Израилевых, чтоб он был священником Мне… И скажи всем мудрым сердцем, которых Я исполнил духа премудрости, чтобы они сделали Аарону священные одежды для посвящения его, чтобы он был священником Мне…» Цитата обозначена как «Исход, двадцать восемь».

Но Жюли уже направлялась к другому экспонату.

— А это? — Она присела на корточки взглянуть поближе на массивный блок известняка с орнаментом в виде розеток и штриховок.

Амит подошел к ней и прочитал надпись на иврите.

— По всей видимости, краеугольный камень Третьего храма.

— Узоры эти… — проговорила она, прижав лицо к стеклу, чтобы лучше разглядеть гравировку. — Тебе они не кажутся знакомыми?

Подойдя ближе, он понял, что она имела в виду.

— Такие же, как на оссуарии, что я показывал тебе сегодня. Удивительно!

В мозгу Амита словно что-то включилось. Предложение Жюли сходить на экскурсию оправдало себя сполна.

Пройдя под вывеской на иврите и английском «Святая святых», они вошли в последнюю комнату выставки и остановились перед ее главным экспонатом. Волнующая оркестровая музыка негромко лилась из невидимых динамиков. На возвышении, установленном в центре комнаты, было… пусто.

— По-моему, тут смотреть особо нечего, — ухмыльнулась Жюли.

Амит упер руки в бедра, оценивающе оглядывая помещение.

— Видишь ли, до того, как римляне разрушили храм Ирода, — пояснил он, — его самая священная комната, Святая святых, на самом деле была пустой.

— А зачем евреям было строить храм вокруг пустого святилища? Странновато.

— Я бы не сказал. То, что когда-то в ней хранилось, не было тем, что можно было вот так взять и перенести.

— Что ж это было такое?

И тут Жюли заметила, что ее спутник задумался, а взгляд его рассеянно скользит по искусственным каменным блокам стены.

— Але?

— Боже мой, — ахнул он; короткие волоски на его шее встали дыбом. — Так вот оно что…

Она проследила за его взглядом и ни черта «такого» не увидела.

— Что оно-то?

Ее неспособность соединить эти предметы в единую систему поначалу разочаровала Амита. Однако он напомнил себе, что имеет дело с египтологом, а не с библейским археологом.

— Стены, Жюли, — спокойно ответил он. — Потолок, пол. Ты прикинь, какую они составляют форму. Неужели не видишь?

Вновь оглядев помещение, Жюли почувствовала разочарование.

— Что? Ты имеешь в виду квадраты?

— Да куб! — резким шепотом сказал он. — Комната имеет форму куба. Идеал безупречности, применявшийся в проекте внутреннего святилища табернакля. И такие же помещения я показывал тебе в Кумране.

— Ладно, поняла, — пожала она плечами. — Они тоже были кубической формы.

— Вот именно!

С волнением Амит взглянул еще раз на пустую платформу в центре и поднял глаза на камеру наблюдения, установленную под потолком.

— Все, надо уходить. Прямо сейчас.

 

 

Египет

Неприятности начались на КПП аэропорта Иншас. Возвращающийся «пежо» раввина Коэна подозрений не вызвал, а вот голубой грузовичок, шедший за ним следом, привлек внимание.

Коэн и его водитель, как им и велели, оставались в «пежо» с включенным двигателем перед опущенным шлагбаумом. Усатый охранник встал рядом, а двое других обошли вокруг грузовика, чтобы задать вопросы водителю и досмотреть деревянный ящик на дне кузова.

Коэн уже объяснил египтянам, что его привилегии дипломата не могут быть оспорены. Он показал им паспорт и дипломатические документы, из которых явствовало, что он бывший член кнессета. Но упрямый охранник ничего не желал слушать, и раввин знал почему. Египет хотя и не выказывал открытой враждебности в отношении Израиля, но оба государства в идеологическом, политическом и теологическом аспектах оставались непримиримыми врагами. А Коэн был не рядовым израильтянином — он был хасидом… хасидом, ввозившим на летное поле очень подозрительный груз.

Глядя вдаль, на взлетно-посадочные полосы аэродрома, Коэн видел свой самолет с голубой полосой, стоящий носом в сторону Израиля с уже включенными двигателями. Мысль его напряженно работала. Сколько времени займет прорваться через КПП, погрузить ящик и взлететь, прежде чем египтяне что-либо предпримут, чтобы остановить их? Место серьезно охранялось. Но он готов был рискнуть в надежде, что израильский самолет сбить не посмеют, независимо от того, насколько подозрительным было содержимое ящика.

Коэн повернулся на сиденье и вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее за их машиной.

Один охранник оставался рядом с водителем грузовичка с автоматом наготове.

Второй крутился у кузова, придирчиво разглядывая арабские маркировки на ящике, означавшие, что внутри находятся автозапчасти. Затем достал черный жезл-металлодетектор, который неистово замигал, когда охранник провел им над крышкой ящика.

Это вызвало еще большую суету: охранники начали что-то кричать друг другу.

Коэн стиснул зубы. Неважно какой ценой, он должен вернуться в Тель-Авив с грузом. Он тихо проговорил водителю на идише:

— Вы знаете, что делать, если поднимется шум.

Водитель кивнул и медленно опустил руку вдоль сиденья, готовый выхватить спрятанный там «узи».

Инспектор зашагал обратно на КПП и вышел оттуда, неся другое устройство, назначение которого Коэну определить не удалось.

— Если они попытаются вскрыть ящик… — шепнул Коэн водителю.

Второй раз едва уловимо кивнув, водитель опустил руку еще ниже.

Позади, у кузова грузовичка, охранник возился с устройством, напоминающим портативный пылесос. Включив его, он начал водить им вдоль крышки и бортов ящика.

Пальцы Коэна сжались в кулаки.

Произведя несколько сканирований, инспектор прокричал на арабском что-то о результатах усатому охраннику, стоявшему на посту у машины. И хотя акцент его был сильным, Коэну удалось понять, что все будто бы в порядке и что радиоактивных материалов нет.

Усатый перебросил автомат через плечо и нагнулся к окну «пежо».

— Мы вынуждены быть особенно бдительными в эти дни, — небрежным тоном извинился он. — Можете проезжать.

Шлагбаум подняли, и машина, а за ней голубой грузовичок миновали пост.

Разжав кулаки, Коэн облегченно вздохнул и посмотрел на свои часы: почти три пополудни. Непредвиденные осложнения при упаковке реликта существенно задержали вылет. Священников (хранителей реликвии) вряд ли можно было в чем-то винить, поскольку неукоснительные, дотошные протоколы не соблюдались почти два тысячелетия.

Как бы там ни было, в течение часа они должны прибыть в Тель-Авив с грузом. Раввин велит пилоту взять курс прямо на Рим, где будет ждать погрузки еще одна срочная доставка.

 

 

Ватикан

В два пятнадцать, после неторопливого ланча, отец Мартин привел Донована в кабинет отдела безопасности швейцарской гвардии. Там он выполнил свое обещание и помог восстановить доступ Доновану в тайный архив, канцелярию апостольского и папского дворцов, в музеи и различные административные здания на всей территории Ватикана.

Донован внешне не проявлял энтузиазма по поводу предложения Мартина организовать по утрам встречи с архиепископом, куратором папской комиссии, а также с ревизором корпуса жандармов (ватиканского отдела полиции, занимающегося общей безопасностью и криминальными расследованиями). Больше всего ему хотелось провести свое собственное расследование — то, начало которому он определил в самом сердце Ватикана: в базилике Святого Петра.

Донован мало что знал о коварных врагах, с которыми столкнулся. Тем не менее, в одном он был твердо уверен: решающая информация, которую им сообщили, могла исходить только от человека, находящегося на территории Ватикана. И сегодня утром Патрику удалось, действуя крайне осмотрительно, перепрыгнуть ловушку, чтобы проверить свою гипотезу.

 

Донован не стал пользоваться новым ключом-магниткой для входа в базилику Святого Петра, поскольку со времени его последнего внеурочного июньского визита в системе регистрации центра безопасности остался цифровой «след». А то, что предстояло сделать, требовало максимальной скрытности.

В шесть тридцать он вошел через главный вход как обыкновенный турист. И в течение последующего получаса медленно расхаживал по просторному нефу и трансептам, словно вновь открывая для себя гробницы и статуи, а те, казалось, заговаривали с ним, как старые друзья.

Было около семи вечера, и экскурсоводы начали выпроваживать всех из собора. Именно в этот момент Донован невозмутимо проскользнул через балюстраду, ведущую к веренице глубоких гротов у подножия главного алтаря, позади величественного балдахина Бернини.

Он быстро сбежал вниз по полукруглым мраморным ступеням, мимо раки Святого Петра и вереницы исповедален перед ней, чуть назад, под гигантские, покрытые штукатуркой арки, поддерживающие основной пол базилики. Он все дальше углублялся в подземное кладбище, где в массивных саркофагах и просторных криптах покоились последние понтифики и высокие духовные сановники, пока не добрался до гробницы Бенедикта XV.

Оглянувшись назад, он убедился, что отсюда по-прежнему отчетливо видны исповедальня и рака Святого Петра. Он присел на корточки рядом с громадным, зеленого римского мрамора, саркофагом, на крышке которого, как живой, в парадном облачении лежал бронзовый последний Папа.

Еще пятнадцать минут прошло, прежде чем он услышал отчетливые шаги гида, делавшего последний обход. Пригнувшись, Донован неслышно укрылся за основанием гробницы, и гид, шагая неспешно и что-то насвистывая, благополучно миновал его.

Пять минут спустя канделябры, освещавшие гроты, погасли, и осталась лишь мягкая подсветка ламп аварийного освещения в главных коридорах некрополя.

Теперь нужно было только ждать.

 

 

Если не от четвертой смены блюд в Апостольском дворце — закуска, отбивная, зуппа ди фаро и лапша al pescatore, — то уж точно после двух бокалов «Монтепулькьяно д’Абруццо» веки Шарлотты налились свинцовой тяжестью. Она перенесла самый напряженный день в своей жизни. Если, правда, сбросить со счетов тот дьявольский понедельник в минувшем марте, когда онколог впервые сообщил ей о том, что она больна раком костей.

Так что пока отец Донован занимался административными деталями своего возвращения в Ватикан, Шарлотта вернулась к себе эмоционально опустошенная и совершенно без сил. Хотя это противоречило ее непреложному правилу преодоления нескольких часовых поясов — немедленно «акклиматизироваться» к местному времени и дать организму прийти в себя, — она сдалась и легла спать днем.

Когда около шести вечера прозвенел будильник, Шарлотта три раза давила на кнопку режима «соня», а затем просто отключила будильник.

Сон ее был глубоким, но далеким от покойного.

Видение убийства Эвана приходило и уходило — странное, черно-белое, словно фильм сороковых: незнакомый киллер, переодетый в лаборанта… рука с пистолетом, описывающая дугу и нацеливающаяся в Эвана… беззвучный выстрел… голова Эвана, дернувшаяся, как в замедленном действии, вперед… черная густая жидкость — льется… льется…

Она видела и себя — там, в офисе, кричащей в оглушающей тишине, такой беспомощной.

«Проснись… ПРОСНИСЬ!»

Киллер поворачивается к ней, кривит губы и хрипло цедит слово: «Кости!»…

Она в «вольво» Донована, он спокойно спрашивает: «Кости? С какой стати им понадобились кости?»

И без всякого перехода — яростно делящиеся в окуляре микроскопа хромосомы и оглушительный сверхъестественный визг и вой душ, терзаемых адским огнем…

Тишина.

Слепой мрак, тут же смываемый ярким светом.

Скелет на столе из нержавеющей стали.

Ребра со страшными бороздами ран.

Раздробленные кости вокруг запястий и стоп.

Расколотые коленные чашечки.

Кожаный бич, рассекающий воздух — «шшух!» — его усеянные шипами плети грызут оголенную плоть… кровь вытекает из длинных, глубоких рваных ран… вот опять… замах, свист… рвется плоть… замах…

Прочный деревянный брус на камнях… окровавленная, полуобнаженная фигура распластана поперек… неясные тени двигаются через сгустившийся вокруг плотный туман… конечности связаны и вытянуты вдоль бруса… жилистые пальцы скрючиваются… чьи-то руки хватают грубо сработанные гвозди… безмолвные вопли… давление на запястья… рассекающий воздух молоток…

«ПРОСНИСЬ!»

Шарлотта вздрогнула и проснулась.

Видения рассеялись, однако ощущение давления на запястья не исчезло — острая боль пронизывала руки до самых плеч.

На мгновение ей даже почудилось, что она еще спит. Но боль и ужас были слишком реальны.

Когда Шарлотта попыталась закричать, широченная ладонь накрыла ее рот и нос. На губах и ноздрях она ощутила прикосновение чего-то вроде ткани и почувствовала резкий химический запах.

Взгляд ее уткнулся в широкоплечего мужчину, когда тот прыгнул на кровать и сел ей на живот. Тот самый, что выбил дверь ее офиса! Убийца Эвана! Она попыталась вывернуться, бить, колотить, кусать… Но любое сопротивление было тщетным.

Перед глазами поплыло, как в тумане, и лишь мгновением позже она увидела его сообщника, поворачивающего дверную задвижку и бросающегося к ней.

«Не могу дышать…»

Мучительно борясь за глоток воздуха, легкие лишь втянули порцию химикатов, на этот раз вонь показалась более резкой.

Через пару секунд тупое оцепенение охватило конечности и туловище, будто все тело залили цементом. Голова казалась невероятно тяжелой и чужой, одурманенной.

Руку с лица убрали.

Когда Шарлотту подняли с постели, голова ее беспомощно откинулась назад. Последним, что она увидела, было распятие над изголовьем кровати. Зрение, будто вода в воронку, ужалось в черную точку. Полная темнота.

 

 

Храмовая гора

Галиб неотрывно смотрел на «Купол скалы» из окна. Сложенные пирамидкой тонкие крепкие пальцы упирались в подбородок снизу. От подсветки, желтой цепочкой опоясывающей купол храма, листовое золото короля Хуссейна торжественно сияло на фоне темнеющего неба — изумительное и величественное зрелище. Безмерно приятно было Талибу сознавать, что израильтяне со всего Иерусалима и окружающих его холмов могут видеть могущественный символ исламского присутствия на самой священной земле в мире, — этот пылающий во мраке факел.

«Благословенна та бессильная ярость, от которой там внизу, в долине, рыдают евреи».

Однако победу эту ни в коем случае нельзя принимать как должное. А именно это ВАКФ и сделал, уклонившись от прямых обязанностей. Надзор за Храмовой горой не ограничивается одними религиозными функциями: это место является оплотом, цитаделью, которую необходимо охранять со всей бдительностью. И позиция хранителя в ВАКФе — пост исключительный. Как и подразумевает название должности, принимая назначение, Галиб поклялся хранить этот опорный пункт ислама не только в Иерусалиме, но повсюду в Божьем мире.

Он чувствовал себя верным стражем Аллаха.

— Хвала Аллаху, что забрал своего самого благочестивого слугу из святой мечети в самую отдаленную мечеть, — пробормотал он, не отрывая немигающего взгляда от золотого купола.

О, как же калиф воспользовался божественными словами Великого Пророка и сложил великое предание, сделавшее это место третьей по значимости святыней ислама. Загадочная ссылка Корана в начале суры под названием «Бани Исраил»[87]сообщает очень мало подробностей о том месте, что, в самом деле, предназначалось для Отдаленной мечети. Но устные традиции в хадисе[88]сохранили нам интереснейшую историю о том, что это и есть то самое место. Предположительно здесь когда-то стоял великий иудейский храм. Какими же мудрыми были калифы, что в седьмом веке завоевали Иерусалим и вернули городу его истинное имя Аль-Кудс. И как только иудейский царь Давид заявил о своих правах на это место, в ответ калифы сделали то же самое. И с тех пор самое священное место для евреев трансформировалось в исламскую Харам Эш-Шариф — Благородную Святыню.

— Ассалам алейкум, — раздался у него из-за плеча мягкий голос.

Развернувшись в кресле, Галиб пристально взглянул на молодого человека, замершего на пороге: среднего роста худощавого палестинца. Из-за бледной кожи, зеленых глаз и мягких черт лица его частенько ошибочно принимали за израильтянина, а порой — за сефарда. Именно по этой причине Галиб вызвал его сюда. Он знал юношу только по имени: Али, в переводе с арабского «хранимый Господом».

Как его просили, Али сбрил бороду и неузнаваемо преобразился.

— Ва алейкум ассалам, — ответил Галиб, подзывая юношу взмахом руки. — Входи, есть разговор.

Али сел в кресло для посетителей, выпрямился и опустил глаза на ладони в знак почтения.

— Можешь смотреть на меня, Али, — разрешил Галиб.

Зеленые глаза поднялись, сверкнув знакомым огнем. Хранитель сразу приступил к делу.

— Мне сообщили, что ты выразил готовность отдать свою жизнь за Аллаха… за свой народ. Ты желаешь стать мучеником?

— Да, — ответил Али просто, без эмоций.

— Скажи мне: почему ты веришь, что достоин совершить такую жертву?

Ответ Галиб уже знал. Он слышал его много раз прежде от несчетного количества молодых мусульман — преимущественно мужчин, но порой и женщин, — наводнивших правые исламские медресе по всему Среднему Востоку и Европе и попавших в объятия экстремистских толкователей исламской устной традиции. Всех их связывала одна нить: их жизни были лишены надежды, возможности и достоинства.

Как и многие другие, Али и его семья потеряли свой дом и землю в израильских поселениях, спонсировавшихся американскими христианскими евангелистами и ревностными евреями. Его старшего брата застрелили за бросание камней во время второй интифады.[89]На глазах подрастающего Али происходили частые налеты израильтян, он был свидетелем устрашающих последствий ракетных обстрелов. Его семью держали за восьмиметровой бетонной стеной с колючей проволокой, неуклонно растущим израильским защитным барьером. Они ютились в лагере и, чтобы выжить, надеялись только на подаяния, или закят,[90]от Хамаса. Ко всему прочему, израильтяне запрещали им въезжать в Иерусалим, чтобы помолиться в великих мечетях.

Без дома. Без свободы. Без земли. Без будущего. Идеальный мученик.

«Самое страшное — когда любой может отобрать у человека его достоинство», — подумал Галиб.

— Я отдаю всего себя Аллаху: и тело, и душу, — с предельной уверенностью ответил Али. — Теперь я всецело принадлежу Ему. И во славу Его я должен бороться против того, что творят с моим народом. Бороться за Палестину. За то, что по праву принадлежит нам.

Галиб улыбнулся. Этого юношу питает вовсе не мечта о бессчетных девственницах в райских кущах. В точности как Всемилостивый Бог сотворил Адама из глины, так и душу Али слепило учение. Но как бы ни грезилось Талибу обвязать тело шахида шрапнельными бомбами и отправить его в ночной клуб на Бен-Иехуда-стрит, сейчас он нужен был для более серьезного дела.

— Ты будешь щедро вознагражден, когда настанет Судный день, Али, — пообещал ему Галиб. — А сейчас я хотел бы попросить тебя сделать нечто крайне важное.

— Все, что ни попросите.

Потянувшись под стол, Галиб вытащил аккуратно свернутый голубой комбинезон и положил его перед Али. Вышитая на нагрудном кармане эмблема — вписанная в круг менора — заметно смутила белолицего Али, так же как и бедж с именем и пропуск через систему безопасности, который положил сверху Галиб.

 

 

Ватикан

Объект появился намного раньше, чем он рассчитывал, — черная тень, спускающаяся сверху и следующая плавному повороту лестницы, легкие шаги, которым вторил эхом мрамор грота. Укутанный в засаде глубокими тенями некрополя, Донован высунулся из-за гробницы — и ждал.

В тусклом свете масляных лампад, развешанных по периметру собора, лицо различить было трудно. Но Донован почти не сомневался в том, что знает злоумышленника. И с облегчением увидел, что изменник пришел один. В левой руке он нес объемистую сумку, слишком большую для того, что приготовился украсть.

 

Отец Мартин опустился на колени перед сводчатой нишей. В ней за стеклянной дверью тускло мерцал золотой ларец. Он посмотрел в глаза мозаичному Иисусу на стене за оссуарием и перекрестился.

Дрожащей рукой он вставил ключ в замок на дверной раме, отомкнул его и медленно потянул на себя дверь.

— Какова же все-таки судьба костей, которые вы обнаружили в оссуарии? — спросил Донована за ланчем Мартин.

И хоть у Донована распространяться об этом желания не было, он все же ответил:

— Как только я вышел из кабинета Сантелли, я сразу же отнес их в очень надежное место.

Именно в этот момент Мартину припомнился тот вечер, когда умер Сантелли: он нашел Донована здесь, в базилике, в нерабочее время, тайком поднимавшегося из этой самой раки. Донован сказал тогда, что приходил помолиться. Но Мартин помнил, что в руке у Патрика была пустая сумка. Никоим образом не удалось бы ему спрятать кости в каком-либо из папских саркофагов или гробницах, поскольку все они были надежно запечатаны. Навеки. Для этого понадобился бы инструмент. И помощник. Но в тот вечер у Донована не было ни того, ни другого. Значит, вывод напрашивается только один.

Горящими глазами Мартин тщательно осмотрел золотой оссуарий.

Перед его мысленным взором предстала фотография семьи сестры, и прозвучал голос: «Кровь любимых проложит кратчайший путь к истине». А сейчас, с божьей милостью, он может позабыть об угрозе — надо всего лишь отдать Орландо то, что он велит. Он не просил ввязывать его в эту грязь. Это не его война. А за все произошедшее спрашивать надо с Донована и этой американки-генетика.

— Найдите кости и приготовьте к отправке, мы их заберем, — приказал ему по телефону сегодня утром Орландо. — Также позаботьтесь о том, как нам попасть в город.

В этот момент у Мартина зародились сомнения: не слишком ли мал ларец? Как мог в таком небольшом сосуде поместиться весь скелет человека? Протянув обе руки, Мартин сомкнул пальцы на богато украшенной крышке реликвии, в его движениях теперь появилась торопливость. Он сдвинул крышку и положил ее на плитки мраморного пола подле колен. Сумрак не позволял рассмотреть содержимое оссуария, и он полез в сумку за фонариком.

Склонившись над ларцом, он включил фонарик и направил вниз луч, который тотчас отразился от нескольких стоявших там стеклянных сосудов.

«Графинчики с церемониальными маслами?»

— Что? — вскрикнул Мартин, от отчаяния у него перехватило дыхание.

— Мощей здесь нет, старина, — раздался из-за спины голос с сильным ирландским акцентом.

Захваченный врасплох, Мартин стал дико озираться и, потеряв равновесие, наступил на крышку оссуария — она поехала по мраморной плитке, а Мартин полетел навзничь, ударившись головой о стену. Фонарик выпал у него из рук, откатился и высветил лицо Донована — узнаваемое, но черты смазаны сумраком; в проникавшем сюда робком свете ламп аварийного освещения виден был абрис его безволосого черепа.

— Где кости? — крикнул ему Мартин, пытаясь подняться на ноги.

Донован весь напрягся. Мартин остановился на расстоянии вытянутой руки, прямо под лучом фонарика, бившем ему в подбородок, — резко очерченные тени вокруг глаз придавали лицу демонический облик.

— Не здесь. И не в Ватикане, — жестко ответил Донован. — И никогда ты не узнаешь где. Я тебе это обещаю.

Когда Донован покинул Ватикан, мощи он забрал с собой. Теперь они хранились в надежном месте.

— Я должен, Патрик! Я должен знать! — кричал Мартин, подступая к Доновану; его била дрожь. — Ты не понимаешь!

— Возьми себя в руки, — с отвращением сказал Патрик. — Я много чего понимаю. Особенно, что такое обман. Слишком много я видел его в этих стенах. Но вот от тебя такого никак не ожидал.

Мартин не выдержал.

— Они угрожают убить мою сестру… ее детей. Если я не отдам, что они требуют…

Зарыдав, он рухнул на колени.

— Ты понятия не имеешь, что ты наделал. Люди уже погибли от одних только твоих слов.

Мартин спрятал лицо в ладонях, отрицательно мотая головой, словно не желая больше слушать.

— Скажи мне, кто они. Я помогу тебе. Мы придумаем, как защитить твою сестру и ее семью. Мы можем даже поселить их здесь, пока не найдем этих людей.

— Просто отдай им кости, — слабым голосом взмолился он.

— Не могу. И не стану.

Донован сдерживался изо всех сил, чтобы не наброситься на Мартина. Он припал на одно колено и дернул голову ирландца вверх, к свету.

— Кто они? — прорычал он.

Мартин тряс головой, губы его мелко дрожали.

— Думаешь, я знаю? — сквозь рыдания выдавил он. — Думаешь, они мне представились? Я понятия не имею, кто они!

Мартин отпрянул и повалился на пол, как раненое животное.

— Хотя теперь это уже неважно, — пробормотал он.

Доновану очень не понравился его тон.

— Они уже здесь, в городе. И если я сегодня вечером не отдам им кости…

Волна адреналина прокатилась по жилам Донована, и он рванулся к Мартину, ухватился за отвороты его пиджака и яростно встряхнул.

— Ты впустил их сюда? Безумец!

— Им нужны не только мощи, — прошептал Мартин, тело его обмякло. — Им еще была нужна она… Шарлотта.

Потрясенный, Донован оттолкнул Мартина к стене. Не теряя времени, он вскочил на ноги и бросился вверх по ступеням в базилику.

— Поздно! — крикнул ему вслед Мартин. — Ее уже не спасти!

Последние слова Донован услышать не успел.

— Прости меня, Господи…

 

 

Иерусалим

— А зачем нам сюда? — спросила Жюли, когда Амит повернул с Яффа-роуд и свет фар его лендровера прошелся по фронтону центрального автовокзала Иерусалима, современной восьмиэтажной махине из иерусалимского камня и стекла. — Едем на природу?

— Надо проверить электронную почту, — ответил он. — А ехать специально за этим к себе на квартиру я не собираюсь. Террористы-смертники любят избирать своими мишенями автобусы. Поэтому безопасность здесь на высшем уровне. Уйма камер наблюдения, полиция, металлодетекторы.

— Хорошая идея.

— Благодарю.

— И ты по-прежнему не собираешься сказать мне, чем занята твоя голова?

Этот упертый израильтянин погнал ее из Старого города, не сказав толком и слова. И даже не намекнул о том, почему дань уважения храмового общества святыне гипотетического Третьего храма так напугала его.

— Если я скажу тебе, о чем сейчас думаю, то, поверь, ты решишь, что я полный псих, — признался он.

— Припозднился с признанием, — буркнула она.

Покружив по подземному гаражу, Амит поставил машину поближе к лифту. Он выждал добрую минуту с «иерихоном» в руке, проверяя, не привели ли они сюда за собой «хвост». Убедившись, что место безопасно, он запер пистолет в бардачке.

— Идем. — Амит выпрыгнул из машины. — Мои студенты говорили, здесь, наверху, есть интернет-кафе.

 

Минуя вереницу магазинов, Амит быстро шагал к «Cafe Net», Жюли едва за ним поспевала. У стойки он заплатил семь шенкелей за пятнадцать минут серфинга по Всемирной сети, и, пока устраивался у терминала, Жюли внимательно изучала ассортимент выпечки и сэндвичей из бегущей строки дисплея на противоположной стене.

К тому времени как Амит, провозившись с кодом доступа, запустил наконец браузер, Жюли принесла поднос: кофе с молоком и омлет с чабаттой[91]на двоих.

— Раз уж мы здесь, не мешало бы перекусить, — сказала она и поставила перед Амитом кружку и тарелку с сэндвичем.

— Отличная идея! — Изголодавшийся, он тут же принялся за бутерброд.

— Что ищем? — Тон ее стал более примирительным.

Она поняла окончательно, что Амит пытался составить вместе частички необычайно запутанной головоломки.

Пару мгновений он жевал, а затем пояснил:

— Йоси всегда шлет мне «сигнальную» копию своих транскрипций. Чтобы уберечь нас обоих от неприятностей, он отправляет их мне на бесплатную почту «Yahoo».

— Хитро, — заметила она.

— Мудро, — поправил Амит. — У «Yahoo» отличные брандмауэры и шифрование данных.[92]Не говоря уже о том, что мое имя никак не связано с учетной записью. Полная анонимность.

Он щелкнул на папке «Входящие», и экран заполнился непрочитанными сообщениями.

— А интересующая нас транскрипция не должна была составить Йоси особого труда. Так что если нам повезет…

Он возвел глаза к небу.

Жюли проглотила первый кусочек чабатты.

— Может, мне нельзя глазеть на что-нибудь из этого?

Он помотал головой.

— А как же вот это? — поинтересовалась она, показав на входящее сообщение с темой «УВЕЛИЧЕНИЕ ПЕНИСА — 1 ДЮЙМ ЗА 3 ДНЯ». — Ты уверен, что твоя учетная запись анонимна?

— Это был единственный секрет, — хмыкнул Амит. — Почтовый мусор.

Но улыбка его угасла, когда он быстро прокрутил вниз список и выхватил взглядом сообщение от Йоси, в строчке темы которого было лишь одно зловещее слово, набранное заглавными буквами: «СРОЧНО».

— Ага. Вот оно.

Жюли подалась ближе к монитору.

— Слушай. — Амит стал негромко читать письмо Йоси. — «За всю свою жизнь я впервые вижу подобное. Многие пытались установить смысловые связи и расхождения Кумранских текстов и Евангелий. Однако, как Вам известно, существуют лишь трактовки, допускающие неоднозначные толкования. Если эти свитки и в самом деле датируются первым веком — а у меня нет в этом сомнений, — Ваше открытие…

Амит прочистил горло.

— …бросит вызов всему, что мы знаем. Боюсь, такая скандальная новость может…»

Но на последнем предложении он осекся, потому что оно резко обрывалось.

Жюли попыталась договорить за него:

— «…Боюсь, такая скандальная новость может…»

И ее голос прервался точно так же, как слова в неоконченном предложении.

— Что ж там произошло?

— Наверное, отправлял в спешке. Дописать не успел.

Амит проверил дату и время отправки.

— Вот, смотри… Прилетело вчера, как раз перед тем, как Джошуа сказал, что Йоси ушел из музея.

— Хочешь сказать, что он говорил с раввином?

Амит побледнел.

— Точно. — Он попытался сопоставить события во времени. — Наверное, Йоси помешал раввин Коэн.

Это предположение очень встревожило Амита. Коэн был могущественным человеком.

— И даже, несмотря на это, ему не терпелось отправить тебе письмо?

— Ну да…

Амиту оставалось только гадать, что в открывшейся транскрипции так встревожило Йоси. И он с растущим волнением смотрел на крохотный значок скрепки рядом со строчкой темы. Может, Йоси чувствовал, что ему угрожает опасность?

— Ну же, открывай, — поторопила Жюли.

Он быстро навел курсор мыши на иконку скрепки, чтобы открыть документ, который прикрепил Йоси. В момент появления его на экране Амит уже знал, что это транскрипция. Однако читать ее времени не оставалось.

— Надо немедленно уходить отсюда, — сказал он Жюли, вскакивая со стула.

— А что ты…

Но Амит уже был у принтера и выхватывал страницы. Проверив, что забрал весь документ, он расплатился на кассе за распечатку. Затем кинулся назад к терминалу, вышел из почтовой программы и схватил сэндвич. Жюли быстро допивала кофе.

Амит стремительно опустошил свою кружку.

— Готова, — сказала она и отправилась за ним следом к выходу. — А с чего такая гонка?

— Похоже, этот парень мониторит буквально все: мои кредитки, мой паспорт… Уверен, он уже отследил всю почту Йоси. А это значит, он уже в курсе, что Йоси отправил мне это сообщение. Так что я теперь не сомневаюсь, что моя учетная запись в «Yahoo» тоже отслеживается.

Амит объяснил, каким образом можно стационарный компьютер превратить в открытую книгу и что техники с элементарными знаниями межсетевого протокола интернет-адресации без труда могут засечь точное место, откуда проистекала активность пользователя терминала.

 

Амит пробирался через скопление компьютеров, напряженным взглядом тщательно просматривая зал, — лица, помещение первого этажа с выходом на улицу, эскалаторы…

— И куда теперь?

— Туда, куда можно благополучно убраться отсюда и прочитать транскрипцию. Но сначала мне надо позвонить.

Он показал глазами на секцию таксофонов у входа.

 

И вновь Енох ответил после двух гудков.

— Привет, это я, — громко сказал в трубку Амит, стараясь перекричать галдеж снующих по автовокзалу пригородных пассажиров. — Нашел что-нибудь?

— Нашел. Много. Есть кое-что интересное для тебя, — отбросив формальности, сказал агент «Моссада». — Есть новость хорошая и плохая.

Пальцы Амита сжали трубку.

— Давай с хорошей.

— Даю: «танк» тебя не вычеркнул.

— Камень с души.

— Давай плохую.

— Картинка, что ты мне прислал. Внешний контрагент. Думаю, на чем он специализируется, говорить тебе не надо.

Пальцы еще крепче сжали трубку.

— Ликвидации?

Стоявшая совсем рядом Жюли округлила глаза.

— И не только.

Его обеспокоенный взгляд скользил по лицам, выискивая подозрительные, в частности человека со свежей раной на голове.

— Тебе удалось раздобыть имя?

— Да ладно, Амит, ты же знаешь, как эти парни работают.

— Знаю. Кличка и анонимные счета в банке — режим «полного отрицания».

— Вот-вот, — сказал Енох. — Я засек нездоровую активность: запросы на тебя в различные бюро кредитной информации, иммиграционные конторы, на место работы. Причем это не наши. Кто-то со стороны пытается тебя отследить.

— А ты можешь их отследить?

— Пытался. Бесполезно. Хвосты рубят быстрее, чем за минуту. Но о тебе он знает все.

— Выходит, ему помогают?

— Изо всех сил.

— Здорово, — проворчал Амит. — Ты ведь знаешь равви Аарона Коэна?

— Кто ж его не знает.

— У меня такое чувство, что он имеет к этому отношение. Интуиция. Я сегодня выяснил, что он ни с того ни с сего вдруг сорвался в Египет. Ты не мог бы выяснить, куда именно и зачем?

Усталый вздох на том конце.

— Попробую…

— Ты просто лучше всех. Я перезвоню.

Амит повесил трубку и повернулся к Жюли.

— Пошли.

Они спустились по эскалатору на главный этаж, и Амит повел в направлении, противоположном тому, откуда они пришли на вокзал. В этот день смена событий происходила столь стремительно, что Жюли вдруг почувствовала, как она устала.

— Сбавь обороты, — попросила она, потянув Амита за мощную руку. — Мы же там парковались, — добавила она, показав за спину.

— Про мою машину забудь. Ее наверняка тоже ведут. Возьмем такси.

 

 

Ватикан

Покинув базилику через служебный вход, Донован со всех ног припустил по виа дель Фондаменто. У него не было мобильного позвонить Шарлотте в номер и предупредить ее, что Мартин заманил их в ловушку. Не было уже и времени возвращаться в казарму швейцарских гвардейцев за помощью.

А хуже всего то, что у него не было оружия.

Оставалось лишь надеяться, что портье гостиницы остановил чужаков на входе в здание или, по крайней мере, вызвал охрану, заметив нечто подозрительное.

На площади Святой Марты стайка монашек рассыпалась в стороны, заохав, когда Донован сломя голову пронесся мимо.

Задыхаясь, он подлетел ко входу гостиницы, рванул на себя дверь и кинулся в вестибюль.

— Вызывайте охра… — крикнул было он в направлении закругленной стойки регистрации.

Однако за ней никого не оказалось. Донован навалился грудью и просунулся в конторку, надеясь, что портье в дежурке, просматривающейся через открытые двери слева и справа.

— Ау! — закричал Донован, не видя никого. — Эй!

И тут взгляд его привлекли отражения от блестевшей красной лужицы на плитке пола под столом. Портье раскинулся на спине, в безжизненных глазах застыл ужас, во лбу — аккуратное отверстие.

Донован отпрянул назад, грудь его бешено вздымалась и опускалась.

Блок мониторов камер наблюдения, тем не менее, был в работе, и на замкнутом контуре второго этажа Донован заметил крупного мужчину, тащившего к лифту битком набитый тюк для белья. Сегодня на нем не было лабораторного халата: отец Петр Квятковски, или как его там, нацепил серую униформу подсобного рабочего.

Донован испугался, что опоздал. Совсем рядом находились ворота Петра, а также Колокольная арка. Если Мартин устроил бандитам легальный въезд в город, они беспрепятственно минуют выставленные там посты швейцарских гвардейцев. Затем пару быстрых поворотов на виа Грегорио VII — и ищи ветра в поле.

Но если попробовать прямо сейчас предупредить гвардейцев, они могут успеть задержать нарушителей до того, как те попытаются улизнуть из города. Донован потянулся к телефону на стойке и схватил трубку. Провод был перерезан.

На мониторе только что закрылись двери лифта. Он услышал, как за спиной пришел в движение механизм.

А не полагается ли портье иметь при себе оружия? Яростный взгляд метнулся к телу: темно-синий блейзер портье распахнулся, очевидно, когда он ударился о пол. Не видно ни подмышечной кобуры, ни поясной.

Взгляд Патрика лихорадочно метался в поисках чего-нибудь похожего на оружие. Дальняя стена — красный огнетушитель и жуткого вида большой топор, закрепленные на пожарном стенде за стеклом.

 

 

Как только двери лифта расползлись, Донован выскочил из-за угла с огнетушителем наперевес и направленным прямо перед собой раструбом. Отлично видя Квятковски, Донован повернул рычаг (чеку он выдернул заранее) и направил струю фосфата аммония прямо ему в лицо.

Ошеломленный киллер буквально на мгновение припозднился с реакцией — руки его взметнулись к лицу уже после того, как химикаты въелись в глаза. С криком он повалился на пол, одновременно вытолкнув парусиновый тюк на Донована и сбив его с ног.

Донован отбросил огнетушитель и потянулся за пожарным топором. Вскочив на ноги, он обежал тюк, сунул свободную руку в лифт и, не глядя, ударил по щитку с кнопками. Квятковски уже поднимался на ноги и тер глаза, отчаянно пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Как только Квятковски дернулся к закрывающимся дверям, Донован рубанул по его вытянутой руке: лезвие топора с противным чавкающим звуком рассекло толстое предплечье, и тотчас потоком хлынула кровь. Убийца взвыл от боли, а Донован крепко пнул его — он отлетел к задней стенке лифта и сполз по ней на пол. Еще один пинок по панели с кнопками закрыл двери и отправил скованного шоком киллера на пятый этаж.

Весь дрожа, Донован стянул простынку, прикрывавшую то, что находилось в тюке. Шарлотта, свернувшаяся калачиком, без сознания… Но еще дышавшая.

— Слава богу! — вскричал Донован.

Он шагнул к выключателю пожарной тревоги у выхода на лестницу, но сигнал подать не успел: на лестнице послышался шум. Опрометью вниз, к нему, бежал мужчина, и Донован узнал его. Это был партнер Квятковски.

Патрик дернул за ручку пожарной сигнализации и пробежал мимо тюка. Времени оттащить Шарлотту в безопасное место уже не оставалось, но, по крайней мере, сигнализация сработала. Ревун пожарной тревоги запульсировал с частыми интервалами и так оглушительно, что звука выстрела Донован не услышал.

Однако почувствовал силу его удара, когда пуля врезалась в левое плечо и вышла через грудь. Тело сильно дернуло вперед, развернуло и швырнуло на мраморный пол.

Последнее, что почувствовал Донован, — это лед, сковывавший все тело. Невыносимо пронзительный рев тревоги становился тише и замер где-то вдали.

 

 

Иерусалим

Такси свернуло с бульвара Руппина и стало взбираться по крутой трехрядной дороге к самому знаменитому иерусалимскому комплексу галерей искусства и истории — Музею Израиля.

«За сегодняшний день это третий музей», — подметил Амит.

Пока дорога не достигла вершины подъема, он смотрел в окно на здание кнессета, возвышающееся над склонами холмов в Гиват Рам: безвкусное, как бельмо на глазу, прямоугольное строение 1960 года, с плоской, со свесами, кровлей, со всех сторон поддерживаемой расширяющимися кверху прямоугольного сечения колоннами. На фоне ночного неба здание подсвечивалось, и от этого Амиту было еще тяжелее предположить, что его неестественная симметрия и резкие линии были вдохновлены храмами Египта. Но что действительно впечатляло его — так это мощная политическая база, что выстроил Аарон Коэн внутри этого однопалатного владения за время своего пребывания на посту в парламенте Израиля.

Коэн был могущественным человеком, которого многие считали провидцем. Но был он также в глубине души сионистом — чистейшей пробы, каких поискать. Амит чувствовал, что произошедшее в Кумране на его совести, не говоря уж о цепочке зловещих совпадений: смерти Йоси и последовавшим за ней исчезновением свитков. Сейчас в кармане у него лежала распечатка транскрипции, в которой могут отыскаться ответы на многие вопросы относительно мотивов раввина.

У музея Амит расплатился с водителем и вместе с Жюли проследовал через стеклянные двери главного входа.

Внимание египтолога привлекли гости, подъехавшие на лимузине, элегантно одетые в платья и смокинги. В ответ кое-кто из них принялся бесцеремонно разглядывать ее.

— Чувствую себя бомжихой, — пробормотала она. — Что здесь происходит?

— Наверное, частная ВИП-экскурсия. И не переживай, выглядишь ты классно, — добавил Амит.

Она улыбнулась.

Сам же Амит без «иерихона» чувствовал себя беззащитным, так что при виде охранников и металлодетекторов испытал огромное облегчение.

— Пока мы здесь, можем чувствовать себя в безопасности, — сказал он Жюли, узнав одного из охранников, того, что постарше, сухощавого, с абсолютно седыми волосами.

Когда охранник поднялся и протянул для рукопожатия руку, Жюли заметила, что задравшийся рукав обнажил какие-то цифры, вытатуированные сразу над запястьем.

— Амит, как поживаешь, дружище? — проговорил он с сильным польским акцентом.

— Хорошо, Дэвид. Ты как?

— Плюс еще один день жизни. — Ответ охранника был таким радостным, будто он только что выиграл в лотерее.

Когда его взгляд перешел на Жюли, он не удержался и присвистнул.

— Рядом с такой очаровательной дамой тебе грех жаловаться!

Амит официально представил спутницу.

— Знаешь, мы закрываемся сегодня в девять.

Дэвид взглянул на часы убедиться, что время уже вышло.

— Не хочу показаться грубым… — сказал он, окинув их одежду беглым, но цепким взглядом, а в это время в вестибюль просочилось еще больше благоухающих гостей в черном и блестящем. — К сожалению, у нас частное мероприятие.

— Мы не собираемся портить вечеринку. Просто хотел показать Жюли кое-что.

Посмотрев по сторонам, Дэвид подался к ней и проговорил громким шепотом:

— В списке приглашенных Амита может и не быть, но он всегда в моем списке випов.

Он подмигнул и мотнул головой в сторону экспозиции.

— Проходите.

— С меня причитается, — сказал Амит.

— Только не натвори там ничего, ладно?

— Кстати, Дэвид. Скажи-ка, ты дежурил здесь вчера, во время симпозиума?

— Ну да.

— И Йоси, разумеется, приходил?

Лицо Дэвида мгновенно омрачилось:

— Приходил. Жаль мужика… Надеюсь, Господь был готов принять его.

Амит же был уверен, что для Господа его появление стало сюрпризом, но сказал:

— Я тоже в шоке.

Он чуточку помедлил и спросил:

— Вопрос может показаться странным, но было ли что у Йоси с собой, когда он входил? Портфель, например, или что-нибудь вроде того?

Дэвид зажмурился и на секунду задумался, затем покачал головой.

— Мимо сканера ведь ничего не пронесешь.

Он показал на устройство с ленточным конвейером рядом с ним.

— Точно помню: ручка у него красивая была в кармане, зазвенела. А больше…

Он вновь покачал головой.

— Уверен, что он ничего с собой не принес?

Дэвид в шутку сделал вид, что обиделся.

— Может, я уже и не юноша, но шарики-то еще крутятся. — Он постучал пальцем по виску.

Амит точно знал, что Йоси не мог оставить свитки в своей машине. Он бы весь извелся, думая о влажности, повышенной температуре, не говоря уж о том, что их из машины могли элементарно украсть. И рассказ Дэвида полностью совпадал с воспоминанием Джошуа Коэна о Йоси, покидавшем музей с пустыми руками.

— Спасибо, Дэвид. Береги себя и передай жене мой сердечный привет.

— Сделайте из него честного человека, хорошо? — попросил Дэвид Жюли и махнул им проходить через металлодетектор.

 

 

Развозной фургон, дожидавшийся прибытия Аарона Коэна в Бен Гурион интернэшнл, был припаркован за современным корпусом рядом с выставочным комплексом Музея Рокфеллера.

Сопровождавшие Коэна вошли в богато обставленную восьмиугольную комнату для совещаний с куполообразным потолком, соседствующую с кабинетом директора Комитета памятников старины Израиля. Вдоль каждой стены тянулись восемь ниш со стульями — для аудиторов Археологического консультационного совета. На стол в центре комнаты люди Коэна аккуратно поставили тяжелый ящик с грузом, благополучно вернувшимся из Египта.

В отличие от оссуария, выставленного в южной галерее Музея Рокфеллера, находившееся в ящике, разумеется, не предназначалось для всеобщего обозрения. Это было то, чем любоваться нельзя. Это было то, что должно вызывать уважение и страх. И очень скоро, впервые за более чем три тысячи лет, страх охватит врагов Сиона.

— Заприте двери, — приказал Коэн.

Он показал на окна.

— И опустите жалюзи.

По счастью, возвращение в Тель-Авив не было таким полным событий, как отлет из Иншаса. Опасное путешествие близилось к завершению.

— Открывайте, — скомандовал Коэн, отошел назад и стал наблюдать за тем, как его люди распаковывают инструменты.

Словно Моисей, готовящийся заявить свои права на земли Ханаанские, Коэн стоял на пороге сотворения Нового Иерусалима — нового мира. Острые конфликты на Среднем Востоке и в Израиле; падение современного Вавилона — Ирака; безбожие и похотливая распущенность западной культуры, отравляющей мир; даже бич новых пандемий, таких как СПИД и неуловимые климатические изменения, все чаще пробуждающие цунами и ураганы, — все это наглядные свидетельства того, что пророчества наконец-то стали сбываться.

С 1948 года Земля обетованная была практически востребована назад и собрала племена Израилевы со всех уголков мира. Коэн знал, что возвращение Божьей заповеди терпеливо дожидалось финальных знамений — в точности как Он предрекал Иезекиили: «И хоть Я [поклялся] рассеять их по народам и развеять их по землям… выведу вас из народов и соберу вас из стран, по которым вы рассеяны… и… введу вас в землю Израилеву… И выделю из вас мятежников и непокорных Мне».[93]

Теперь нужна лишь искра, одно-единственное событие, венчающее финальный конфликт, который в Судный день провозгласит кровавую схватку между сыновьями света и сыновьями тьмы.

Когда помощники сняли крышку с ящика, раввин Аарон Коэн широко ухмыльнулся.

И сбудется то, о чем дед его только мечтал: Сион воспарит, как феникс.

Приглушенно пропел из его портфеля мобильный телефон, нарушив торжественность момента. Раввин обошел стол, поставил на стол портфель и отыскал внутри телефон, завалившийся между тремя запаянными в пластик папирусами, благополучно изъятыми из кабинета Йоси, и планом Храмовой горы с ярко-синей линией, проведенной по ее середине с запада на восток.

Он надавил кнопку ответа и озадаченно спросил:

— В чем дело?

Сообщение звонившего не на шутку обеспокоило раввина.

— Задержите его там. Я выезжаю. До моего приезда ничего не предпринимать.

 

 

По пути к флигелю Сэмюеля Бронфмана Амит свернул с главной аллеи направо, тем самым, избежав встречи с толпой хорошо одетых гостей. Жюли, стараясь не отставать, вышагивала рядом по мощенной камнем дорожке, что прорезала поросший буйной зеленью кампус у выставочного зала Храма Книги. Теплый бриз усиливал аромат благоухающих цветов и кипарисовых деревьев.

— Давай присядем на пару минуток, — предложил Амит, показывая на каменную стену, огибающую громадный базальтовый монолит.

Пока археолог разворачивал распечатку, Жюли засмотрелась на мерцание отражений в прудах и фонтанах вокруг узкого белого здания выставочного зала.

— Готова? — спросил он ее.

— Готова, — ответила Жюли, поворачиваясь к нему.

Он чуть помедлил, заглянув ей в глаза.

— Я, конечно, понимаю: это не лучшее свидание в твоей жизни, — сказал он. — Но я, правда, рад, что ты сейчас рядом.

Жюли подалась к нему и поцеловала в щеку.

— Ты отлично знаешь, как развлечь девушку. Никуда отсюда уходить не хочется…

Странно, но она и вправду так считала: опасность, приключения и все такое.

— Ну что ж, я вся внимание.

Амит глубоко вздохнул и стал читать…

 

«Сорок дней Моисей представал пред светом Божьим на Синае. Там Бог ниспослал Моисею Откровение, благословив израильтян на праведный путь. Пока хранили люди верность Завету, им сопутствовала удача, и Он защищал их. Когда же ослепила детей его гордыня, великое наказание было ниспослано им. Через великую жертву и кровопролитие племена Авраамовы обрели земли обетованные, так чтобы новая нация могла народиться во славу Господа.

Завет был исполнен, как сказано в книгах наших предков.

Царь Давид построил город на скале Авраамовой, и здесь сын его Соломон воздвиг храм во славу Яхве. В Святая святых поместили ковчег Завета,[94]поскольку здесь было сердце нового царства. И был мир и ликование по всему Сиону.

Великие царства к югу и к востоку и к северу глядели на Израиль с вожделением, потому как с Божьим благословением пришли богатство и процветание.

Много царей сменяло Соломона, но ни один из них не обладал его мудростью. Израильтяне забыли о своем обещании Яхве, и Израиль стал хиреть. Из-за гор пришли армии, стали под стенами Иерусалима, грозя осадой. Решив, что Бог забыл своих детей, цари Израиля склонили головы не перед Заветом, но перед ворогами.

И вот праведные сыны Аарона, которые охраняли Завет, приготовились ко дню, когда Святая святых Израиля суждено было подвергнуться разорению. Великий пророк Исайя дал совет царю Езекии, сказав: „Я знаю, придет время, когда все в твоем дворце и все, что отцы твои нажили до сего дня, будет захвачено и увезено в Вавилон“. Затем он сказал царю, что Бог приказал построить тайник для Завета. Потому как если погибнет он, погибель ждет и израильтян. И вот Езекия выполнил Божью волю.

Царство Вавилонское, как лев, обрушилось на Израиль. Враги разорили город и забрали многие сокровища из храма. Но когда вошли они в Святая святых, обнаружили ее опустевшей.

Как написано здесь, многие, многие цари и империи приходили и уходили, и новый храм ныне поднимается над Авраамовой скалой. Но идумейский[95]царь Ирод Великий строит его не во славу и смирению Богу, а во славу тщеславия своего и гордыни. Так и жрецы его хулят Бога, отклоняясь от законов Его. Оттого и Святая святых остается пустой. Потому как, чтобы вернуть Завет, Израиль должен вновь обратиться к Богу, отвергнуть лжебогов и увидеть, что не Рим угнетает его народ, но неверие.

Как Моисей передавал Завет израильтянам, преклонявшимся перед лжебогами, я тоже несу весть надежды всем детям Божьим: будет сделан новый ковчег. На ищущих света да прольется свет. И как Авраам приготовился принести сына своего в жертву Господу, так и новая жертва в полной мере будет принесена на горе Мориа.

За это неверующие будут насмехаться надо мной. Они объединятся против меня. Они пронзят мою плоть и повесят меня на дереве. Страха нет, поскольку плоть моя будет пожертвована во имя того, чтоб не угасала вечная искра. Только тогда я буду отдан Богу и стану готовиться в путь к его Вечному Царству.

Истинно говорю вам, что Израилю суждено погибнуть, его идолопоклоннический храм будет лежать в руинах, а те, кто не падет от меча, разбегутся. Многие будут предъявлять права на алтарь Авраамов, прежде чем великий храм восстанет вновь, целую вечность спустя. Вы узнаете о приходе того дня, когда мое истерзанное тело будет извлечено из-под священной скалы, — сие станет знамением того, что будет сделан новый ковчег.

Не ищите здесь ковчега Завета, поскольку Ониас и сыновья Аарона отвезли его в более подходящее место в землях, где израильтяне когда-то жили в неволе. Через сорок дней после того, как Бог сотрясет землю Сионскую, ковчег будет доставлен и водружен на скалу Авраамову.

И тогда дух Сына Человеческого снизойдет на избранного, и тот восстановит Завет.

Неверующие не обратят внимания на знамения, посланные им. Поэтому великая битва разразится между сыновьями света и сыновьями тьмы. Но не бойся, о, Израиль, потому как, восстав из праха, овца ляжет рядом с волком, и все народы будут смотреть с восхищением на Сион и восхвалять Бога».

 

Протяжно вздохнув, Амит замолчал.

— Если это именно то, о чем говорится в свитках, — Жюли не удержалась, встала и сделал круг, — то сдается мне, что они были написаны…

— Иисусом, — договорил Амит.

— Ты понимаешь, что это значит? — воскликнула она. — Последствия? Боже мой, да это же находка века!

— Это было находкой века, — поправил он ее.

Энтузиазм Жюли тут же угас.

— И явно кто-то очень не хочет, чтобы это стало достоянием гласности.

Он подумал о том, что на эту роль все больше и больше подходит Аарон Коэн.

— Но почему? Это же грандиозное событие.

— Ты уж меня прости, но, по-моему, ты не совсем правильно понимаешь ситуацию, — объяснил Амит. — Это пророчество, Жюли. Пророчество, инициированное обнаружением останков Иисуса под Храмовой горой. И все эти разговоры о ковчеге…

Он покачал головой.

Она будто не слушала его.

— А чего, по-твоему, добивается раввин?

В голове Амита картина стала проясняться. И это был ужасающий план. Когда он поднял глаза на белое здание Храма Книги, в его мозгу последний кусочек мозаичной головоломки занял свое место.

— Пойдем покажу, — сказал он, поднимаясь на ноги и махнув Жюли следовать за ним.

 

 

Средиземное море

38 градусов северной широты, 19 градусов восточной долготы

Сознание Шарлотты напоминало клочья тумана, в котором мутными тенями в полном беспорядке наплывали и уплывали ее ощущения.

Сначала пришли запахи — пряные, вкусные. Тмин? Гвоздика? Может, какое-то средневосточное блюдо? Странно.

Следом пришли звуки — поначалу приглушенные, далекие. Затем более отчетливые. Голоса — то ли два, то ли пять. Они все как будто смешались вместе, так, что различать их можно было лишь по высоте тона. Но голоса точно мужские. Пронзительный вой ввинтился Шарлотте в голову и улетел, заставив ее вздрогнуть. Вот звуки голосов стали более различимы. Говорили на незнакомом языке явно не романской группы. Идиш?

«Ничего не вижу».

Поначалу это ее пугало — до того момента, как поняла, что ресницы цепляются за повязку на глазах. Стянуть ее надежды не было никакой, поскольку запястья крепко связаны за спиной. А когда Шарлотта попробовала шевельнуть левой лодыжкой, это тоже ей не удалось: нога была к чему-то привязана.

Она почувствовала, что ее сейчас вырвет.

Потом онемение в руках и ногах стало сменяться уколами сотен острых иголочек. Вслед за этим начало сводить судорогами шею, плечи, спину, руки… Из последних сил Шарлотта старалась не закричать и принялась извиваться, чтобы как-то ослабить боль. Откинутое кожаное сиденье, на которое ее бросили, заскрипело.

Она замерла.

Голоса не стихли.

А еще было ощущение движения — словно она находилась в машине, плавно двигающейся накатом. Однако, прислушавшись, Шарлотта поняла, что это было нечто гораздо большее, чем машина. Может быть, автобус. В этот момент короткий период турбулентности рассеял все предположения. Где-то впереди отрывисто звякнул сигнал пристегнуть ремни. Снова затрясло, на этот раз сильнее.

Разговаривавшие засмеялись. Одного из мужчин, похоже, поддразнивали, возможно, оттого, что он слишком близко к сердцу принимал болтанку.

Внезапно боль, как ножом, вспорола позвоночник и свилась кольцом в затылке, и Шарлотта, не выдержав, застонала так громко, что ее услышали.

Разговор оборвался. Последовал короткий обмен репликами, которые она перевела приблизительно так:

— Сходи проверь.

— Я уже проверял ее. Твоя очередь.

Один из них устало застонал, и послышались тяжелые шаги по полу салона.

Изо всех сил Шарлотта попыталась притвориться, что еще находится без сознания. Вот он остановился рядом, склонился над ней, его теплое дыхание разило скотчем, к которому примешивался запах металла. Огромная ладонь легла на грудь Шарлотте и сжала ее.

— Не трогай меня! — завизжала она, пытаясь увернуться, но плечи прошило жгучей болью.

Новый взрыв хохота.

— Ей, похоже, надо еще вколоть, — прокричал другой голос.

И тут повязку с глаз сорвали.

Шарлотта зажмурилась от яркого света в салоне. Когда зрение обрело фокус, она увидела высокого мужчину из Феникса: неприветливое лицо влажно блестело, под подбородком ярко выделялись пузырчатые пятна ожогов — отметины кофе Эвана, яростные глаза налиты кровью. Левая рука была обернута напитавшимся кровью полотенцем, посиневшие пальцы не двигались. Он выглядел нелепо.

— Видишь, что твой дружок сделал со мной? — невнятно проговорил он.

«Донован! Что они с ним сделали?»

В этот момент желудок Шарлотты взбунтовался, и ее вырвало.

— Сука! — выругался мужчина и воткнул шприц ей в бедро.

— Спокойной ночи, — было последним, что она услышала.

 

 

Иерусалим

Раввин миновал пост безопасности и, прихрамывая, заспешил через площадь Западной стены к ослепительным белым огням, подсвечивающим вход в туннель. Изо всех сил он попытался быть радушным с молоденькими солдатами АОИ, охранявшими вход, однако из-за их неопытности он потерял еще какое-то время при досмотре.

Обойдя паллеты с камнями и передвижные бетономешалки, он сбежал по ступеням и пронесся через широкий подземный зал для экскурсантов, даже бегло не оглядев его. Неотрывный взгляд его был устремлен вперед — на защитную дверь.

Остановившись перед ней, Коэн что-то проворчал, когда проводил магниткой по считывателю замка: что теперь толку от бесполезного протокола доступа?

По узкому туннелю, огибающему основание Храмовой горы, он добрался до группы людей, собравшихся за воротами Уоррена.

— Что случилось? — прокричал Коэн, еще не успев дойти до них.

Все расступились и отошли назад, открыв взору молодого человека на коленях со связанными за спиной руками. Один из людей не отрывал руки с пистолетом от его головы.

— Как он прошел?

— У него был ключ. И идентификационный значок тоже.

И то и другое отдали раввину.

— Элеазар Голан, — прочитал Коэн на подлинном удостоверении.

Раввин встал прямо перед незваным гостем и скрестил на груди руки, вперив взгляд прямо ему в макушку.

— Посмотри на меня, — велел он.

Никакой реакции.

Человек с пистолетом схватил свободной рукой Али за волосы и дернул голову назад так, что зеленые глаза против воли встретились с глазами раввина. Багровые пятна на скулах палестинца уже темнели, приобретая синеватый оттенок, нос был в крови и заметно свернут на правую сторону. Левая бровь рассечена пополам глубокой рваной раной, истекающей тягучей, как масло, кровью.

— Ты похож на израильтянина, вот что я тебе скажу, — проговорил Коэн. — И это здорово сбивает с толку.

— Он был внутри, — сообщил человек с пистолетом, показав на пролом в фундаменте Храмовой горы. — И все видел. Мы вычислили его, только когда он начал звонить по мобильному.

Ярость охватила Коэна.

— Дайте сюда его телефон.

Ему передали трубку.

Взяв телефон в руки, раввин сердито засопел. Конечно же, это была «предоплаченная» трубка, купленная где-нибудь в ларьке на углу за наличные. Тонкими пальцами он проворно пробежался по примитивному меню в поиске номеров записной книжки. Пусто — кто б сомневался. Тогда он попытался определить номер телефона последнего исходящего звонка и нажал зеленую кнопку.

Через два гудка трубку сняли, но ответа не последовало. На том конце линии лишь где-то в отдалении лилась монотонная песня муэдзина. Коэн очень постарался и произнес по-арабски: «Ассалаам алейкум».

Линия тотчас дала отбой.

Коэн в сердцах швырнул трубку в стену. Затем низко нагнулся и приблизил лицо вплотную к лицу мусульманина.

— Каким бы ни было твое настоящее имя, — прошипел он сквозь зубы, — сегодня оно умрет вместе с тобой. Не будет никакой чести семье твоей от того, что ты натворил здесь, это уж ты мне поверь. А лично тебе — никаких райских кущ в ином мире, ни медовых рек, ни девственниц для услады.

Глаза палестинца налились ненавистью, казалось, взгляд брызжет ею.

— Аллах акбар, — провозгласил он и плюнул на туфли Коэна.

— Это точно, Бог велик. Однако хоть слова твои и славят его, деяния твои над ним глумятся. Богохульство!

И у Левита рецепт от богохульства прописан четко.[96]

Коэн выпрямился и, отойдя к стоявшей рядом тачке со строительным мусором, взял в руки обломок скалы с острыми краями, шагнул в сторону, велел человеку с пистолетом оставаться на месте и махнул рукой остальным подходить. Еще одиннадцать человек по очереди взяли с тачки каждый по увесистому камню.

Коэн вернулся к Али и, склонившись, покрутил в руке перед ним камень. Араб дрожал, и это доставило раввину удовольствие:

— «…и хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет его все общество».[97]

Одиннадцать человек стали полукругом с палестинцем в центре.

Человек с пистолетом попятился, продолжая держать его на прицеле.

Мусульманин склонил голову и принялся громко молиться на арабском.

Вздернув подбородок, Коэн вытянул правую руку с камнем, помедлил… и левой рукой накрыл правую — это был сигнал к началу казни.

Первый камень, прорезав воздух, ударил точно в цель, разорвав кожу головы Али. Тот резко пошатнулся, но остался стоять на коленях, с еще большим жаром продолжив монотонную молитву с неразличимыми словами.

Следующие четыре камня ударили в палестинца, содрав кожу и волосы с черепа и сбив его на землю. Молитва резко прекратилась, зеленые глаза закатились, и стали видны лишь судорожно подрагивающие белки. На зубах запузырилась пена.

Еще шесть камней раздробили ему лицо: расплющили нос, раздавили скулы, челюсть вколотили вовнутрь. Выбитые зубы валялись на земле.

Коэн вручил двенадцатый камень человеку с пистолетом, который стоял, опустив оружие.

От финального удара полетели гранулы мозговой ткани.

— Тело бросьте в цистерну, — приказал своим людям Коэн. — И быстро приведите все в порядок.

Он показал на брешь.

— Время работает на нас.

 

 

Иерусалим

Поскольку в Храме Книги хранилось большинство свитков Мертвого моря, найденных в Кумране, место это было для Амита как дом родной. А в том, что ИУД предоставило ему персональный ключ, отчасти была заслуга его покойного друга Йоси.

Отперев стеклянную входную дверь, он подтолкнул Жюли в тускло освещенное пространство за порогом — коридор, дизайн которого создавал у входящего впечатление путешествия по пещере. Войдя следом, он повел египтолога к главной галерее.

Воздвигая в 1965 году Храм Книги, американские архитекторы Фредерик Кислер и Арманд Бартос спроектировали его куполообразную крышу так, чтобы формой своей она напоминала крышку одного из глиняных сосудов, в которых хранились древние свитки. Внутри здания потолок поднимался концентрическими кольцами к центральному отверстию в вершине купола, озаренному мягким янтарным светом.

Прямо под куполом, посреди округлого выставочного зала, возвышалась экспозиция с детальной репродукцией Большого свитка Исайи[98]в освещенной стеклянной витрине, как бы обернутой вокруг огромного подиума, по форме напоминающего рукоять свитка. В стеклянных витринах, расставленных по окружности помещения, содержались дополнительные репродукции свитка.

Амиту довелось изучить большинство оригиналов, хранящихся сейчас в воздухонепроницаемом сейфе под галереей.

Он остановился напротив витрины из гнутого стекла, в которой на черном фоне полки желтели имитации пергаментов, неярко подсвеченные сверху.

— Этот свиток из Кумрана, из одиннадцатой пещеры, — рассказал он Жюли. — Называется он «Храмовый свиток». Девятнадцать пергаментов общей длиной чуть более восьми метров. Самый длинный из свитков Мертвого моря. Видишь надписи? Это ассирийский квадратный шрифт.[99]

Он показал на пергамент: аккуратные буквы были выведены вдоль горизонтальных направляющих, неглубоко процарапанных на пергаменте пером. Она кивнула.

— Это писал ессей.

— Последователь Иисуса, — с гордостью ответила Жюли, желая продемонстрировать солидарность.

Амит улыбнулся.

— В «Храмовом свитке» рассказывается об откровении, переданном Господом устами Моисея. По сути, Бог объясняет, как на самом деле должен выглядеть истинный храм: точные размеры, выверенная планировка и расположение, как должен быть украшен — подробнейшая инструкция. И его дизайн куда грандиознее тех, что построили Соломон или Ирод.

— И как бы он, интересно, выглядел?

Амит поднял руку к плакату, висящему в тени над стеклянным шкафом:

— Вот так, видишь?

 

 

Жюли подошла ближе и прищурилась разглядеть детали.

— Серая область рисунка — это Храмовая гора в наши дни, — пояснил Амит. — Внешний, самый удаленный от центра квадрат — «будущая» площадь основания новой и усовершенствованной Храмовой горы, в пять раз большей, почти в восемьдесят гектаров, которая буквально проглотит Старый город Иерусалима и соединит долину Кедрон с Елеонской горой.[100]

Жюли было трудно нарисовать это в своем воображении, поскольку на четырнадцати гектарах земли Храмовая гора и так казалась грандиозной структурой, даже по современным стандартам.

Невероятно амбициозный строительный проект.

— Если верить «Храмовому свитку», именно так и повелел Бог. И ты, конечно, заметила, где должно разместиться святилище храма.

Вглядевшись получше в прямоугольный «бычий глаз» в самом сердце комплекса, Жюли ответила:

— Прямо над основанием «Купола скалы».

— А дизайн храма тебе не кажется знакомым?

Так оно и было.

— Дворы, «вложенные» один в другой… двенадцать ворот… — пробормотала она.

Лицо ее побледнело.

— То же самое мы видели на макете в храмовом обществе.

— Parfait![101]— похвалил Амит. — Расположение внутренних дворов — это имитация древних лагерей: именно таким образом разбивали лагерь Моисей и двенадцать племен вокруг шатра, игравшего роль первого переносного табернакля.

Амит объяснил, что из среднего двора в каждой из четырех стен должно быть по трое ворот, названых в честь одного из племен Израилевых.

Широченный внешний двор простирался бы на восемьсот метров в каждом направлении, защищенный идеально квадратной стеной. Оттуда двенадцать ворот выходят к мостам, переброшенным через пятидесятиметровый ров к жилой территории, окружающей храмовый город.

— Ученые, изучавшие «Храмовый свиток», в их числе и ваш покорный слуга, выдвинули теорию о том, что этот проект — ключ к зашифрованной в Евангелиях информации.

— Как это?

— Три внутренних двора и три помещения в храме — Троица. Двенадцать ворот — двенадцать учеников, собранных из двенадцати племен. Все это встроено в материальный проект храма.

Амит развел руками.

— Да и сам Иисус ссылается на проект храма в девятнадцатой главе у Матфея, стих двадцать восемь. Иисус говорит ученикам: «Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, — в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых».[102]

Жюли скривила губки:

— Амит, ты же прекрасно знаешь, любой теолог скажет, что эти пассажи всего лишь фигура речи, метафора для загробной жизни и царствия небесного.

— Вовсе нет, — возразил он. — Религиозные власти в иудаизме, христианстве и исламе едины в том, что «пакибытие» есть эра всеобщего мира и процветания, которые мессия принесет живущим на Земле перед Страшным судом, концом света, или как вам угодно будет это назвать. Эта ссылка четко описывает новое царство в наши дни. А самого себя Иисус упоминает как «Сын Человеческий» не только в этом отрывке, но и во всех Евангелиях.

Амит пояснил, что авторство выражения «Сын Человеческий» на самом деле приписывают самому Богу: так он называл многих великих пророков. Например, Иезекииль.

Первыми же словами, с которыми обратился Бог к Иезекиилю, когда пророк предстал перед ним, были: «Сын Человеческий, поднимись на ноги, и я буду говорить с тобой». Позже Иезекииль утверждает: «Когда Он заговорил со мной, Дух вошел в меня и поставил меня на ноги». Впоследствии «Сын Человеческий» несколько раз попадается в тексте. Это ссылка на земного пророка, измененного Божественной сутью. То же самое с Исайей, Иеремией и другими.

— И все они — в человеческом обличье?

— Конечно.

Лишь теперь возможные последствия потрясли египтолога до глубины души.

— А еще в «Храмовом свитке» разъясняется, как этим новым царством надлежит управлять и как его защищать преторианской гвардией. В коллекции Мертвого моря есть другой свиток, который посвящен Новому Иерусалиму. В нем детально повествуется, как этот храмовый город на протяжении двух тысячелетий будет мирно процветать под мессианским правлением. Для роста и развития это значительный отрезок времени, поэтому ессеи нарисовали в своем воображении грандиозный дворец. Ты наверняка тоже помнишь, что в Евангелиях Иисус показывает на строения на Храмовой горе и говорит ученикам: «Видите ли все это? Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; все будет разрушено!»[103]

— Пророчество Иисуса о разрушении храма римлянами в семидесятом году нашей эры?

Амит покачал головой.

Жюли закатила глаза.

— Что же по этому поводу может сообщить нам эрудированный Амит Мицраки?

— С таким же успехом это могло означать и то, что Иисус объявлял о планах ессеев на обновление Храмовой горы: все снести и отстроить заново в соответствии с изначальным планом, предложенным Моисею.

Он помедлил, вновь внимательно вглядевшись в схему.

— Из чего, естественно, вытекает вопрос: мог ли Иисус быть одним из архитекторов Третьего храма?

— Ну, хорошо, всезнайка. А есть ли у тебя какие соображения по поводу того, что он планировал поместить в пустой комнате?

Амит смущенно глянул на нее.

— Алтарь? Святая святых? — Жюли вспомнился последний экспонат выставки храмового общества. — Вряд ли Иисус планировал оставить помещение пустым, правильно?

Амит вдруг заметно побледнел.

— Правильно…

Он взглянул на свои часы.

— В служебном помещении есть телефон. Я сейчас быстренько свяжусь с Енохом, может, у него для нас есть новости.

 

 

Оцепенелый и измученный рассудок Шарлотты реагировал вяло, когда к ней вновь вернулось сознание. Медленно приоткрылись глаза, веки конвульсивно затрепетали от назойливо бьющего света.

Рот был чем-то прикрыт, и дышать было трудно. Когда она попыталась коснуться лица, выяснилось, что руки по-прежнему недвижимы. Опустив глаза, Шарлотта увидела широкую серебристую ленту, с такой силой врезавшуюся в запястья, что пальцы не чувствовали ничего, кроме впившихся в них иголок. Предплечья были намертво примотаны к подлокотникам металлического кресла, грудь и плечи — к спинке, а обе лодыжки — к ножкам. Потрескавшиеся губы могли едва двигаться под плотно облепившей рот лентой.

«Какого черта?..»

Взгляд ее метнулся влево, вправо. Явно не салон самолета. На этот раз она очнулась в тесной комнатушке без окон. Шарлотта сидела лицом к плотно закрытой железной двери.

Никаких следов Донована.

Стеллажи в комнате, забитые всевозможным инвентарем, навеяли воспоминание об импровизированном наблюдательном посте Сальваторе Конте в подвале музея Ватикана. В состоянии ли эти выродки схватить Донована… или сотворить с ним что-то пострашнее? Господи, мысль об этом была просто мучительной. Эвана-то они не пощадили.

«Что же им надо от нас?» — гадала Шарлотта.

Сгибая-разгибая пальцы, она попыталась хоть чуть-чуть улучшить приток крови к ставшим молочно-белыми ладоням.

Ею начала овладевать паника, отчего стало даже трудно дышать. Дашь волю страху — ничего не добьешься. Шарлотта решила взять себя в руки.

«Успокойся, — стала повторять она, — дыши ровно… Ну-ка, вспомни йогу».

Шарлотта глубоко медитировала, чтобы ослабить судороги, быстро охватывавшие сдавленные мышцы. Прямо как в кино, замечталась она: хитроумная, ловкая героиня откуда-то достает лезвие, маникюрные кусачки или применяет ноготь с зазубринами, чтобы перерезать путы. Здесь этот номер не пройдет. Не тот сценарий, и героиня не та. Даже ногтей не было — вернее, были, но постриженные очень коротко. С манерными ногтями в стерильных условиях лаборатории много не наработаешь. Как бы ей сейчас хотелось иметь при себе полный набор — полудюймовые коготки с идеальными кутикулами и французским маникюром.

Бесполезно. Все бесполезно.

Возможно, чтобы придать пикантности ситуации, комнату сделали похожей и на сауну: Шарлотта вся взмокла от пота. Вот только липкой ленте ни черта не делалось.

«Какое бы отличное можно было сделать свидетельство в пользу товара», — подумала она, представив себя привязанной к этому дурацкому креслу и соскакивающие со стеллажей рулоны липкой ленты в тридцатисекундном рекламном ролике.

Шарлотта решила переключить внимание и принялась дотошно разглядывать комнату.

На полке прямо над ее правым плечом выстроились упаковки с обезвоженными продуктами питания, батареи консервов и бутылки с соком. Заложницу усадили так, что под неудобным углом зрения прочитать этикетки было очень трудно, но те, что разглядеть удалось, были на английском и идише. А еще на всех упаковках красовалась одна и та же эмблема, которая — Шарлотта точно знала — удостоверяла, что продукты эти кошерные.

«Сначала идиш, а теперь это?»

И в этот момент уголком глаза Шарлотта подметила высоко под потолком крохотное пятнышко, подмигивающее красным светом. Выгнув, как могла, шею, она рассмотрела круглый глаз объектива, направленный вниз, на нее.

Кто-то за ней наблюдал, и уже давно.

Вновь стала подкатываться тошнота. Очень хотелось есть. И пить.

Затем из-за двери донеслись звуки. Прислушиваясь, Шарлотта поворачивала голову то влево, то вправо и наблюдала за тем, как полоску света под дверью съедала огромная тень.

Вот звякнуло кольцо с ключами.

Вот заскрежетал металл о металл — ключ толкнули в замок.

Дверная ручка медленно повернулась и открыла задвижку — щелк!

Наконец дверь неловко, в три приема, распахнулась, явив взгляду того, кто ее открыл.

Шарлотта опешила. Перед ней был молодой еврей, неброской внешности, в свежей белой рубашке, черных брюках, черных туфлях. Он сидел в инвалидном кресле.

 

 

Чувствуя сильное искушение наброситься на своего поработителя-инвалида — хотя при всем ее желании сделать этого не дали бы путы, — Шарлотта просто наблюдала в замешательстве за тем, как хрупкий мужчина вкатился в комнату. Ясно ведь, что в таком физическом состоянии человек не мог совершить похищение. Тогда какая роль во всем этом отведена ему?

Землистого цвета лицо в свете флуоресцентных ламп напоминало лик призрака. Поначалу он показался ей намного старше, чем был на самом деле. Намного старше. Но при ближайшем рассмотрении Шарлотта решила, что перед ней скорее юноша, чем мужчина.

— С вами все в порядке? — спросил он, стараясь говорить тихо. — Кивните, если да.

«В порядке? Он шутит?»

Устало сощурив глаза, она покачала головой.

— Я не собираюсь разговаривать с вами, — шепотом признался парень.

Его параноидальный взгляд метнулся назад, к двери.

— Я сниму ленту с вашего рта, если пообещаете мне не кричать.

Еще один взгляд на дверь.

— Иначе они вас услышат, — доверительно шепнул он.

Не зная, как действовать в этой ситуации, Шарлотта кивнула.

— Вот и хорошо.

Налегая на обручи, юноша направил кресло поближе. Он протянул руку и длинными тонкими пальцами попытался поддеть краешек ленты, залеплявшей рот Шарлотты.

Она обратила внимание, что передние зубы парня все время прикусывали затвердение на нижней губе. Такие же затвердения были и на пальцах — кое-где едва не кровоточащие.

«Явно какое-то компульсивное расстройство. Этот мальчишка настоящая развалина».

— Будет, наверное, больно… — извиняющимся тоном проговорил он и, подсунув кончики пальцев под ленту, ухватил за край и стянул ее.

Шарлотта сразу же сделала глоток свежего воздуха и выдохнула. Зная, как ужасно сейчас может пахнуть у нее изо рта, оправдываться она не собиралась. Собственное горло казалось ей песочницей. С немигающим взглядом, полным негодования, она молча выжидала, что скажет мальчишка.

Сгорбившись в кресле, он опустил взгляд на колени и провел руками по брюкам — там, куда накапал пот с лица Шарлотты. Затем принялся аккуратно сматывать ленту.

— Вы очень красивая, — пробормотал он, подняв глаза.

В отличие от многих мужчин, как правило зачарованных изумрудными глазами Шарлотты, этот паренек все смотрел на ее длинные, блестящие, вьющиеся каштановые волосы.

«Подари мальчишке шанс», — велела она себе, изо всех сил пытаясь заставить язык вымолвить хоть слово.

— Зачем я здесь?

Робкий взгляд юноши вновь упал на ленту в руках.

— Мне не дозволено говорить вам об этом.

— Мужчина, который был вместе со мной… С ним все в порядке?

Шарлотта почувствовала сильнейший прилив адреналина.

«Господи, только бы в порядке!»

Не поднимая глаз, он обдумывал вопрос несколько секунд, прежде чем ответить.

— Не знаю.

— А кого-нибудь еще здесь содержат со мной? — решила она уточнить. — Мужчину… лысого такого?

Совсем смутившись, юноша покачал головой.

Шарлотта боролась с отчаянием. Но предполагать самое страшное еще слишком рано. Пора браться за дело.

— А вы… И они… Вы террористы? — сухо спросила она.

Мальчишка опалил ее изумленным взглядом и хихикнул.

— Ничего смешного, — сурово отрезала она. — Брать людей в заложники не смешно.

Он весь сжался, поднял дрожащий палец помассировать задергавшееся веко и проронил:

— Простите…

— Кто это сделал? Кто вы? Кто они, те люди?

Отказываясь отвечать, он мотал головой.

— У меня есть право знать это.

Он опять покачал головой.

— Господи, но это же глупо, — буркнула Шарлотта.

Парень вскинул на нее широко распахнутые глаза.

— Не говорите так, — вполголоса сказал он, веко его трепетало. — Нельзя поминать имя Господа всуе.

«Да он, похоже, дурачит меня».

— Что-то не припомню, чтобы Бог одобрял киднеппинг, — парировала Шарлотта. — Зачем я здесь? — резко повторила она свой вопрос.

Он явно струсил и опустил глаза на свои ладони. Лента уже была свернута в плотный квадратик, обкусанными ногтями мальчишка щипал ее истрепанные концы. С большой неохотой он проронил лишь одно слово.

— Кости…

Пораженная, Шарлотта на мгновение застыла. А вот сейчас надо было прикинуться дурочкой:

— Какие кости?

Лицо юноши напряглось, когда он поднял на нее уверенный взгляд.

— Кости мессии. Вы имели к ним отношение. И знаете, где они. Их необходимо вернуть. Вам не следовало трогать их, — холодно добавил он.

Шарлотта не отвечала.

Парень снова замотал головой. Он все мотал и мотал своей чертовой головой. Ее отчаяние продолжало стремительно разрастаться.

— Послушайте, я не знаю, кто вы, но вы должны мне помочь. Все это одна большая ошибка. Я не знаю, где находятся кости.

— Джошуа! — рявкнул кто-то с порога.

От неожиданности оба, и Шарлотта и юноша, одновременно подскочили на месте.

Пожилая женщина средней комплекции с суровым лицом, в парике и длинном, до лодыжек, платье ворвалась в комнату.

— Ты что ж это вытворяешь! — взревела женщина, схватив юношу за запястье и сжав с такой силой, что кончики ее пальцев побелели.

— Ой… Больно, мама, — охнул парень.

— Если твой отец когда-нибудь услышит, что ты сейчас сказал… — строго предупредила она.

«Мама? Отец?»

Шарлотта едва верила происходящему на ее глазах. Это что — семейный бизнес? Ничего себе…

Озлобленный взгляд женщины переметнулся на Шарлотту.

— А вам теперь лучше помалкивать.

Чувствуя, что женщина не имеет отношения к происходящему — судя по ее неуверенному тону, учащенному дыханию и виноватым глазам, — Шарлотта кивнула и закрыла рот.

Мать схватилась за ручки каталки и вывезла потирающего красные отметины на запястье сына в коридор. Затем вернулась и принялась вышагивать по комнате перед креслом Шарлотты, сжимая и разжимая руки.

— Я развяжу вам руки и ноги, — пообещала женщина. — Только зарубите себе на носу: если попытаетесь бежать, они убьют вас.

Она показала глазами на коридор.

— Я поняла, — спокойно ответила Шарлотта, только теперь разглядев, как напугана была женщина.

С полки за спиной Шарлотты мать достала ножницы и принялась срезать ленту.

— Послушайте, что я вам скажу. Это все очень серьезно — то, что происходит с вами. И со всеми. Я принесу вам еду, питье. Он скоро спустится, будет говорить с вами.

— Кто?

— Мой муж.

 

 

«Боже, какое счастье, что она срезала путы!» — думала Шарлотта, не считая, однако, себя в большом долгу перед женщиной, принимавшей участие в ее похищении.

К счастью, та сдержала слово и принесла ей еду и питье, хотя еда состояла в основном из мацы[104]и размякшего, кашицеобразного сыра, который непременно выведет из строя ее кишечник.

Но это не самое страшное, решила она, принимая во внимание то, что роль «уборной» здесь выполняло железное ведро в углу, в зоне видимости камеры наблюдения.

Звук поворачиваемого в замке ключа взорвал мертвую тишину комнаты. Шарлотта выпрямилась в тот момент, когда отворилась дверь.

Мрачный ортодоксальный еврей вошел в комнату с таким видом, будто явился прямо из манхэттенского Даймонд дистрикта,[105]куда они с Эваном всего лишь два месяца назад рискнули отправиться после съезда фармацевтов и отважились посмотреть на выложенные в витринах обручальные кольца.

— Доктор Шарлотта Хеннеси, — осуждающе проговорил раввин, устроившись рядом с ней на складном стуле.

Поза, в которой он уселся, сразу же разозлила Шарлотту: плечи отведены назад, подбородок задран так, будто он только что истребовал себе право на трон.

Ее нежелание реагировать вызвало ухмылку на его лице.

— Буду краток. Ваши с Ватиканом силовые методы доставили мне большие трудности. То, что они украли, принадлежит мне и этому народу…

— Какому народу?

— Народу Израиля, разумеется.

— Израиля?

На пару секунд Шарлотта потеряла дар речи.

— Я не знала, что…

Но он поднял руку, дав сигнал замолчать, и покачал головой.

— Мы восстановили информацию с вашего лэптопа. Я все просмотрел. Так что давайте, не будем терять время на игры. Вы свидетель многих событий, доктор Хеннеси. Событий поистине удивительных. Самым впечатляющим была ваша презентация в «Power Point». Но как же мало вы знаете, дитя мое. Мощи те были не простыми костями, которые вы так бесцеремонно извлекли из оссуария. С другой стороны, вам это известно лучше, чем кому-либо. Должен признать, что даже я с изумлением узнал о физиологических секретах, которыми обладал Иешуа. Да и вы, генетик, наверняка были крайне удивлены.

Шарлотта промолчала: ответ был и так очевиден.

Она крепко прижала руки к груди. Может, этот ненормальный охотится за кодами ДНК, за формулой волшебной сыворотки? Ведь ее коммерческий потенциал неисчислим. А в руках неразборчивого в средствах авантюриста…

Знать хотя бы, что двигало этим человеком.

И тут она с удивлением отметила, что на лице хасида отразилось нечто странное. Восхищение? Его сдержанно-настороженная поза — скрещенные руки, как бы для защиты поднятые к груди, крепко прижаты, плечи чуть опущены — выражала уязвимость.

— Вы обрели дар. С вашей стороны это было критическим упущением.

— Дар? О чем вы?

— Оставьте, доктор Хеннеси. Я куда смышленей, чем вы думаете. Поэтому ответьте мне вот на какой вопрос: каким образом женщина, которая прикасалась к костям мессии, вдруг получает в свое распоряжение самый ценный Его дар?

— Я по-прежнему не улавливаю…

— Хеннеси — ирландская фамилия. Можно с уверенностью предположить, что вы католичка.

— Воспитывали меня как католичку, хотя в церкви я не была довольно давно.

Более десяти лет назад рак отнял у нее мать. Трудно найти утешение в Писании после того, как становишься свидетелем такой жестокой смерти.

— Но ведь вы верите в Иисуса? В предания о нем… В чудеса?

Шарлотта сосредоточенно глядела на раввина добрых пять секунд.

— Священные Писания повествуют нам о том, что простым наложением рук на больного Он заставлял недуги исчезать. Священные Писания повествуют нам, что Он, как и вы, искал правды. И тоже хотел поверить. Именно так Он получил свой дар. Вопрос в том, каким образом это перешло к вам?

А мог раввин прознать о сыворотке, о том, как она излечила ее? Даже если он видел генетические данные, как он смог понять, что именно перед его глазами?

— Может, вы все-таки объясните мне, о каком «даре» речь, и тогда я смогу ответить, получила ли я его.

Ухмыляясь, Коэн причесал бороду пальцами.

— Я поражаюсь вам. Вы женщина очень непростая. Умная. Храбрая. Сильная. Я рискнул бы предположить, что вы частенько задаетесь вопросом, в состоянии ли наука когда-либо объяснить чудеса. Я прав?

— Совсем не обязательно быть ученым, чтобы стать циником.

Он натянуто улыбнулся.

— Я хотел бы, чтобы вы объяснили мне кое-что. Посмотрим, в состоянии ли ваша наука продемонстрировать проникновение в суть.

— Давайте попробуем.

— Девора! — громко позвал Коэн.

Через несколько секунд в коридоре раздались быстрые шаги, и жена раввина сунула голову в комнату.

— Да, — негромко ответила она, опустив глаза в пол.

— Приведи мне Джошуа.

— Не уверена, что он сейчас…

— Не перечь мне! — рявкнул хасид.

— Как скажешь…

Она тотчас молча повиновалась.

— Вы уникальная женщина, Шарлотта.

Она почувствовала спазм в желудке.

Немного погодя на пороге вновь возникла Девора. Шарлотту озадачило, что женщина не толкала перед собой кресло с сыном. На самом деле до ее слуха даже не донеслось повизгивание резиновых покрышек колес каталки.

Разгадка «бесшумности» ее сына пришла почти сразу же, когда напуганный юноша ступил на порог комнаты.

 

 

Храмовая гора

В «Куполе скалы» не было ни души, когда хранитель ВАКФа Галиб неслышно шагал босиком по богатой узорчатой кроваво-красной ковровой дорожке, огибающей по периметру амбулаторий.[106]Под куббой, или куполом, Сакрах подсвечивалась бледно-желтым и навевала ассоциации с безжизненным лунным пейзажем.[107]

Всюду по храму были подняты приставные лестницы: и внутри купола, и вокруг него снаружи, и на ключевых позициях вдоль внешнего амбулатория. Полдюжины людей озабоченно сновали по ним вверх и вниз, протягивая кабель, крепя маленькие скобы и монтируя аппаратуру.

Галиб здоровался с каждым, когда проходил мимо, внимательно следя за тем, как продвигается работа.

Несколько минут спустя, завершив свой круг, он задержался у поручней, засмотревшись на необычный оттиск на поверхности скалы. Этот след якобы являлся отпечатком копыта благословенного коня Бурака, когда тот оттолкнулся в прыжке от Земли, вознося Пророка к небесам.

Галиб усмехнулся, зная, что вскорости ангел Исрафил[108]— вестник — отправится на свой пост трубить в трубу, возвещая о наступлении последнего суда — аль-Киямы. Всемилостивейший призовет собраться всех людей и поставит перед каждыми мужчиной, женщиной и ребенком судную книгу. В книге будут подробно изложены все прижизненные деяния. По ним и определится судьба каждой души. На весах правосудия дела те будут взвешены, чтобы предсказать результат опасного пути каждой души по тонкому как бритва мосту ас-Сираат через охваченные ярким пламенем недра ада к сияющим вратам рая.

Для тех, чьи грехи перевешивают весы правосудия, путь через ас-Сираат неизбежно приведет к роковому концу. В страшную пылающую бездну — Яханнам — падут они. Там черные сердца грешников, чуравшихся Аллаха, будут встречены вечным огнем и невыносимыми муками: нестерпимый жар, поджаривающий плоть; тяжелые цепи, вес которых никогда не уменьшается; вонючее питье, не утоляющее жажду; и тошнотворные тернистые растения, наесться которыми невозможно.

«Их муки будут вечными».

— Такуа,[109]— благоговейно прошептал он. — Бойся Бога.

Направляясь к южной половине храма, хранитель проследовал под отдельно стоящей мраморной аркой и сошел по широким мраморным ступеням к нерукотворной подземной пещере под скалой, называемой Колодцем душ.

Он ступил на богатый персидский ковер, покрывавший ровный насыпной пол, и сырой воздух просторной пещеры наполнил легкие. Яркий свет прожектора нарезал тени из скальных обнажений стен пещеры, которые плавно закруглялись от пола к своду.

В дальнем конце два араба молотками и зубилами старательно сбивали камень, готовя стены для монтажа скобок и кабелей.

— Что скажешь? — спросил он на арабском у бригадира. — Будет работать?

— Будет, — кивнул бородатый бригадир. — Уверен.

— Отлично.

Галиб обратился к остальным.

— Братья, остановитесь, пожалуйста, на минутку. Прошу тишины.

Мастера прервали работу. Через пять секунд в пещере повисла звенящая тишина.

Галиб закрыл глаза, задержал дыхание и напряженно прислушался. Под пещерой безошибочно угадывались приглушенные звуки земляных работ — более отчетливые, чем вчера. Галиб даже уловил кое-что новое: едва уловимые вибрации, ощущаемые подошвами босых ног.

Открыв глаза, он улыбнулся.

— Можете продолжать, — сказал он рабочим. — И да пошлет Он мир всем вам.

Хранитель повернулся и, поднявшись по ступеням, скрылся в проходе.

 

 

В музее Израиля Жюли изо всех сил старалась идти в ногу с Амитом вверх по лестнице от Храма Книги к галерее. Когда они вновь возвращались через открытый внутренний двор, археолог бросил взгляд на белый купол храма и на черный монолит, поднимающийся из-за него. Каждый символизировал воина в последней битве добра и зла, подробно описанной в свитках Мертвого моря, — искрой, которая даст начало мессианской эре. Сыновья света против сынов тьмы.

— Так что выяснил Енох? — спросила Жюли.

На этот раз, когда Амит звонил своему другу из кабинета администрации выставочного зала, ему пришлось в основном только слушать. Поэтому она не уловила, какого рода информацию сообщил Енох. Но промелькнувшая на лице Амита тревога очень ее обеспокоила.

— Сегодня рано утром раввин на своем самолете приземлился на частном аэродроме на севере Каира, Иншасе. А к полудню уже вернулся в Тель-Авив.

— Иншас? — Жюли вдруг шлепнула Амита по руке. — Это ж в двух шагах от Гелиополиса!

— Вот именно. Секрет иероглифа раскрыт.

— А что он там делал?

— Точной информации у Еноха нет, известно лишь, что по прибытии в Тель-Авив он выгружал солидных размеров транспортировочный контейнер.

— Правда? А что внутри?

Жюли уже почти бежала трусцой рядом с ним.

— Господи, да ты можешь помедленнее?

Она потянула его за руку.

— Извини. — Амит чуть сбавил шаг. — Выяснить это Еноху не удалось. Проблема в том, что дипломаты могут шастать туда-сюда, как им заблагорассудится. Даже «Моссаду» не особо дозволено совать нос в дела этих больших дядей.

Ему вдруг вспомнилось предостережение Еноха: «С этим типом будь осторожней, он очень крут».

— Лично мне кажется, в контейнере он привез то, что может стать отличным дополнением к Третьему храму. Помнишь, в транскрипции… Слова о Завете?

— Помню.

По главной аллее они возвратились к центральному входу в музей.

— А в Завете говорится о неразделимости законов, данных Богом Моисею на Синае.

— Десять заповедей?

— Это, так сказать, краткая версия, «Завет для „чайников“». В Левите Бог говорит с Моисеем от первого лица и выдает ему шестьсот тринадцать директив, или мицвот,[110]которым суждено было стать путеводной нитью в повседневной жизни израильтян: диета, одежда, смерть, здоровье, женитьба, развод, половая жизнь, уголовное делопроизводство и так далее. Все это являлось частью Завета, которому израильтянам надлежало следовать непреложно, чтобы добраться до Земли обетованной.

— А какое это имеет отношение к храму?

— Прямое, поскольку двести две директивы из общего числа — об отправлении обрядов в храме. Но на самом деле все куда серьезнее. Видишь ли, текст Завета был начертан на скрижалях, каменных досках, включая текст, переложенный в десять заповедей. И Бог велел Моисею изготовить ковчег для их хранения.

— Ковчег Завета? — с полуулыбкой спросила Шарлотта.

— Верно. И именно его форма и послужила образцом для строительства нового храма. Так что вот ответ на твой вопрос: в самом центре храмового города должен будет находиться ковчег.

Амит раскрыл дверь и придержал ее, пропуская Жюли.

— Ой, да ладно, — усмехнулась она. — Ты хочешь сказать, что Коэн вот так взял и смотался в Египет, чтобы забрать себе утраченный ковчег?

Во время своих последних раскопок в Египте, в Танисе,[111]Шарлотта слышала от местных множество захватывающих легенд о Менелике (дитя любви царя Соломона и царицы Савской), тайком принесшем реликвию в их родной город. Египтяне даже в шутку предположили, что она, может статься, и откопает ковчег из-под песков, окружающих древний город. В ответ Шарлотта напомнила им, что Индиана Джонс ее уже опередил. Подняв брови, Амит молча слушал, пока они заходили внутрь.

На выходе оба остановились попрощаться с Дэвидом.

— Кстати, — спохватился Дэвид, — вас тут какой-то парень спрашивал…

В это мгновение одна из прозрачных дверей, выходивших на парковку, издала звучный треск, заставивший Амита резко обернуться. В двери образовалось крохотное отверстие с лучиками треснувшего стекла. Амит тут же бросился на пол с криком «ложись!». Вторая пуля, миновав его, с жутким шлепком впилась в грудь Дэвида.

Распахнув рот, старый охранник полетел навзничь со стула, за блок сканера досмотра ручной клади.

В то же самое мгновение Амит пытался схватить Жюли, но она уже завалилась на спину, прижимая руки к боку. Сквозь пальцы обильно сочилась кровь.

— Жюли!

Пригнувшись, Амит в одно мгновение оттащил ее за сканер как раз в тот момент, когда следующая пуля, с визгом отрикошетив от плитки пола, ударила в массивное металлическое основание блока сканера. Выглянув из-за угла, Амит успел заметить в темноте взмах белой руки, быстро приближающейся к двери.

Дэвид лежал распростертый рядом с ним, кровь струилась по швам напольной плитки. На поясе охранника, аккуратно убранная в кобуру, покоилась «беретта».

 

На улице водители такси попрятались за своими машинами, когда стрелявший со всех ног кинулся к главному входу.

Вглядевшись в помещение фойе, убийца увидел лишь откинутую руку охранника, торчавшую из-за громоздкого багажного сканера, и широкий кровавый след на плитках пола от того места, где упала женщина. Израильского археолога нигде не было видно, но он мог находиться только за сканером, и деваться оттуда ему было некуда.

Пару мгновений он размышлял.

Дождаться, когда цель сделает движение? Не вариант: вдруг ждать придется долго — может подоспеть полиция. Весь день археолог стремительно и расчетливо передвигался с места на место и умело заметал следы — действовал как профессионал.

Киллер и так уже почти час потерял, найдя лендровер брошенным на многоэтажной стоянке автовокзала и оказавшись поначалу в тупике. К счастью, ему сообщили координаты мобильного телефона археолога. И хотя телефон оставался выключенным, по чипу в его аккумуляторе удалось со спутника определить местоположение аппарата. Однако без административной волокиты в таком деле не обойтись, и время было потеряно. И сейчас тянуть с выслеживанием было уже нельзя. Он быстро пришел к выводу, что, скорее всего, это его последний шанс выполнить задание.

Не сводя глаз с фойе, убийца толкнул перед собой дверь, но та не послушалась. Тут он заметил стикер над толстой ручкой двери «На себя». Он потянулся к ручке сломанной рукой, но едва торчащими из-под гипса кончиками пальцев не удалось зацепить ее.

Чертыхнувшись, он перехватил пистолет тремя пальцами левой руки, а мизинцем и безымянным зацепил ручку.

К его огромному огорчению, именно в этот момент археолог выскочил из-за сканера, обеими руками уверенно держа перед собой пистолет.

Выстрелы были громкими, но еще более громким показался грохот взорвавшегося ему в лицо стекла.

Осколки впились в глаза, но что-то еще вошло глубоко в шею справа. Он почувствовал, как дробится кость, когда пуля на выходе разорвала шею под правым ухом. И в следующее мгновение понял, что его спинной мозг перебит, потому что вся правая часть тела потеряла чувствительность, ее парализовало. Правая нога подломилась, и он повалился на бок.

Выпустив пистолет, левой рукой киллер зажал фонтан крови, хлещущий на асфальт. Несколько секунд спустя над ним уже стоял археолог, направив пистолет в лицо и выкрикивая вопросы, которые его слух был уже не в состоянии регистрировать.

Из горла с бульканьем хлынула кровь, и он стал задыхаться. Его миссия бесславно завершилась.

 

 

— Вы в порядке? — окликнул археолога один из парней в униформе, все еще прячась за дверью своего лимузина.

— Да я-то в порядке, — ответил Амит. — Внутри пострадавшие, нужно срочно вызвать «скорую».

И тут произошло нечто странное.

Зазвонил телефон, но это был явно не телефон Амита. Звук шел из кармана киллера. Амит присел на корточки у тела и вместе с телефоном вытащил кольцо с ключами.

Не раздумывая, он нажал на кнопку и резко проговорил на идише, полагая, что именно на нем и должен был ответить киллер:

— Да?

— Немедленно возвращайся в Рокфеллер.

Линия дала отбой.

«Рокфеллер»?

Амит сунул «беретту» охранника за пояс и убрал в карман телефон и ключи.

Поспешив в здание, он опустился на колени подле Джулии.

— Вот зараза, — проворчала она. — Это была моя любимая футболка. Я в ней чертовски хороша.

Она нервно рассмеялась, наполовину от шока, наполовину от удивления. Странно, но ей было не очень больно.

— Ты с ним управился?

— Он мертв, — ответил Амит почти без эмоций.

— Хорошо стреляешь, ковбой.

Амит убрал ее руку и стал поднимать футболку.

— Осторожней… — слабым голосом проговорила Жюли, руки ее сильно дрожали.

— Ну, сейчас-то я точно увижу, что ты там прячешь под футболкой, — пошутил он, чтобы немного отвлечь ее.

Он поднял напитавшуюся кровью футболку под левой грудью. По счастью, пуля прошла по касательной, лишь зацепив живот, прямо под ребрами. Кровь уже начинала густеть.

— Ничего опасного. Я уже попросил вызвать «скорую».

Он обеспокоено оглянулся.

— Ужасно жаль, но мне надо…

— Все хорошо, — проговорила она. — Просто… поцелуй меня и можешь уматывать.

Амит вопросительно взглянул на Жюли. Несмотря на ее испуг, он увидел желание в ясных глазах. Он нежно взял в руку ее подбородок и осторожно поцеловал. Получилось у него не так хорошо, как он хотел бы, но с таким чувством, какое позволяла ситуация.

В тот момент, когда он оторвался от ее губ, Амит понял, что мир для него бесповоротно изменился. Сказочная улыбка этой женщины что-то растопила в нем.

— Иди поймай их, — напутствовала она.

 

 

Джошуа сразу же ухватился за руку матери, чтобы устоять на непослушных ногах. За месяцы, в течение которых он был прикован к инвалидному креслу, мускулатура атрофировалась. И все равно эффект был ошеломляющим. Шарлотта раскрыла в удивлении рот.

— Настоящее чудо, согласны? — тотчас вклинился раввин.

Такое стремительное превращение трудно отнести на счет чего-то иного, кроме чуда, подумала она.

— Это какой-то трюк?

Шарлотту настолько удивила трансформация, что она лишь теперь заметила, что правая рука юноши вся забинтована. Не могло же кусание ногтей так покалечить руку — что же тогда с ней произошло?

— Доктор Хеннеси, вам знакомо такое заболевание — БАС?

— Разумеется, — кивнула она.

— Боковой амиотрофический склероз, или болезнь Лу Герига,[112]— агрессивное неврологическое расстройство двигательных нейронов головного и спинного мозга, управляющих «сознательным движением» мышц. Неизлечимое, изнуряющее заболевание, постепенно приводящее к потере речи, способности двигаться, жевать, глотать и дышать. На последних стадиях больной испытывает невыносимые боли. Несмотря на то, что БАС поражает в основном людей среднего возраста, не было ничего удивительного в том, что его жертвой стал молодой человек.

— Значит, вам также известно, что БАС неизлечим? — продолжил раввин. — Симптомы появились у Джошуа всего два года назад, — он говорил без тени эмоций. — Он стал часто падать. Сначала мы подумали, что сын просто неуклюж. Затем он стал ронять предметы из рук. Предметы простые — чашки, вилки, карандаши. Буквально за считаные дни ноги вообще перестали слушаться. Невролог сразу же распознал симптомы, и пошли обследования. Их было столько…

Шарлотта перевела взгляд на юношу.

«Бедняга».

Но, учитывая обстоятельства, ей хотелось бы услышать от Коэна более детальный рассказ, прежде чем она купится на эту историю.

— А какие лекарства назначали врачи?

— Баклофен, диазепам, габапентин, и это далеко не все, — быстро ответил он. — Не говоря уже о регулярных курсах антидепрессантов.

Пока что раввин все говорил правильно. Шарлотта знала это по своему опыту, когда ее лечили от рака. Родители хронически больных детей, особенно с терминальным диагнозом, на своем трудном пути приобретали клинический опыт — своеобразный защитный механизм против полной беспомощности, которая была альтернативой. Названия лекарств, которые он перечислил, предписывались при мышечных спазмах и судорогах. Антидепрессанты Шарлотту тоже не удивили. Как и рак костей, БАС являлся диагнозом, означавшим немногим более, чем смертный приговор. Для молодого человека он, скорее всего, был психологически подавляющим, отсюда и привычка кусать ногти. И так же, как рак костей, БАС был неизлечим, не оставляя людям ничего, кроме терапевтического облегчения.

«Генетический хаос. Дефект генетического кода. Поврежденные хромосомы».

Эван сделал инъекцию сыворотки непосредственно ей в кровь. С мальчиком у нее не было никакого контакта. Хотя…

— Когда я коснулся вас, — сказал Джошуа, — в кончиках пальцев я ощутил… покалывание. Не то противное, что я давно ощущаю постоянно. Когда я вышел от вас, оно начало распространяться… вниз по ногам, к подошвам.

«Коснулся меня?»

Шарлотта с неверием покачала головой. Затем припомнила треснувшую кожу на кончиках пальцев Джошуа, отлепляющих ленту от ее рта. Его влажных пальцев. Пот со щек Шарлотты. Жидкостный обмен?

— Нет, не может быть, чтобы так просто… — проговорила она. — Так не бывает: просто коснулась и…

Слова замерли на языке.

Но рассказ Джошуа всколыхнул воспоминание о том, о чем Шарлотта никогда в жизни не забудет…

 

— Ну, готова? — спросил Эван, держа ее руку.

Меж пальцев его правой руки был зажат пластиковый шприц с прозрачной сывороткой внутри.

Шарлотта повернулась к открытому окну номера и увидела отрывающийся от взлетной дорожки аэропорта Флуминико «Боинг-747» компании «Люфтганза» — широкие крылья стремили его ввысь, к облакам. Слезы хлынули из глаз.

— Думаю, да… — сдавленно проговорила она.

Отпустив ее руку, Эван указательным пальцем помассировал пульсирующую вену.

— А я думала, ты терпеть не можешь венопункции, — сказала она.

Олдрич как-то сказал, что именно из-за этого не стал хирургом: вид крови был ему неприятен.

— Бывают исключения, — сказал он с ободряющей улыбкой.

— Даже не верится, что решилась на это.

— Еще не поздно сказать «нет», — напомнил он Шарлотте. — Одно твое слово и…

— Мы уже вволю наговорились об этом, — спокойно ответила она. — Разве у меня есть выбор? Давай исполняй, — коротко улыбнувшись, добавила она.

— Хорошо.

Он изо всех сил старался, чтобы руки не дрожали.

— Всего лишь один маленький укольчик…

Шарлотта вновь переключила внимание на самолеты за окном. Тяжелые сомнения тотчас охватили ее, как только она задалась вопросом: может ли хоть как-то повлиять на ее миелому «зелье» Эвана. В далеком прошлом люди считали, что никогда не смогут летать, убеждала она себя. Однако вон, прямо за окном, огромные стальные машины поднимаются к небу.

«Ничего невозможного нет», — решила она.

Сделав глубокий вдох и убедившись, что рука не дрожит, Эван ввел кончик иглы в вену. Шарлотта повернулась и посмотрела, когда он чуть отвел поршень назад, приняв в шприц небольшую порцию крови. К ее удивлению, ему удалось это с первого раза. Очень осторожно он стал давить на поршень, пока все четыре кубика дозы не вышли из шприца. Вытянув иглу, Эван прижал большой палец к точке укола, отложил на кровать шприц и распустил резиновый жгут над ее локтем.

Ощущение было мгновенным.

— Ой, — проговорила Шарлотта, схватившись за руку.

— Что? Что такое?

— Ничего-ничего, — вздохнула она.

Нервы бедняги Эвана были на пределе, и она поняла, что напугала его.

— Просто ощущение такое… необычное.

— Что тебе показалось необычным? — спросил он, очень стараясь не выплеснуть рвущийся наружу интерес.

— Рука. Она… — Шарлотте пришлось сделать паузу, чтобы подобрать слово. — Ее всю будто покалывает.

 

Раввин подскочил к ней со словами:

— Не станете же вы отрицать, что БАС — заболевание смертельное, шансов на спонтанное выздоровление от которого ноль?

Мгновенно вернувшись к действительности, Шарлотта попыталась понять, каким образом даже спонтанное выздоровление может объяснить то, что буквально спустя пару часов Джошуа вдруг встал на ноги и пошел. БАС безвозвратно уничтожил нервные клетки, и многочисленные диагностические тесты могли бы подтвердить это.

«Эта вирусная ДНК просто дико заразная».

— Полагаю, случившееся с точки зрения науки необъяснимо, — добавил раввин. — В таком случае, может быть, вы просто согласитесь с тем, что имело место чудо. Чудо, за которое в ответе вы.

Шарлотта молчала, не зная, что ответить. Невидящим взором она глядела на идеально гладкую кожу на своих запястьях: болезненные яркие отметины от липкой ленты исчезли за считаные секунды. Почти что самопроизвольно.

— Это, доктор Хеннеси, и есть дар, — торжественно заявил раввин.

Как учил дедушка, после Моисея одному лишь Иисусу достались самые священные гены. Не исключено, что в Ватикане и в самом деле побывал скелет мессии. Но Коэн знал: то, что сделало физические останки такими особенными, были не сами кости, но их удивительная особенность, тот самый «дар», хранящийся в них. И теперь он перешел к генетику — избранной. Какие же порой сюрпризы преподносят пророчества!

— Пожалуйста, пойдемте со мной. Я хочу вам кое-что показать.

 

 

Амит выключил фары на «фиате» киллера с пробитым пулями правым передним крылом над недавно установленной запаской и аккуратно припарковал его за Музеем Рокфеллера. Внутри выставочного зала царила полная темнота, не было света и во всех примыкавших крыльях здания. Но в круглой башне административного корпуса, бывшей родным домом для Комитета памятников старины Израиля, тонкие полоски света сочились из-под плотно прикрытых жалюзи окон верхнего этажа.

Захлопнув дверь машины, Амит крадучись пошел вокруг здания, держа «беретту» наготове.

У служебного входа он заметил припаркованный грузовичок. В безбортовом кузове, на платформе, стояли два поддона, плотно заставленные аккуратными блоками карьерного известняка. Камень очень напоминал тот, которым были отделаны стены здания Музея Рокфеллера. Может, собирались обновить?

Выйдя из-под укрытия стены, археолог напряженным взглядом внимательно изучал прилегающую территорию.

Сторожей не видно.

«Это тебе не Газа, — постоянно напоминал он себе, — здесь не будет видимых за версту узлов безопасности, предназначенных для защиты горячей точки».

Коэн включил наемных убийц «Моссада» в свою команду. Но только потому, что один из них сейчас лежал мертвым на коврике для ног у порога музея Израиля, Амит не собирался недооценивать охранников раввина или же подвергать сомнению их искусство стрельбы. Была причина тому, что эти убийцы очень хороши в своем деле: богатая практика. Вдобавок они были настоящими мастерами маскировки и скрытности.

Как и предполагал Амит, перед грузовичком был припаркован доставочный фургон.

И наверняка ближайшая к фургону дверь в музей открыта.

Однако для начала он все же проверил пару других дверей — заперты, как и следовало ожидать.

Вот теперь надо очень постараться и незаметно попасть внутрь.

 

 

Два мощных охранника, которые на руках вынесли Шарлотту из подвала, заняли пост по обе стороны дверей восьмиугольного конференц-зала. Раввин велел им поставить генетика прямо напротив крупного предмета, водруженного на полированный стол, занимавший центр комнаты. Предмет был накрыт синим шелковым покрывалом с золотой вышивкой, изображающей двух крылатых созданий.

«Ангелы?» — предположила Шарлотта.

И хотя форма скрытого под ним предмета была, скорее всего, прямоугольной, в двух местах его верхней части имелись возвышения, небрежно укутанные покрывалом.

В пальцах раввина Аарона Коэна была зажата пробирка с кровью, и он покачивал ею вперед-назад, глядя, как густая темно-красная жидкость мечется в сосуде.

— Вам ведь хорошо знакомы современные способы проведения анализов крови?

Еще один риторический вопрос, и Шарлотта предпочла отмолчаться, не собираясь поощрять раввина к беседе.

— Пока вы спали, я позволил себе вольность взять это у вас, — сказал он, подняв руку с пробиркой.

Похоже, у этого типа не было ничего святого.

— Вы взяли у меня куда больше, чем это, — сказала Шарлотта, закипая от негодования.

Но раввин прекрасно понял, о чем она.

— Жертва, доктор Хеннеси. Должна быть принесена жертва. Совсем скоро к вам придет понимание. Понимание того, что никакая смерть не будет достаточной ценой тому, чему вы станете свидетелем… Еще на самой заре человечества кровь являлась символом жизни и пожертвования. Кровь есть то, что связывает нас с нашими предками. — Лицо раввина вдруг посуровело. — Кровь также и разделяет нас.

Шарлотта вдруг почувствовала, будто из аудитории зрителей ее выдернули ассистировать иллюзионисту в каком-то диком фокусе. Ей пришло в голову, что раввин затолкает ее в ящик и распилит пополам. Может, тогда он получит то, за чем на самом деле охотится.

— Позвольте мне показать вам, о чем я веду речь.

С этими словами Коэн подозвал одного из своих людей к столу, потянул за кончик синего покрова — и обнажил верхний угол предмета, похожего на сундук.

Шарлотта с удивлением увидела, как ярко сверкнула открытая поверхность. Золото? По краю шел орнамент, показавшийся ей до ужаса знакомым, — как у оссуария, который она исследовала в Ватикане! Но больше всего ее озадачил тот факт, что небольшой открывшийся ее взору участок стенки сундука покрывали аккуратные колонки идеограмм. По верхнему углу шла своеобразная кромка, что наводило на мысль о наличии крышки или съемной панели.

— Дайте мне руку, — сказал раввин своему человеку.

Не раздумывая, тот протянул ему руку ладонью вверх.

Раввин взял со стола маленькое лезвие и сделал глубокий надрез вдоль основания его мизинца.

С этого момента охранник в инструкциях не нуждался. Сомкнув пальцы, он поднял руку над сундуком и с силой сжал кулак. Порез набух кровью, которая полилась на сундук.

В то самое мгновение, когда кровь попала на золотую отделку, яркие искры раздробили ее на крохотные кипящие круглые капельки, которые тотчас испарились, не оставив следа. Все произошло буквально в течение секунды.

Шарлотта опешила, не в силах понять представшее ее глазам. Эффект был подобен тому, как если бы вода попадала на раскаленную сковородку, только более скоротечный. И хотя увиденное могло показаться демонстрацией некоего научного проекта в области удельной электропроводности, на самом деле это было не так. Шарлотта вся обратилась во внимание.

Раввин пристально наблюдал за ее реакцией, ее скептицизмом.

— А теперь смотрите, что будет дальше, — велел он, открывая пробирку.

Держа пробирку над тем же местом, с которого только что полностью испарилась кровь охранника, Коэн осторожно наклонил ее — так, чтобы кровь Шарлотты вытекала тоненькой струйкой. Когда первые капли упали на золотую крышку, ничего не произошло. Искр не было.

Раввин победно просиял.

— Кровь связывает нас, кровь нас разделяет. Непорочность и скверна.

— Так в чем смысл?

— Видите ли, доктор Хеннеси. — Раввин вдруг подпустил в голос благоговение. — Самая чистая кровь хранит в себе Божий Завет, переданный Моисею на Синае. А самая чистая кровь — у мессии… Самая святая. Этот сундук не открывали уже две тысячи лет. Иисус был последним, кто прикасался к нему, чтобы обрести Дух. Но пророчества предрекали нам, что после Него грядет избранный. Иисус принес себя в жертву на Голгофе с тем, чтобы мощи Его — Его святая кровь — были переданы следующему мессии в назначенное время.

На этот раз Шарлотте пришлось бороться с собой, чтобы не ухмыльнуться. Разговор казался ей безумным.

— Если не верите мне, — сказал раввин, — положите руку на крышку.

— А положите-ка вы свою, — парировала она.

Он покачал головой.

— Вы все еще не понимаете.

Коэн дал сигнал охранникам, и они схватили генетика, чтобы подтащить к столу.

— Эй! — запротестовала она, пытаясь высвободиться. — Зачем так грубо? Я сама.

Раввин сделал знак своим людям отойти назад.

— Отлично, — сказала Шарлотта. — Я сыграю в вашу игру.

Сделав шаг к столу, она невольно залюбовалась искусной работой изготовивших реликвию мастеров. Ученый в ней внимательно со всех сторон осматривал сундук в поисках скрытых проводов, которые могли активировать недавнее световое шоу. Ничего не обнаружив, Шарлотта, тем не менее, чувствовала, что здесь что-то не так.

Протянув руку, она заметила, что люди Коэна попятились прочь и пропали из поля ее зрения. Раввин как будто затаил дыхание.

«Смертельный номер…» — подумала Шарлотта.

Медленно-медленно она опустила ладонь левой руки на золотую крышку.

 

 

Когда Амит наконец добрался до двери служебного входа, он выждал полные две минуты за грузовичком, обдумывая, что предпринять дальше. В голове крутились несколько сценариев, и в каждом фигурировали наемные убийцы «Моссада», выскакивающие из здания и втягивающие его в ожесточенную перестрелку. Следом приходили мысли о том, каково чувствовать себя подстреленным несколько раз, не имея на теле пуленепробиваемого жилета. Уж точно приятного мало, и даже пытаться попробовать желания не возникало.

Он был уверен: его открытие в Кумране послужило причиной срочного вылета Коэна в Египет. Амит готов был биться об заклад, что та самая реликвия, которая когда-то стояла в самом сердце храма Соломона, находится сейчас в конференц-зале этого здания.

Но именно мысль о смерти бедного Дэвида и о пуле, что едва не прервала только-только начавшиеся серьезные (за столько лет!) отношения с восхитительной женщиной, наконец подтолкнули его к немедленным действиям.

После всех этих размышлений, как только последний с невероятной осторожностью выверенный бесшумный шаг привел его к двери — пистолет наготове, правая рука ухватила круглую дверную ручку, приготовившись в три приема «обезвредить» дверную задвижку, — он обнаружил, что дверь заперта.

«Заперта?»

— Черт, — сплюнул Амит, забыв о режиме тишины.

Он напряг слух, пытаясь уловить признаки какой-либо активности внутри, однако дверь была слишком толстой и явно не стандартного образца: не исключено, что за такой мог кто-нибудь от души болтать, а снаружи не будет слышно ничего.

Сунув пистолет за ремень брюк на спине, он вытянул из кармана жилета свой наборчик для взламывания замков, который хранил еще со времен операций в Газе. Плоский инструмент скользнул в замочную скважину почти бесшумно, и он повернул его по часовой стрелке. Щуп с крючком на конце протиснулся рядом. Через десять секунд нащупывания и вращений замок открылся.

«Ага, не разучился».

Осторожно вытянув инструменты из замка и вернув их в карман, Амит достал из-за пояса пистолет и потянулся к дверной ручке. И сразу же глаза его наткнулись на круглую рамку второго запорного устройства — засова над дверной ручкой. Если он заперт, то, чтобы открыть его, без шума не обойтись.

Прикусив губу, Амит начал поворачивать ручку.

«Давай».

Небольшое сопротивление.

«Ну же».

Еще немного надавить…

«Зараза…»

«Чик-трак!»

Выдох.

Пауза. Приготовиться.

Следующее движение — из серии «пан или пропал».

Еще один вдох, и Амит потянул ручку на себя.

Не распрямляясь, он открыл дверь и резко выбросил в проем руку с пистолетом. Коридор за порогом оказался темен и пуст. И по счастью, была отключена ночная сигнализация. Скорее всего, Коэн сделал это, когда вошел в здание. У этого типа, похоже, имелся пропуск повсюду и в Израиле, и в Египте.

Амит шагнул внутрь. Перед тем как углубиться в здание, он стянул свои отвратительно скрипящие башмаки на резиновой подошве и взял их в правую руку.

 

 

Коснувшись крышки сундука, Шарлотта ощутила тепло и покалывание в пальцах — такое же, как после инъекции Эвана, выстрелившей святую ДНК в ее кровоток.

«В этом коробе явно таится некая энергия, — подумала она, — и, пожалуй, не из тех, что можно измерить в ваттах или джоулях».

Ей слышно было взволнованное дыхание кое-кого из охранников. Наверняка в глубине души они таили сомнения в том, что богоизбранной оказалась именно она, поскольку вид имели такой, будто приготовились выносить зажаренное тело из комнаты.

— Ага! — радостно выпалил Коэн, хлопнув в ладоши. — Видите! Все видите? Вы стали свидетелями исполнения пророчества!

Раввин продолжил было лить из пробирки кровь, но Шарлотта отвела его руку, поскольку под тонкой тканью покрывала вдруг стало твориться нечто странное, то, что другие уловить не успели. Будто бы она чуть приподнялась. Это скорее напомнило кратковременное затуманивание зрения. Изменение она отметила только в одном месте — и когда, решив проверить себя, коротко повела глазами направо, потом налево, изменение осталось. В испуге Шарлотта тотчас отдернула руку.

Все исчезло.

«Что за чертовщина?»

— Не пугайтесь, мисс Хеннеси, — успокоил ее раввин, подходя и опуская ладонь ей на плечо.

Шарлотта поняла, что слова его не имели отношения к увиденному (или почудившемуся) ею. Он заметил лишь, что она отдернула руку.

— То, что вы чувствуете, это Дух Святой, — пояснил Коэн. — То же чувствовал Иисус, когда положил длань свою, и Он вошел в него — и точно так же, как Он вошел в Моисея на вершине горы Синай. Святая кровь есть дар Божий, — повторил он. — Врата к свету, что правит мирозданием.

— Ну, так берите кровь у своего сына, — вскипела Шарлотта. — Если говорите, я исцелила его с помощью этой силы, значит, она должна передаться ему, правильно? Или давайте я вылечу что-нибудь у вас, а вы потом сколько влезет забавляйтесь с этим сундуком, с кровью…

Покачав головой, Коэн бесстрастно проговорил:

— Не получится, доктор Хеннеси. Будь все так просто, я бы не стал вас беспокоить.

Шарлотта заметила, что раввин отвел глаза, когда говорил это.

— Тогда я вас не понимаю, — сказала она.

— Вы были избраны. Почему — не ведаю. Знаю лишь, что Божий замысел не оспаривается.

Он вновь отвел глаза, что-то не договаривая.

— Вы ведь уже попробовали?

Раввин сжал челюсти, в глазах его сверкнула ярость.

В этот момент она все поняла.

— Рука вашего сына, — бросила Шарлотта обвинение. — Когда вы увидели, что он пошел, вы привели его сразу сюда. И заставили его коснуться…

И тут раввин со всего маху влепил ей пощечину.

— Молчать! — заорал он.

То, что произошло тогда, привело Джошуа в ужас. Запах горелой плоти все еще мерещился Коэну. Он оттянул перепуганного мальчишку от ковчега почти сразу же, но было поздно. Джошуа дико кричал, и он закрыл рот сына ладонью. Пальцы Джошуа буквально поджарились, скрюченная ладонь напоминала клешню. Когда раввин сел и, обняв мальчика, пытался успокоить его, он вдруг увидел, как прямо на глазах медленно восстанавливается сожженная плоть. К тому времени, как раввин пришел в себя и привел Джошуа вниз показать генетику, боль мальчика уже улеглась; рука шла на поправку. Заглянув в глаза сына, он сразу понял, что нанес ему еще одну рану — более глубокую, неизлечимую. Сам раввин тоже серьезно пострадал, поскольку жесточайшее разочарование искалеченным сыном — искалеченным наследством — навалилось с новой силой. Он попросил Девору забинтовать Джошуа руку, дабы она не отвлекала генетика от того, что он собирался сообщить ей.

— После терпеливого многовекового ожидания, — ответил Коэн, — не предоставлялось ни единого шанса. Рисковать просто так мы не имели права.

Шарлотта прижала руку к пылающей щеке. Она заметила, что в течение всей этой сцены Девора стояла в сумраке коридора и слушала. Это, однако, ускользнуло от внимания раввина.

— А терзать свою плоть и кровь — это необходимый и допустимый риск? — не сдавалась Шарлотта. — Себя любимого не могли попробовать в качестве морской свинки?

С бешеными глазами он шагнул к ней, стал почти нос к носу и, казалось, вот-вот опять ударит.

— Вы не спаситель, — продолжала бушевать Шарлотта. — Вы жалкий трус! Трус, который посылает киллеров убивать невинных людей. Трус, мечтающий пожертвовать собственным сыном, дабы спасти свою шкуру. Что, на ваш взгляд, Бог думает по этому поводу?

— Авраам тоже был готов принести в жертву сына. Сам Господь Бог пожертвовал сыном.

Пытаясь успокоиться, Коэн сделал глубокий вдох и выдох.

— Покончим на этом. — Голос его вдруг сделался пугающе спокойным. — Время пришло.

— Какое время пришло?

Шарлотта знала, что жертвоприношения были частью жизни древних евреев. Перед глазами всплыла картина алтаря с зарезанными животными на нем. Она решила поискать в памяти более позитивные воспоминания на эту тему. Еще один быстрый взгляд в сторону двери убедил ее, что супруга раввина успела ретироваться.

Коэн проигнорировал ее вопрос и переключил внимание на своих людей. Показав на реликвию, он скомандовал им:

— Уложите обратно в контейнер и поставьте в грузовик. А с ней вы знаете, что делать. Мы уезжаем прямо сейчас.

К Шарлотте сразу же подошли люди, схватили, завернули руки за спину, а рот заткнули кляпом.

 

 

На площадке пожарной лестницы Амит опустил ботинки и заглянул в оконце двери аварийного выхода. Красный свет таблички «Выход», горевшей по ту сторону двери, дарил ему небольшой сектор обзора — около двух метров пространства коридора слева и справа. Однако шум движения он услышал прежде, чем увидел его источник.

Сначала показался ящик на тележке, которую толкал мужчина в сторону лифта: вход в него был рядом с пожарной дверью. Еще пятеро вооруженных мужчин следовали сразу за ним, а в центре их группы шла красивая женщина — связанная и с кляпом во рту. При виде ее в голове Амита поднялся целый ворох новых вопросов.

Замыкал шествие мрачный мастер церемоний, весь в черном.

Сценарий явно не способствовал тому, чтобы разыгрывать героя. Но раввин шел последним, и если бы Амиту как-нибудь умудриться застать его врасплох…

Порыв использовать элемент внезапности тут же угас, как только археолог попытался представить, что сказала бы на это Жюли. Наверняка что-то вроде: «Уймись, ковбой».

Двери лифта раскрылись, и яркий свет кабины брызнул в темный коридор. Амит прижался спиной к стене и слушал, как вся группа втискивалась в лифт вместе с тележкой. Как только двери сомкнулись, и лифт пришел в движение, он выждал еще пару секунд у оконца. Затем распахнул дверь и, пригнувшись, выставил перед собой пистолет. И вновь его встретила тишина.

В конце темного коридора Амит увидел полоску света из конференц-зала. Последняя дверь слева. Инстинкт подсказал ему проверить комнату, не остался ли там кто.

Дав пожарной двери неслышно закрыться, он бесшумно — в одних носках — пошел по коридору. Через тонкую щель между дверью и косяком он посмотрел в комнату. Там находились двое, наводили чистоту в центре помещения, и он тотчас узнал обоих: жена Коэна, та самая «наглухо застегнутая» администратор храмового общества, и… не в инвалидном кресле, живой и здоровый… Джошуа!

«Что за черт?»

Вот она, новая возможность — сама идет в руки. До этой минуты у Амита был зыбкий шанс всего лишь идти по следу раввина и его отряда, постоянно рискуя потерять их. Теперь же, если повезет, можно попытаться выведать заранее, что на уме у Коэна…

Крутясь за дверью, Амит пытался разглядеть все помещение и убедиться, что там находятся только эти двое. Наконец он ворвался внутрь и направил пистолет на Джошуа.

— Закричите — пристрелю, — спокойным голосом сообщил он.

 

 

— Здравствуйте, миссис Коэн, — криво усмехнувшись, сказал Амит. — Рад видеть вас снова.

В вытянутой руке он держал пистолет, нацеленный прямо в голову ее сына. Жена Коэна бессильно уронила руки, сжимая в правом кулаке тряпку, которой она стирала со стола грязные полосы от ящика.

— Как я понимаю, ваш супруг благополучно вернулся из Египта.

Женщина молчала, сохраняя видимое спокойствие. Ее выдавали глаза — в них была смертельная усталость.

— И вернулся, похоже, не с пустыми руками, — продолжил он. — Не желаете ли поведать мне, что у него в том ящике?

Секунд пять она разглядывала археолога, затем ответила:

— А почему это вас заботит?

— А потому, что из-за его содержимого ваш муж пытался убить меня. Подослал киллера. Ваш муж убил двух моих друзей. — Он перевел взгляд на Джошуа. — Включая Йоси.

Мальчик тоже любил старика. Его любили все.

— Йоси умер от сердечного приступа, — возразил Джошуа.

Девора уже знала настоящее имя Амита: это выяснилось сразу же после того, как она сообщила мужу о неожиданном появлении в его офисе археолога, представившегося под именем Йоси. Когда она описала внешность посетителя и его спутницы, муж не на шутку встревожился. Просмотр записей камер видеонаблюдения подтвердил его опасения.

— Нет, Джошуа. Не сердечный приступ убил Йоси. И сейчас, когда мы беседуем, еще один мой друг, точнее, подруга лежит в больнице с пробитым боком. За все это спасибо вашему мужу, — сказал он Деворе. — Вот почему меня очень «заботит» то, что находится в ящике.

Были у Амита и причины эгоистического порядка. Они имели отношение к кульминации многолетних поисков и исследований. И к хрупкой надежде на то, что самая заветная реликвия Библии все еще существует на свете.

— На его совести много жизней, — устало ответила Девора, безучастно разглядывая греческие надписи на керамических плитках, идущих кольцом прямо под куполообразным потолком.

Она вспомнила, муж говорил ей, что это была цитата из Платона, самая древняя ссылка на науку, ныне известную как археология. Может, и про это Аарон врал. Она ведь не знала греческого и прочесть, разумеется, не могла.

— Он сделал много чего, что вам не понравилось бы. Но значит, так Богу было…

— Нет, не было, — оборвал ее Амит. — Убийство не было Богу угодно. Ладно, времени у меня в обрез. Так что в ящике?

— Вы мне не поверите.

Девора покачала головой.

— А вы попробуйте.

Девора упрямо молчала.

Вместо нее ответил сын:

— Ковчег Завета.

— Джошуа! — укоризненно покачала головой мать.

— Благодарю, — как бы в оправдание Джошуа сказал Амит, однако это лишь еще больше встревожило ее.

— Мам, это уже неважно, — напомнил ей Джошуа.

Девора задержала взгляд на забинтованной руке сына.

То, что сотворил муж с плотью от плоти своей, было чудовищно. И в то же время неудивительно, поскольку никогда раввин не проявлял к Джошуа ни любви, ни уважения. Быть сыном в семье Коэна считалось немалой ответственностью. Только трудоспособный мог исполнять обязанности священника. Для Аарона Джошуа стал в первую очередь брешью в генеалогической цепи. Мальчик-калека не имел ни шанса посвятить себя служению Богу как кохен.

А учитывая зловещий прогноз состояния здоровья Джошуа, вероятность появления на свет внука была равна нулю. Также не следовало ожидать помощи от поврежденной генетики Джошуа, если бы дело дошло до искусственного оплодотворения. В итоге Джошуа никогда не сможет продолжить фамилию Коэнов и ее кристально чистую родословную — свой ихус.[113]Не говоря уже о том, что Девора смогла выносить лишь одного ребенка: после серии дермоидных кист яичников требовалась операция по их удалению. С самого начала болезни Джошуа Аарон так и не смог примириться с тем, что несовершенство следующего поколения могло проникнуть столь глубоко. Увлечение раввина генетикой переросло в одержимость.

И если существовала хоть малейшая возможность сохранить родословную, он будет ее искать.

Много лет он скрывал это от жены, однако Девора давно поняла, что с мужем творится неладное, нечто граничащее с манией. Было нетрудно представить, на что способен Аарон по отношению к другим. И сейчас, когда он столького достиг и возвратил ковчег на Сион, было совершенно непонятно, каким будет его следующий шаг.

Взгляд Амита перескакивал с матери на сына и обратно. Их лица были серьезны.

— Что — настоящий ковчег?

Отвечая Амиту, Девора по-прежнему не сводила глаз с руки Джошуа.

— Ковчег подлинный. — В ее усталом голосе будто звучали десятилетия крушений надежд. — Подлиннее не бывает.

— О боже… — пробормотал Амит.

Видя, что ни мать, ни сын не представляют угрозы, он опустил пистолет. Поначалу искренность женщины вызвала у него сомнение, но в ее полном муки взгляде Амит увидел что-то еще. Он оглядел комнату и увидел блестящий сейф-кейс на одном из стульев. Он подошел ближе рассмотреть его: дорогая модель с цифровым наборным замком. Атташе раввина? Может, в нем пропавшие свитки Мертвого моря?

— Это что?

Ответ миссис Коэн только усилил беспокойство Амита. Он спросил, кто должен будет за ним прийти. Ответ и на этот вопрос его не порадовал.

— Когда?

— В любой момент, — сообщила Девора. — Они в здании.

Амит перенес кейс в другой конец комнаты и дал женщине четкие инструкции, как провести передачу. Держа дверь под прицелом, он понизил голос.

— Вам надо спасать мессию! — выпалил вдруг Джошуа.

— Кого? — озадаченно спросил Амит.

— Женщину… Шарлотту. Ту, красивую, которую они увели с собой. Она — мессия.

«Мессия?»

Амит обернулся и посмотрел на миссис Коэн, надеясь по ее лицу убедиться, что ее сын потерял еще пару винтиков из головы. Но к его удивлению, Девора кивнула, подтверждая слова Джошуа.

— Это правда, — призналась Девора. — Она избранная. Разве вы не видите, что мой сын теперь ходит?

Было непросто переварить столько информации сразу. Сначала ковчег, теперь мессия? События развивались чересчур быстро.

— Она мессия, — прошептал Амит себе под нос. — Тогда расскажите мне о ней. И какое отношение она имеет к ковчегу. Также я должен знать, что задумал ваш муж.

 

 

— Ты глянь, как разнесло, — проворчал Квятковски, размотав пропитанное кровью полотенце с покалеченного предплечья.

Беспрестанно моргая, его налитые кровью глаза все еще слезились от химического ожога. Склонившись над раковиной, он повернул взвизгнувшие хромовые краны.

Наблюдая за тем, как его напарник с пепельно-серым лицом смывает последний слой крови, Орландо поежился: жесткой саржей полотенца Квятковски содрал часть застывшей в форме полумесяца коросты. Глубокая рваная рана разошлась, как улыбающиеся губы, кожа вокруг нее была жуткого багрового оттенка. Кровь зигзагом устремилась вниз по мышцам предплечья, и вода в раковине порозовела.

— Этот святоша крепко тебя зацепил.

Сунув окровавленное полотенце в мусорную корзину, он полоснул Орландо взглядом красных глаз.

— Да ему просто повезло, и все дела.

Попытка пошевелить синевато-багровыми пальцами была успешной для мизинца и безымянного, отчасти успешной для среднего и провальной — для указательного и большого.

— Вот зараза, нервы перебиты.

Прошло в общей сложности шесть часов с того момента, как им удалось улизнуть из гостиницы и погрузить генетика в арендованный фургон. Они без труда выехали из ворот Петра: внимание швейцарских гвардейцев отвлек сигнал пожарной сигнализации в гостинице. Священник невольно упростил им бегство. Во «Фьюмичино» женщину пересадили в личный самолет раввина. Как и обещал Коэн, дипломатические привилегии позволили им обойти охрану. Похоже, у этого человека связей больше, чем у самого Папы. «Ухабистый» перелет из Рима в Тель-Авив занял менее двух с половиной часов. Как только они приземлились, пересадка во второй фургон завершила последний этап доставки «груза» в Музей Рокфеллера.

Теперь настало время получить заключительную выплату.

Отвращение уступило место любопытству, и Орландо повнимательнее пригляделся к ране.

— Он тебе кость не сломал?

— Не похоже.

— Могло быть и хуже.

— Шутишь, твою мать? Это тебе не бриться и порезаться.

Он нагнулся и подставил свою гротескную руку под струю воды, смывая частички коросты и запекшуюся кровь.

— Как получим бабки, можешь подбросить меня до Хадасса. Пойду к хирургу.

— Нет проблем.

Орландо похлопал напарника по плечу.

Проблема вообще-то была. Большая. Эта рука у Квятковски рабочая — он стрелял с нее. Даже лучшему хирургу в Израиле пришлось бы повозиться, чтобы восстановить двигательный рефлекс указательного пальца. Это означало, что в дальнейшем парень становился абсолютно бесполезным.

— Ты это правильно придумал. После такой работенки для отдыха будет полно времени.

«Полно времени, точно».

Он протянул напарнику свежее полотенце.

Квятковски вздохнул.

— Деньги у жены раввина?

Он посмотрел на Орландо в зеркало.

— У нее.

— Не шекели — евро?

— Ну да.

Молниеносным движением Орландо выхватил свой пистолет и выстрелил в левое ухо Квятковски.

Гигант покачался из стороны в сторону и ударился спиной о стену в том месте, где пуля только что пробила плитку. Кровь и мозговая ткань оставили на стене широкий мазок, когда он съехал по ней на пол.

Убрав в кобуру пистолет, Орландо направился к выходу.

 

 

Орландо быстро шел по коридору к свету, льющемуся из конференц-зала, раскачивая правой рукой с пистолетом, как маятником.

— Миссис Коэн? — позвал он.

Когда Орландо приблизился к комнате, пучок света пересекли тени. Почтенная хасидская женщина в платье до лодыжек словно выплыла из комнаты, скрестив на груди руки.

— Да, входите, прошу вас, — вяло проговорила она.

Мускулы киллера расслабились, когда он миновал ее и переступил порог с пистолетом наготове.

— А где ваш напарник? — спросила Девора, входя за ним следом.

— В больницу поехал.

— Рука?

— Ага, жуть, — кивнул он и твердо сказал: — Я за него.

По каменному выражению лица Орландо она поняла, что больше вопросов задавать не должна.

На лице боевика отразился испуг в тот момент, когда у противоположной стены комнаты он заметил сына раввина, стоящего рядом с серебристым кейсом. Когда Орландо впервые прибыл сюда, изнуренный, похожий на привидение мальчишка сидел скрюченный в каталке. Менее чем час спустя он вышел из комнаты, где держали генетика, и что-то возбужденно понес о своих ногах — о якобы странных ощущениях в них. Затем парень, оттолкнувшись, неловко поднялся с кресла. И не упал: неуверенно, пошатываясь, но стоял, держась одной рукой за стену, другой — за свою каталку. Вид, правда, у него был на удивление здоровый, щеки порозовевшие, и он плакал, как ребенок. Все это было настолько подозрительно, что Орландо мгновенно помчался за раввином. И никак не ожидал такого изумления от Коэна.

От осуждающего взгляда мальчишки Орландо почему-то стало не по себе. Он подошел к кейсу и пробежался пальцами по миниатюрной клавиатуре.

— Можете не волноваться. Ваши кровавые деньги все здесь, — сказала миссис Коэн.

Женщина явно не искала его расположения.

— Код?

Орландо сунул пистолет в кобуру под мышкой, поскольку для открытия кейса ему понадобились обе руки.

Девора назвала ему последовательность цифр.

Орландо набрал их на клавиатуре, и замки внутри кейса щелкнули. Ухмыляясь, он поднял крышку. Улыбку мгновенно смыло с его лица, когда он заглянул внутрь на аккуратные стопки банкнот.

— Шекели? — прорычал он.

— Это достойные деньги, — заверила его жена Коэна.

— Я специально просил в евро, а не в этих еврейских деньгах. Где, по-вашему, я их обменяю в такое время?

— Ну, так утром можно открыть счет, — бесстрастно ответила она.

— Забавляетесь? — прошипел Орландо.

Вытащив пистолет, он поводил им перед побледневшим лицом Джошуа.

— Я тоже могу позабавиться.

В это мгновение деревянная панель, прикрывающая стол спереди, дала трещину с аккуратным круглым отверстием в центре. Одновременно с этим Орландо почувствовал стремительный разлив жуткой боли от живота до груди, будто невидимым копьем прошило его тело.

— Чт… Что?..

Быстрыми толчками из области пупка выплеснулась кровь — прямо на шекели. Поглощенный абсурдностью зрелища, он не заметил, как за его спиной кинулся прочь мальчишка. Он ошеломленно отпрянул от стола и, словно обезумев, принялся беспорядочно палить из пистолета — в стол, в потолок, через плечо, выкрикивая при этом ругательства.

Почти сразу же у него закончилась обойма.

И тогда из-под стола выскочил крупный мужчина с эспаньолкой и всадил три пули ему в грудь.

Орландо рухнул на широкий стол, и на полированную столешницу стала плавно вытекать кровь. Он попытался еще раз выругаться, но слова его утонули в желчи и крови, заклокотавших в горле. Жена раввина подошла и остановилась у стола, скрестив на груди руки и крепко прижав их. Впервые Орландо увидел ее улыбку.

И почувствовал, как плевок Деворы попал ему в глаз за мгновение до того, как провалиться в темноту.

 

 

К тому времени как Амит вновь обулся, спустился вниз и вышел из двери служебного входа с пистолетом в руке, доставочного фургона уже и след простыл. Неудивительно. Странным было то, что безбортового грузовичка тоже не оказалось.

Невероятная, разрозненная история, поведанная ему миссис Коэн, казалась мало похожей на правду. Однако если даже наполовину она была приукрашенной, последствия того, что уготовил раввин Коэн для ковчега и плененной «мессии», казались устрашающими.

Амит сразу же побежал к машине. На ходу он достал мобильный телефон и нажал кнопку вызова. Через три гудка телефон соединился. Как всегда, Енох отнесся к его звонку с вниманием, независимо от времени суток.

— Здорово, — выдавил Амит между тяжелыми вздохами.

— Ты что там, сексом занимаешься? — хохотнул Енох.

При других обстоятельствах Амит рассмеялся бы от души.

— Мне нужна… — Вдох. — Твоя помощь. Это критично.

Услышав его тон, Енох тотчас посерьезнел.

— Говори.

— Секунду, — проговорил Амит, уже подбежав к машине.

Он нырнул внутрь и стал рыться в поисках ключей. Двигатель «фиата» с рыком проснулся к жизни.

— Ты где?

Амит ответил, рывком стартовав и вглядываясь в петляющую дорогу. Он помолчал, переводя дух, и выложил Еноху факты, которые уточнил с женой раввина: похищение американского генетика, нелегальную воздушную транспортировку груза из Египта.

— А куда Коэн направляется?

— На Храмовую гору.

Когда он услышал это от Деворы, у него едва не остановилось сердце.

— Это как-то связано с раскопками в туннеле Западной стены. Не уверен.

— Что в ящике? — не мог не спросить Енох.

— Что-то очень опасное.

Это заставило Еноха мысленно готовиться к худшему, поскольку самые радикальные сионисты считались религиозными экстремистами, даже террористами. «Моссад» не спускал глаз с отдельных личностей, предотвращая возможные угрозы. Однако раввин Коэн каким-то образом оказался вне зоны их внимания.

— Бомба?

Амиту понравилось, что Еноха насторожило его предположение, и он подтвердил.

— Да, а может, что похуже.

Если в ящике и в правду находился ковчег, он не особо исказил истину.

На прямом участке дороги под восточной стеной Храмовой горы он обогнал седан «тойоту», лениво ползущую по Дерех Ха-Офель.

— Я уже почти там, — сообщил Амит. — Тебе надо срочно подъехать сюда. Площадь Западной стены. Будешь на месте — позвони.

— Слушаюсь, командир, — отрапортовал Енох, как в былые дни. — Выдвигаюсь. Дай мне десять минут. А сам сиди тихо за воротами. И прошу: никаких фокусов, пока я не приеду.

По счастью, хоть Енох и подчинялся Тель-Авиву, три дня в неделю он, оставаясь на связи с центром, проводил в своей иерусалимской квартире на Дерех-Бейт-Лехем.

Когда свет фар выхватил нагромождение белых надгробий вдоль восточной стены Храмовой горы, Амит пустил машину на предельной скорости.

Археолога все больше и больше охватывал страх. Ветхий Завет описывал ковчег как «телефон» в небеса, некий аппарат, посредством которого Моисей и Аарон поддерживали связь с Богом в табернакле. Именно ковчег мог вызвать Господа и явить присутствие Божье в виде ослепительного сияния — шекины.[114]Перечень сверхъестественных возможностей ковчега включал в себя способность возноситься и обрушивать вниз на скорпионов и опасных хищников энергетические разряды. Он мог заставлять реки течь вспять и двигать земли. Он мог спонтанно спалить дотла любого, кто прикоснется к нему.

Но больше всего тревожили Амита детальные библейские описания ковчега как античного оружия массового уничтожения, способного направлять Божий гнев на уничтожение армий и истребление городов. Мог ли именно за этим охотиться Коэн? И кто эта женщина, которую Джошуа называл мессией? Что ж, если Коэн твердо в это верил, тогда становилось понятным, что предназначение американки в том, чтобы возвестить начало Судного дня, который восстановит Сион как центр Божьего мира. Перед его глазами упорно вставало видение: из дымящихся обломков разрушенной Храмовой горы поднимается храмовый город.

Жуткая перспектива.

Нет. Безумная.

Здравомыслящий ученый в нем отвергал эту перспективу как невозможную. А внутренний голос уверенно возражал. Вторая книга Пятикнижия, Исход, описывает ковчег Завета как сундук в полтора локтя[115]в высоту и ширину, два с половиной — в длину. И локоть, на который ссылается Бог, по всей вероятности, был тогда отличен от того, который он сообщил Ною для строительства мореходного ковчега. Поскольку Моисей был египтянином, он применил египетский королевский локоть. По современным меркам, габариты ковчега Завета получаются три четверти метра в высоту и ширину и примерно полтора метра в длину.

И конечно, увиденный Амитом ящик, который на тележке вывозил из музея человек Коэна, вполне мог вместить реликвию.

Меньше чем за минуту он пересек аллею Кидрон и приблизился к Мусорным воротам — здесь прибывающие в Старый город автобусы с туристами останавливались и выгружали пассажиров для прохождения досмотра. К несчастью, очень малое расстояние от Музея Рокфеллера и значительная временная фора практически гарантировали, что раввин уже миновал ворота.

Чтобы не привлекать к себе внимание, Амит решил через ворота не ходить. Он свернул влево, где коричневый дорожный знак на английском и идише показывал направление в сторону Города Давида. Здесь Амит и прижал машину к бордюру.

Когда он выбрался из автомобиля, пара палестинцев, горбившихся на табуретках над нардами, принялись кричать на него на арабском, показывая пальцами на машину и довольно неучтивыми жестами веля убрать ее.

Не имея времени спорить с ними, Амит бросил ключ на нарды и сказал:

— Она ваша, дарю.

И направился к воротам.

 

 

Мозг раввина Аарона Коэна работал на пределе. Все складывалось отвратительно, и от его первоначального плана давно не осталось даже подобия. Убийства с самого начала предполагались — как в таком деле без жертвы. Однако очень тревожил тот факт, что киллер, которому был дан приказ убрать Амита Мицраки, об исполнении не доложил. Или археолог все еще жив?

Раввин вновь вернулся мыслями к мусульманину, который пробрался в туннель и умудрился разболтать кому-то с той стороны о том, что увидел под Храмовой горой, — событие, из-за которого пришлось резко ускорить ход операции. Кому он звонил? Какими могут быть последствия? Вариантов слишком много.

Но если и была ковчегу уготована судьба, то сейчас она находилась в руках Господа. После стольких, стольких веков Откровение вновь снисходит на Сион, и великие пророчества, которым дал жизнь две тысячи лет тому назад Иисус, наконец сбудутся.

— Выгружайте, — приказал Коэн своим людям.

Мужчина в синем комбинезоне Комитета древностей и белой каске с опаской посмотрел из-за плеча раввина на шестерых солдат АОИ, стоявших на посту у арки. Те перекуривали, ведя оживленный разговор.

— А как солдаты?

— О них не волнуйтесь, — сказал Коэн. — Эти ничего не поймут. А если вдруг полезут, сделайте все возможное, чтобы не подпустить их.

Обеспокоенный бригадир вопросов больше не задавал и начал выкрикивать команды людям у безбортового грузовика, сдававшего задним ходом под арку Уилсона.

Коэн наблюдал, как один из рабочих бригады подъехал на погрузчике, поднял вилочный захват и завел его под первый поддон. Двигатель подъемника зарычал от напряжения, и рама скрипнула под весом груза. Включился громкий прерывистый гудок — погрузчик, медленно двигаясь задним ходом, описал дугу и, выбрав место, осторожно опустил ношу на землю. Выгрузка второго поддона с камнем прошла по аналогичному сценарию.

Как только автопогрузчик ретировался на место парковки и двигатель его умолк, Коэн сказал бригадиру:

— Распакуйте их и сразу же заносите внутрь, ясно?

— Будет сделано.

— Мне надо приготовиться. Встретимся там.

Подойдя к белому фургону, Коэн открыл переднюю пассажирскую дверь и достал черный складной одежный саквояж и сумку. Затем направился вниз по ступеням к туннелю Западной стены.

 

 

— Виноват, командир, — сказал Енох, трусцой подбегая к Амиту за Мусорными воротами с сигаретой, зажатой в пальцах правой руки.

— Будь мы в Газе, я б заставил тебя писать рапорт алуфу,[116]— ответил с усмешкой Амит. — Но для гражданских пять минут опоздания простительны.

Пожав другу руку, он обнял Еноха.

— Молодец, что пришел, спасибо.

— Раз надо мир спасать — как тут не придешь? — сардонически улыбнулся он.

Образ Еноха, навсегда запечатлевшийся в памяти Амита, — болезненно худенький, застенчивый паренек, — никак не вязался со стоявшим перед ним мужчиной. Став, по меньшей мере, на тридцать фунтов тяжелее (и ни фунта жира!), Енох имел устрашающую внешность. По виду такой мог бы поднять автомобиль из жима лежа. Лицо тоже округлилось и стало более привлекательным, хотя его чуть портили немного костлявый нос и чересчур крупный подбородок.

— Так и не бросил? — Амит показал на сигарету. — Зачем гробишь себя? У тебя ж теперь семья.

Енох вздернул брови, затянулся напоследок, бросил окурок на землю и затоптал.

— Бросишь тут, живя в Иерусалиме и работая на разведку Израиля, — хмыкнул он. — Сигареты — моя самая малая тревога.

— Согласен. Позвонить кому-нибудь заранее не догадался? — спросил Амит, чувствуя, что сейчас последуют извинения.

— Пытался, — ответил он. — Но мне сказали, что район и так под строжайшим контролем. АОИ утроило посты.

Он показал глазами на площадь Западной стены.

— Ты им сказал о заложнице?

— Разумеется. Но охрана говорит… — Он показал на ворота служебного входа слева от стоянки туристических автобусов. — Коэн просто прошел внутрь, и не было никакой женщины, никакого ящика.

«Как не было?» — изумился про себя Амит.

— Так что если не добудем доказательства, то раввина трогать нельзя. Твое слово против его. А я, по идее, не должен даже стоять здесь рядом с тобой, потому что поступила информация о бывшем сотруднике АОИ с пулей в шее, которого только что унесли с тротуара напротив музея Израиля.

Выражение лица Амита сделалось кислым.

— Тому была куча свидетелей, и они утверждают, что подстрелил его крупный детина в рабочем комбинезоне с эспаньолкой. Неплохая маскировка.

Енох слегка ткнул его.

— В итоге имеем: тебя ищут и горят желанием допросить. Это не очень-то помогло мне ускорить дело. Если понимаешь, о чем я. Мог бы вообще-то и предупредить.

Теперь извиняться пришлось Амиту.

— Прости…

— Брось. А вот выстрел был хорош, — добавил он. — Ты попал ему прямо в позвоночник.

— А целился в грудь. Но все равно спасибо.

— Ты и сейчас с оружием?

Амит быстро показал «беретту» Дэвида и сразу же уронил ее в глубокий карман жилета.

Кончик левой брови Еноха изогнулся вверх.

— Сгодится. Вперед!

Он быстро зашагал по дорожке, ведущей к КПП и турникетам, блокировавшим выход с площади.

— Амит, ты уверен на все сто? — спросил Енох.

— А я хоть раз ошибся в Газе?

— Никак нет, сэр, — уверенно ответил Енох.

Он до сих пор удивлялся, отчего Амит бросил карьеру военного. В нем удивительно гармонично сочетались талант настоящего лидера и редкое хитроумие — все это на уровне инстинктов, данных ему Богом, а не годами тренировок. Поговаривали, однако, что его успехи в археологии были еще более впечатляющими.

— Ну что, прямо как в старые добрые времена? — весело спросил Енох.

— Точно. А теперь давай очаруй этих молодцев, чтоб не мешали нам пройти в туннель.

Оба сбавили шаг, когда часовые у главных ворот заметили их и поднялись на ноги.

Енох спокойным движением полез в карман брюк за своим значком «Моссада».

 

 

Шарлотта Хеннеси чувствовала себя так, словно ее похоронили заживо. Едва хватало кислорода в непроглядной темени деревянного ящика, в который ее «упаковали», не говоря уже о затхлом запахе — отчетливом напоминании, что она отчаянно нуждалась в душе. Шарлотта лежала с коленями, подтянутыми к груди, крепко связанными за спиной руками и мощным кляпом, трижды обмотанным вокруг головы. Мышцы вновь стало сводить судорогами. И хотя муки клаустрофобии были ей прежде не знакомы, такая ситуация заставила бы нервничать самого Гуддини, подумала она.

Раввин обещал, что поездка будет недолгой. Похоже, не соврал, поскольку тряский грузовик уже через десять минут остановился. До ее слуха донеслись приглушенные звуки натужно ревущего двигателя, за которыми последовало ощущение движения: сначала — вверх, потом — вниз.

С этого момента звуки стали как будто громче, и со стороны передней стенки ящика раздались удары. Тут вдруг оглушительно треснуло дерево. Шарлотта отдернула в сторону голову, когда на нее посыпались щепки. Передняя стенка ящика отлетела прочь.

Ее окатила волна прохладного воздуха.

Прозрачно звенящие голоса.

Когда она снова подняла взгляд, на фоне яркого света обрисовалась темная фигура — к ней потянулись руки, ухватили за связанные лодыжки и потянули наружу.

 

 

Енох из последних сил сохранял терпение в разговоре с двумя новобранцами, офицерами полиции ночной смены КПП. Они еще раз подтвердили то, что ранее сообщали на запрос по телефону: не видели они ни похищенной женщины, ни тем более деревянного контейнера.

— Вы проверяли весь грузовой транспорт?

— Тщательнейшим образом, — подтвердил тот, что повыше. — Этот пришел пустым.

Он показал костлявым пальцем за турникеты, где стоял фургон.

— Были только водитель и раввин на пассажирском сиденье. Ничего подозрительного. Если не верите мне, давайте сходим, заглянем внутрь.

Амит не особо прислушивался к их разговору — его взгляд привлек яркий свет под аркой с северной стороны площади. Отсюда ему были видны только спокойно стоящие там солдаты. Что за чертовщина творилась внутри?

— А грузовик?

Часовой закатил глаза и фыркнул раздраженно.

— Да грузовик этот за последний месяц шастал туда-сюда раз двадцать.

— Но вы проверяли его? — не отставал Енох.

— В кабине был только водитель. Всегда.

— А груз?

У Еноха вдруг сжалось сердце, и жилы на шее заметно напряглись.

Охранники виновато переглянулись.

— Не проверяли?

— Камни? — Длинный пожал плечами. — Чего их проверять-то?

Терпение Еноха лопнуло.

— Пошел вон отсюда! — рявкнул он и устремился прочь. — Амит, идем.

Металлодетектор вякнул дважды, когда Енох, а за ним Амит проходили через него.

— Стойте! — запротестовал длинный, рванувшись за ними следом и размахивая пистолетом. — Проносить оружие запрещено!

Кипя от ярости, Енох развернулся и резанул охранника взглядом.

— А, вы вдруг вспомнили о своих обязанностях?

Длинный направил на него пистолет:

— Я серьезно.

— Да неужели? — усмехнулся Енох.

Качая головой, он оттолкнул пистолет в сторону.

— Не испытывай мое терпение. Тебе прекрасно известно, агентам «Моссада» запрещено сдавать оружие.

— Но…

— Позвони своему командиру, если у тебя есть претензии. Я при исполнении.

С этими словами Енох зашагал через площадь, и Амит, не отставая, за ним.

 

 

— У вас здесь все в порядке? — спросила женщина-охранник в форме солдата АОИ с перекинутой через округлое правое плечо винтовкой.

Услышав донесшийся из подвалов треск дерева, группа часовых послала ее разобраться, в чем дело.

— В порядке, — ответил бригадир. — В полном порядке!

Краешком глаза он видел людей, ведущих генетика вниз по ступеням к туннелю.

— А что был за шум? — спросила она.

— Шум?

Она, может, была новичком, но не идиоткой. Этот парень валял дурака.

— Да. Похожий на треск дерева.

— Я не знаю, о чем…

— Погодите, — остановила его женщина, подняв ладонь.

Она обошла грузовик сзади, и ее любопытный взгляд упал на кучку щепок около двух поддонов.

— Что здесь происходит? — спросила она, подходя ближе.

Бригадир быстро глянул на других солдат, оставшихся беспечно болтать у входа, и побрел к женщине.

В замешательстве сощурив глаза, она изучала пустоты в центре каждого поддона. Обложенные со всех сторон кладкой камней, деревянные контейнеры были пусты. Оторванные разбитые передние стенки каждого ящика валялись на земле. Зачем было прятать за каменной кладкой деревянные контейнеры? Разве что…

— Мне нужна помощь! — крикнула она оставшейся у входа охране.

Глаза бригадира побелели. В панике он схватил лопату, прислоненную к переднему бамперу грузовика.

Срывая с плеча винтовку, девушка развернулась лицом к бригадиру. Едва ее палец успел лечь на курок, как она услышала жуткий звон и ощутила страшную боль, разорвавшую ее череп и будто бы залившую ослепительно белым светом все перед глазами. Тело ее обмякло и упало на землю, и лишь в этот момент палец нажал на курок. Случайный выстрел оглушительно грохнул под сводами подвалов.

Бригадир в ужасе отбросил лопату и кинулся к туннелю.

 

 

На полпути через площадь Амит и Енох услышали гулкий звук выстрела, эхо которого прилетело со стороны ярко освещенного свода арки, примыкавшей к Западной стене. Солдаты у входа среагировали мгновенно: стянув с плеч автоматы, рассредоточились и заняли укрытия.

— Черт, — рыкнул Енох. — Пойду проверю. Останься пока здесь.

Прежде чем Амит успел возразить, младший по званию уже бежал к арке.

Охранники с КПП вдруг принялись что-то яростно кричать. Амит оглянулся: они отчаянно спорили, что предпринять. Затем длинный взял в руки трубку телефона.

В окнах жилых домов, выходящих на площадь, стали зажигать свет.

Амит вновь перевел взгляд на солдат, силясь понять, что задумал Коэн. Зачем было привозить американку и ковчег в туннель Западной стены? Реконструкция, проводившаяся там после первого толчка землетрясения, вынудила закрыть выход на виа Долороса. Туннель оканчивался тупиком. Бессмысленно. Хотя…

Амит поднял взгляд на Стену Плача. Отойдя назад пару шагов, он увидел вершину освещенного «Купола скалы». Будто прикованный к месту этим зрелищем, он стоял неподвижно несколько секунд, обдумывая почти нереальный вариант.

Да может ли быть такое?

Когда на площадь стремительно хлынули подкрепления АОИ, Амиту пришлось ретироваться, пока кто-либо не начал задавать ему вопросы. Теперь туннель официально значился в осаде, и делать ему там было нечего. К тому же, в отличие от солдат, Амит представлял собой намного более крупную мишень, да еще без бронежилета.

Он спокойным шагом отправился назад, к металлодетекторам. Но, немного не доходя, перепрыгнул через деревянное ограждение стройки и приземлился на временный пешеходный мостик, идущий поверх стальных колонн, обшитых фанерой и укрытых гофрированным листовым железом.

С мостков открывался вид на раскинувшиеся внизу раскопки юго-западного угла Храмовой горы. Археологи здесь достигли пластов периода, предшествовавшего строительству ступеней и акведуков Оттоманской империи: обнажились монументальные сооружения восьмого столетия до новой эры: колонны, ступени и стены так называемого дома Ада Карми. И пока Амит шел по мостику, он невольно размышлял о том, что раскоп серьезно пострадал во время перестрелки, имевшей место здесь в июне. Тогда злоумышленники, похитившие оссуарий из-под Храмовой горы, открыли огонь по израильским солдатам. В результате минометного обстрела обвалились стены и каменная кладка времен железного века.

Осторожно поднимаясь по изогнутым мосткам, он посмотрел в сторону арки, в которую стекались военные, а сразу же за ними двигался Енох.

— Возьми их, солдат, — проговорил Амит.

Верх подъема мостков был у Навозных ворот, высоко на Западной стене. В обычных условиях они служили главным проходом для туристов к эспланаде Храмовой горы. Однако ВАКФ с момента начала реставрационных работ в туннеле держал ворота закрытыми.

На новенькой, свежевыкрашенной железной двери красовался новомодный цифровой замок. Амит был полностью готов к тому, чтобы еще раз проявить сноровку в деле вскрытия замков. Но все же решил для начала проверить саму дверь. И к его удивлению, она оказалась незапертой.

«Открыто?»

Он скользнул внутрь и плотно прикрыл за собой дверь.

 

 

Сердце Шарлотты бешено колотилось. Выстрел вынудил головорезов Коэна поторапливаться, и они больно тянули ее за руки через просторный подземный зал, забитый строительными лесами. У основания одной из массивных колонн трое мужчин разбирали груду камней, пытаясь добраться до чего-то скрытого под ней. Другие восемь стояли рядом и наблюдали. Секунду спустя краешком глаза она успела заметить, что там был спрятан целый арсенал: один из людей стал вынимать оттуда автоматы и другое грозного вида оружие.

Ее провели через открытую защитную дверь, затем — вдоль кладки огромных камней фундамента.

Взмокший от пота бригадир догнал группу и затрещал на идише, рассказывая о случившемся с ним. Он предупредил всех, что сюда большими силами быстро направляются солдаты.

Проход за дверью был узок: массивные прямоугольные блоки справа, современные бетонные плиты слева. Ее явно завели глубоко под землю. Но Шарлотта по-прежнему была совершенно дезориентирована. Куда, черт возьми, они тащат ее?

Впереди показались каменные ступени. Люди Коэна все заметнее нервничали, и она едва не падала, когда ее подталкивали вперед.

Слева проход сделался вдруг заметно шире. Здесь группа встретилась с семью бородатыми мужчинами, одетыми в белые мантии и головные уборы. Напротив них стояло полдюжины других, одетых в синие спортивные костюмы, каждый был вооружен автоматом.

Словно этого было мало, картину довершал стоявший с ними Коэн, одетый как заклинатель змей. Увидев его, Шарлотта замерла на месте. Его длинная небесно-голубая мантия блестела золотой нитью, вплетенной в ткань, и с кромки свисали кисти. Вокруг талии шел малиново-красный покров, напоминавший нарядный фартук. А красочный головной убор скреплял золотой налобный амулет с надписью на идише. Ансамбль дополнял золотой хошен[117]из двенадцати прямоугольников, сверкающих драгоценными камнями: топазами, изумрудами, сапфирами и аметистами, и на каждом прямоугольнике были иудейские письмена.

В центре всего этого сборища помещалась укутанная покрывалом привезенная из Египта реликвия, только на этот раз к ней были приделаны два длинных деревянных шеста для переноски, и укрыта она была звериными шкурами.

— Выньте кляп, — велел Коэн.

Один из его подручных содрал широкий скотч, вырвав у Шарлотты клок волос.

Какое-то мгновение Коэн смотрел на ее натуральные, безупречные рыжие кудри.

— Теперь можете кричать, здесь никто не услышит, — сказал он. — Только я посоветовал бы вам не тратить сил понапрасну.

Она окинула взглядом облачение раввина.

— Где мы?

— В Иерусалиме, под Храмовой горой, — спокойно ответил раввин.

«Иерусалим?»

— Да что здесь происхо…

Его рука взметнулась вверх.

— Всему свое время.

При условии того, что творилось снаружи, подумала Шарлотта, он казался удивительно спокойным, как и все те, кто собрались вокруг него. Что прятал в рукаве Коэн? Не мог же он рассчитывать отсидеться здесь. Или ему жить надоело?

Коэн развел в стороны руки, дав сигнал людям в комбинезонах, стоявшим шеренгой вдоль стены фундамента, расступиться.

То, что поначалу Шарлотта не разглядела за их спинами, оказалось зияющей черной брешью, пробитой в толстом слое цемента и камня, замуровывавших высокую арку. Она смотрела, как от группы в комбинезонах отделились четверо, заняли по одному позицию у угла ящика. Как по команде они опустили руки вниз, и каждый взялся за конец ближайшей жерди. Они бережно подняли груз с пола, будто несли гроб на похоронах.

— Вам, Шарлотта, — обратился к ней раввин, — предстоит участвовать в ритуале, который не проводился почти две с половиной тысячи лет.

Раввин подозвал одного из стоявших сзади священников, и тот поспешно подал золотую чашу с длиной ручкой. Шарлотта смотрела, как раввин принял от него сосуд, прикрыл глаза и проговорил нараспев молитву над ней. Затем опустил в чашу палец и, подойдя к черному провалу в стене, стряхнул каплю красной жидкости над порогом арки.

«Это кровь, что ли?»

Так он проделал еще шесть раз, не переставая напевать молитву.

— Святая кровь освящает врата, — пояснил Коэн Шарлотте.

Ее глаза округлились, как только она поняла, что это ее кровь используется для ритуала.

Вернув сосуд служителю, раввин направился в темный провал. Сделав два шага, он остановился и склонился к самой земле. Послышался металлический щелчок, тут же белым светом смыло темноту в просторном коридоре, проложенном через самое сердце Храмовой горы.

 

 

Меряя шагами просторную внутреннюю галерею «Купола скалы», хранитель бросал взгляды на угловатый выступ самой скалы, Сахру.[118]В процессе подготовки к тому, что должно было произойти, он молился семидесяти тысячам ангелов, неусыпно охраняющих это место, взывая к их силе и умоляя дать ему знать, если Аллаху придутся не по нраву его намерения.

Хотя молодой Али вошел в потайной туннель, чтобы никогда не вернуться — «да пребудет он в вечном покое», — ему все же удалось убедить Талиба в подозрениях о том, что под Харамом вершатся нехорошие дела. Он удивился, когда Али доложил, насколько был амбициозен план.

Когда хранитель неспешно шел мимо балюстрады вдоль южного бока скалы, он с благоговением помедлил у широкой расщелины, дававшей начало Колодцу душ. По исламской легенде, в том самом месте, с которого Мухаммед вознесся к небесам, каменный утес откололся от скалы и тоже начал подниматься в небо, и тогда архангел Джабраил придержал священную скалу. В память об этом событии остался на камне и отпечаток руки ангела.

«О, всемилостивейший, милосердный и вездесущий Правитель Судного дня. Дай мне наставления, укажи мне истинный путь».

Он пошел по кругу обратно к двери южного входа, у которой его дожидались двое палестинцев, вооруженных «узи».

— Нечистый грядет. Даджал[119]уже среди нас. Он близко, братья, — обратился к ним хранитель. — Совсем близко.

— Закрыть двери? — спросил его один из них.

Галиб покачал головой:

— Нет, оставьте открытыми.

И с этими словами вышел.

 

 

Пять солдат быстро выдвинулись вперед и заняли позиции рядом с неразгруженным грузовиком, припаркованным у ступеней, троянским конем, прошедшим сквозь кордоны самого тщательно охраняемого города в мире. Еще четверо солдат залегли за грудами камней, один присел за погрузчиком, другой использовал как укрытие передвижную бетономешалку. Енох занял пост позади них; солдаты, похоже, раздумывали, что предпринять дальше. Все внимание было сосредоточено на ступенях — именно оттуда стрелявший отступил в туннель Западной стены.

— Ну же! — буркнул Енох, теряя терпение.

Плохо, если снова поднимется стрельба: средств защиты на нем не было. Что ж, придется оставить тяжелую работу для первой линии наступающих. А дабы его случайно не приняли за противника, он позаботился, чтобы хорошо видна была его голубая нарукавная повязка «Моссада» с логотипом агентства вписанной в круг меноры. На мгновение он задумался, как бы отреагировал Амит, увидев, что на площадь в срочном порядке перебросили подкрепления АОИ.

Еще шесть солдат развернулись веером вокруг Еноха с винтовками наготове.

Один из них припал на колено рядом с ним — женщина с погонами капитана. Она была молода и хороша собой. На мгновение Енох опешил: за время его службы в АОИ женщинам поручались только самые легкие задания. Первая женщина-пилот ВВС АОИ получила свой самолет лишь в 2001 году.

— Что здесь происходит? — спросила капитан, напряженно вглядываясь вперед.

— Раввин Коэн только что провез внутрь неизвестный груз, предположительно оружие большой разрушительной силы или бомбу. Он также захватил в заложники гражданку США.

Сообщение, похоже, никак не взволновало ее.

— Как выглядит заложница?

Амит не распространялся на эту тему.

— Не в курсе, но, думаю, надо ориентироваться на единственную женщину в повседневной гражданской одежде.

— Предположительная численность противника?

«Кто б знал», — подумал он и пожал плечами.

— Человек десять — двенадцать. Будьте готовы к худшему. Они уже подстрелили одного из ваших офицеров. Так что, полагаю, все они вооружены.

Наверняка, следом подумал Енох, грузовичком также пользовались для контрабанды оружия.

— Ясно.

На площадь вылетел военный джип и резко затормозил прямо напротив входа. Еще несколько солдат высыпались из машины и, откинув бортик, выбросили с кормы выдвижную рампу. Один из солдат достал пульт управления, и привезенный аппарат самостоятельно сполз из машины по рампе на землю.

— Пустите его первым! — крикнула им капитан.

Енох смотрел, как робот на гусеничном ходу соскочил с рампы. Он напоминал миниатюрный танк или луноход. Штуковина быстро прошелестела мимо него, приблизившись на кратчайшее расстояние от спуска в туннель, оператор держался на безопасном удалении: изображение с камеры «лунохода» поступало на ЖК-дисплей пульта дистанционного управления.

— Сейчас всех выкурим, — заверила капитан Еноха.

Робот в этот момент останавливался у верхней ступени. Две его «руки» для разминирования были сложены по бокам, третья же оборудованная камерой, выдвинута вперед.

— Пока ничего, — доложил оператор.

— Не высовывайтесь, — велела Еноху капитан.

Она резко поднялась и махнула оператору следовать за ней.

Енох остался наблюдать, как они быстро переместились вперед занять позиции позади робота.

Через тридцать секунд, когда робот заковылял вниз по ступеням и не обнаружил внизу никакой активности, капитан дала команду первой линии солдат следовать в туннель.

Менее чем через тридцать секунд после этого Енох услышал обмен выстрелами, и он был яростным.

Двое солдат остались позади, а остальные кинулись в туннель.

— Дьявол, — ругнулся Енох.

Если раввин собирался заложить бомбу под Храмовой горой, нельзя было терять ни секунды.

 

 

Стены широкого коридора вздымались высоко вверх и закруглялись, формируя арочный свод, который уходил вдаль и сужался в перспективе по идеальной траектории. Пол под ногами был тщательно очищен и выметен, и широкие камни, которыми он был вымощен, стали идеально гладкими от времени: подошвы, как на паркете, повизгивали на них. Здесь отчетливо ощущался запах — приятный аромат минералов и земли. Тщетно пыталась Шарлотта украдкой разглядеть хоть что-то в дальнем конце коридора: вид заслоняли спины шедших впереди вооруженных людей в синем. А сзади четверо в мантиях с трудом несли на плечах реликвию. Остальные ряженые замыкали процессию.

— Прекрасно отреставрировали, не находите? — с гордостью поинтересовался Коэн.

Он рассказал, что в первом веке здесь пролегал основной путь для посетителей из восточных ворот, направляющихся к торговым рядам, что тянулись вдоль Западной стены Храмовой горы; по нему могли свободно следовать и пешеходы, и наездники, и повозки. Проект туннеля принадлежал царю Ироду, о чем свидетельствуют высеченные в коренной породе фаски, напоминающие по форме каменные блоки наружных стен горы. Для предотвращения внезапных скрытых атак врагов проход был замурован римлянами в 70 году нашей эры, сразу же после того, как они разрушили Второй храм.

Во время расчистки туннеля, продолжил раввин свой рассказ, рабочие находили римские монеты и отходы, перемешанные с грунтом, все датируется приблизительно 70 годом нашей эры. А самыми замечательными находками следует считать извлеченные из первоначальных храмовых строений осколки камней с древнегреческими и древнееврейскими письменами, цитатами из Торы, а также красивые каменные колонны, очевидно поддерживавшие открытые галереи, и блоки фундамента, украшенные орнаментом из розеток и херувимов. Коэн признался Шарлотте, что забрал самый красивый камень и поместил его в витрине своего музея в еврейском квартале.

— Как видите, Шарлотта, Второй храм определенно существовал, и мы нашли все доказательства, чтобы сделать это утверждение обоснованным. Мусульмане веками опасались этого. Именно по этой причине они так отчаянно противились любым раскопкам под Храмовой горой.

«И, слава богу, — подумал он, — поскольку оссуарий Иисуса (из стратегических соображений погребенный ессеями тут, прямо за священными пределами храма) так долго оставался здесь в безопасности».

— И, тем не менее, хотя все это очень впечатляет, — он описал руками широкие круги над головой, имея в виду весь комплекс Храмовой горы, — оно не имеет ничего общего с Божьим замыслом. Царь Ирод строил Второй храм в угоду тщеславию и гордыне. В глазах Господа это было насмешкой. И разрушение его не следует оплакивать.

Шарлотта оставалась безмолвной, все еще силясь понять происходящее. Ясно ей было одно: Коэн — безумец, и в то же время было в нем нечто заслуживающее уважения.

Так и шли они, пока не приблизились к тупику, — здесь мощная стена перекрывала восточный выход туннеля.

— Видите, что сотворили калифы? — воскликнул раввин, указывая на каменную кладку. — Они замуровали и эти ворота. А с той стороны навалили кучу земли и сгребли ее к восточной стене горы. А позже принялись вдоль нее хоронить своих умерших. С той стороны, — он махнул рукой на стену, — тысячи надгробий.

Коэн поведал Шарлотте, что по той же самой причине мусульмане заложили кирпичом еще один проход с двойной аркой — он и поныне виден на восточной стене, прямо над могилами. Евреи называют его Золотыми воротами.

— А вы знаете, зачем они замуровали восточные ворота, Шарлотта?

— Просветите, пожалуйста, — с сарказмом откликнулась она.

— Иудейский мессия, которому суждено отвоевать гору Сион, согласно пророчеству должен возвратиться через восточные врата, как это сделал Иисус. Вот мусульмане и замуровали их. А когда они узнали, что в случае, если избранный войдет в контакт с мертвыми, он осквернит себя и таким образом подпадет под Божий запрет пересекать пределы храма, — они устроили там кладбище.

— Можно предположить, — продолжал Коэн, — что мусульмане боялись разорения своих священных усыпальниц, потому что возвращение мессии возвестит о начале создания Третьего храма и мессианской эры.

Тут он криво улыбнулся.

— Однако они упустили тот факт, что вот эти восточные ворота, — он показал на выложенный до потолка кирпичом тупик, — вовсе не те самые, на которые ссылается Иезекииль. Иезекииль говорит о входных воротах через храмовые стены на вершине Храмовой горы, в самом ее центре… Там, где стоит сейчас «Купол скалы».

В этот момент внимание раввина привлек отдаленный треск автоматных очередей.

«Господи, только бы успели…» — страстно подумала Шарлотта.

Коэн заметил ее реакцию и нахмурился.

— Пошевеливайтесь! — скомандовал он сопровождающим.

Раввин переключил внимание на открывшуюся в стене слева арку и широкие ступени поднимающейся лестницы. На самом верху работали его люди — убирали деревянные балки, на которых держалась каменная кладка пола над головой.

 

 

Амит скользнул мимо большого круглого фонтана для омовений перед мечетью Аль-Аксы. Площадь на южной оконечности Храмовой горы была пуста. Это показалось ему странным.

Полная луна маячила над Иерусалимом; неподвижный воздух благоухал ароматами ночи.

Он вышел на широкую мощеную дорожку, бегущую меж стройных кипарисов, высаженных по периметру приподнятой платформы основания «Купола скалы». И тотчас пригнулся, ища укрытия: прямо на него шагал высокий араб.

Амит успел отступить в тень платформы. Араб торопливо миновал многоарочный канатир, сбежал вниз по ступеням, свернул за угол и направился по дорожке к мечети Аль-Аксы. Зайдя за фонтан, он немного помедлил, и Амит попытался припомнить, правильно ли он закрыл ворота. Затем археолог понял, что араб просто прислушивался к крикам и выстрелам, доносящимся со стороны площади Западной стены. Было не похоже, что услышанное удивило парня. Постояв еще несколько секунд, араб преспокойно направился к мечети и скрылся внутри.

Странно.

И в этот момент внимание Амита привлекло нечто особенное.

Сразу же за оливковыми деревьями на восточной стороне платформы прямо на его глазах массивные камни мостовой вдруг заскрежетали и задвигались.

— Бог ты мой, что за…

Он подошел ближе.

И тут четыре камня мостовой провалились вниз и исчезли в широкой дыре.

 

 

Енох бросился к припаркованному на площади джипу и вытянул из него кевларовый жилет — один из солдат сообщил ему, что есть запасной. Он надеялся встретить Амита, но того нигде не было видно. И куда командир подевался?

Енох быстро вернулся назад и пробежал мимо грузовика. Там он краешком глаза заметил два деревянных контейнера, обложенных камнем, — те самые, что прятал Коэн от досмотра на КПП. Без сомнения, заложницу держали в одном из них. Второй же был достаточно большим, чтобы вместить что угодно: от чувства обреченности у него сжалось сердце. Атака на Храмовую гору может легко спровоцировать начало третьей мировой войны.

Не теряя больше ни секунды, Енох натянул жилет, застегнулся и начал первый этап пути по туннелю Западной стены — вошел в большой зал для посетителей. Стоя у самой стены с «иерихоном», направленным прямо перед собой, он просканировал территорию — или хотя бы ту ее часть, что просматривалась отсюда. Пять солдат уже выбыли из строя: двое от смертельных ранений в голову, еще трое распростерлись на земле с тяжелыми ранениями в конечности. Впереди двум солдатам удалось взорвать железную защитную дверь, что блокировала проход в туннель, тянувшийся от зала на север.

Сам же зал превратился в подобие закрытого тира — оглушающе гремели выстрелы, во всех направлениях летели пули, в ноздри бил густой запах пороха.

Пригнувшись и стараясь не высовывать из-за угла стены голову, Енох видел, что люди Коэна заняли выгодные позиции по всему периметру зала, за штабелями камней. Десять израильтян прижали их к земле огнем и сокращали периметр. Скорее всего, если солдаты не смогут выбить боевиков, они не станут здесь, под землей, применять взрывчатку и постараются выкурить их газом. Но бандиты Коэна не унимались, и боезапас их казался неистощимым.

Раввина нигде видно не было. Скорее всего, он углубился дальше в туннель.

Тут стрелять стали по Еноху, и ему пришлось залечь за широким инструментальным шкафом. Однако пули прилетели не из зала — стрелял кто-то из второго эшелона наступавших, только что появившихся из-за взорванной защитной двери.

Первый попытавшийся проскочить через дверь солдат уже лежал в луже крови, со сбитым с головы шлемом. Второй получил несколько пуль в защищенную жилетом грудь, но смог отползти назад и укрыться.

Туннель находился прямо перед Енохом, и он разглядел человека в синем комбинезоне — тот пробирался в глубь туннеля, а затем вверх по невидимым отсюда ступеням. Бросаться ему вслед по узкому проходу было крайне рискованно… даже глупо. Но именно это и надо было сделать. Не откладывая.

По счастью, парень, получивший сильнейшие ушибы груди, уже привлек внимание трех солдат. Он показывал на открытую дверь.

Эти трое незаметно отступили из зала и один за другим скрылись в туннеле.

Очередь веером прошлась по массивным глыбам фундамента. И шансы Еноха поймать пару пуль в голову возросли.

И тут его осенило.

 

Енох проверил, двигается ли инструментальный шкаф на колесиках: подтолкнул его на несколько сантиметров. Колеса были крепкие, обода гладкие — проблемой был неровный каменный пол.

Более подходящего момента можно и не дождаться, подумал Енох.

Сунув пистолет в кобуру, он чуть приоткрыл средний ящик шкафа настолько, чтобы можно было ухватиться левой рукой за его край. Так, укрываясь за шкафом, толкая его перед собой и передвигаясь за ним гусиным шагом, Енох появился в зале.

Первые пули пробили обшивку — в верхнем ящике брякнули какие-то инструменты.

Катить шкаф оказалось испытанием куда более серьезным, чем он ожидал: эта штука была тяжелой и неповоротливой, ерзала из стороны в сторону, а инструменты внутри так грохотали, что заглушали выстрелы.

Еще несколько попаданий все же опрокинули на Амита шкаф, и тот придавил его к холодному каменному основанию горы. Следом прямо над головой прошла очередь — настолько близко, что взъерошила волосы.

Енох выругался и посмотрел на защитную дверь. До нее осталось всего метра три.

Отжав от себя шкаф, он вновь принялся толкать импровизированный щит, загрохотавший еще сильнее прежнего. Добравшись наконец до двери, он оставил свой «танк».

Енох вновь вытащил из кобуры «иерихон» и кинулся в туннель.

Но ему сразу же пришлось притормозить: он увидел, что на верхних ступенях, по которым убегали трое боевиков в синих комбинезонах, солдаты АОИ вновь увязли в перестрелке. А смутило его то, что стреляли они через большой пролом в основании горы.

— Блин, — буркнул Енох и стал осторожно продвигаться вперед.

А тут произошло нечто ужасное, что лишило израильтян всякой надежды выбраться отсюда.

Енох едва успел сообразить, как это случилось.

Все началось с того момента, когда солдаты с криками бросились прочь от пролома. А через мгновение оттуда с шипением вылетел реактивный снаряд. Когда он влепился в противоположную стену, показалось, будто сверху обрушился весь туннель.

Пульсирующая взрывная волна оторвала Еноха от земли, ударила его тело о стену с устрашающей силой и перебросила через вторую низкую стену. Он ощутил, что проваливается в темноту, и сознание покинуло его.

 

 

Первыми из пролома выбрались боевики — разведать обстановку.

За ними показался Коэн, с удовольствием отметив, что на эспланаде ни души. Беспорядки в туннеле Западной стены очень удачно отвлекли внимание от «Купола скалы». Здесь не было видно ни единого солдата или полицейского.

Лестничный колодец, из которого они выбрались, располагался приблизительно на полпути вдоль восточной половины эспланады. В первом веке здесь проходила внешняя граница так называемого двора для язычников — зоны общественного пользования за пределами стен самого освященного храмового комплекса.

Раввин попытался представить романские галереи царя Ирода, тянущиеся вдоль внешней стены: наверное, это здесь во время праздника еврейской Пасхи Иисус бросил упрек менялам в богохульстве и жажде наживы. А когда праздник миновал, язычники вновь понаставили в храме своих идолов и возобновили святотатственные подношения на священный алтарь Господа.

«О, как же кощунственно храмовые священники торговали самой благословенной святыней Господа!»

Было немного удивительным то, что Бог навлек на Иерусалим разрушение в 70 году нашей эры. Иисус попытался предупредить народ о Божьем гневе, о надвигающейся неминуемой каре, которая обрушится на них, если они продолжат нарушать Завет. Но, как было с Исайей, Амосом, Иеремией, Иезекиилем и другими пророками, пришедшими до него, израильтяне предпочли не слушать Иисуса. Как беспощадный мститель, римский бич обрушился на «змей, порождений ехидны и вертеп разбойников».[120]

Как Бог поступил с вавилонскими изгнанниками, которым пророки предсказывали возвращение в эти земли, так же милостиво Он собрал племена еще раз в 1948 году. Нынче, однако, Божье слово народу не потребовалось. Израильтяне избрали беспомощное, мирское правительство и склонили голову перед западной культурой. Что еще хуже: им по-прежнему не удается вернуть себе Храмовую гору, самую благословенную Богом землю. Во время Шестидневной войны в 1967 году израильская армия имела потрясающую возможность изгнать мусульман, но израильтяне ею не воспользовались.

— Будьте предельно осторожны.

Раввин напряженно смотрел, как священнослужители поднимали ковчег по ступеням, двое задних приподняли жерди над плечами, чтобы компенсировать острый угол. Крайне важно было держать ношу горизонтально, чтобы не потревожить ее священное содержимое.

Коэн переключил внимание на «Купол скалы». За прошедшие три тысячелетия, с той поры, когда царь Давид сделал Иерусалим израильской столицей, евреев постигло столько бедствий, они пережили даже изгнание с этих священных земель. Когда заветы Господа были преданы забвению, Его наказание было безжалостным. Но как только люди стали следовать Его законам, Его благословение оказалось беспредельным.

Несмотря на то, что храм был разрушен дважды, его третье воплощение будет стоять до скончания веков.

Десятилетиями Коэн мечтал об этом моменте. А его предки ждали тысячу лет. Столько приготовлений. Столько жертв…

И вот мечта так близка.

Благополучно выйдя наружу, священники встали рядом с Коэном, не опуская ковчег. Несколько секунд спустя из ямы вытащили Шарлотту.

Крепко сжав ладони вместе, Коэн склонил голову и приступил к молитве. На том месте, где прежде располагались истинные восточные врата внутреннего двора храма, он брызнул еще немного крови из чаши.

Затем раввин медленно направился к ступеням, поднимающимся к платформе храма; процессия последовала за ним. Как только все вновь собрались перед храмом, семь священников выступили вперед. У каждого на боку была синяя атласная сумка.

Раввин довольно долго неотрывно глядел на «Купол скалы», словно зачарованный его арабскими изразцами и облитым золотом куполом. Вплоть до сегодняшнего дня ему приходилось смотреть на здание лишь издали. И сейчас, стоя у подножия храма, Коэн чувствовал, что ему становится страшно. Но ведь и Иисуса Навина когда-то напугал Иерихон.

Коэн сделал знак семерым. Действуя синхронно, каждый достал из своей сумки шофар и поднес крученый бараний рог к губам. Гортанный рев разорвал ночной воздух.

Раввин махнул двум боевикам следовать к выходящей на юг двойной двери храма.

Священники подняли ковчег, готовясь к торжественному входу.

И тут случилось непредвиденное.

В тот момент, когда его люди потянули на себя створки дверей, открывая доступ в темное нутро храма, они тут же пали под градом пуль.

— Спасайте ковчег! — заорал Коэн.

Он махнул священникам отходить и укрыться под мощной мраморной стеной мечети.

— Уводите ее, быстро! — крикнул он державшим Шарлотту.

Пока все искали укрытия, шесть выживших боевиков раввина ворвались в храм.

 

 

По двум ощущениям догадался Енох, что его не убило взрывом: дикая боль в левом плече и обжигающее прикосновение холодной воды, в которую он погрузился по грудь.

Высоко над головой свод туннеля отсвечивал оранжевым через плотную завесу пыли. С четырех сторон отвесные стены из каменных блоков складывались в широченный прямоугольный бассейн.

Древнее водохранилище.

Енох огляделся и не обнаружил ни дверей, ни ступеней, ни трапов. Он постучал пальцами по ближайшей стене — она была невероятно скользкой. До выходящей в туннель бреши — добрых пять футов в высоту. Выбраться из этой дыры шансов не было.

В ледяной воде застучали зубы, и тело начала бить дрожь.

— Эй! — крикнул он, сложив ладони рупором. — Я здесь, внизу!

Больше минуты он повторял свой «SOS».

Не откликнулся никто.

У Еноха появился прекрасный шанс околеть от холода прежде, чем солдаты услышат крики и вытащат его.

А над головой, будто дразня его, мерцало огненное зарево.

Что-то ткнулось Еноху в ногу, и он от неожиданности вздрогнул. Когда поглядел вниз, от отвращения у него перехватило дух, и он тотчас отпрянул назад.

Жуткого вида труп плавал лицом вверх. Хотя лица как такового не осталось — оно было съедено до мяса; один глаз закрыт и распух, а второй, выдранный из раздутых мясистых век, пялился на него мутным зеленым зрачком. Даже губы были зверски содраны так, что казалось, будто мертвец скалится остатками зубов.

Енох поднял ногу и оттолкнул от себя труп — тот поплыл к противоположной стене водоема, слегка покачиваясь и оставляя за собой на поверхности легкую рябь.

«Вот дрянь-то…»

Оранжевые отсветы играли на воде. Но взгляд Еноха привлекла игра света иного рода: прямо под тем местом, где он провалился из туннеля, сразу под поверхностью кристально чистой воды колыхался едва заметный контур на стене.

Отгребаясь руками, он побрел к этому месту, погрузил руки под воду и чуть надавил на стену. Камни провалились под его окоченевшими, почти потерявшими чувствительность пальцами. Перед ним было отверстие, и довольно широкое.

Проход? Канал? Возможно. Тогда откуда свет? Взрыв пробил дыру на такую глубину?

Нет, не так. Ведь свет был не оранжевым, скорее, было похоже, как если бы кто-то подсвечивал из глубины теплым желтоватым лучом фонарика.

Итак, следующий вопрос: насколько далек был источник того света?

С каждой секундой дрожь становилась сильнее. Сверху по-прежнему не доносилось ни звука.

Енох еще несколько раз позвал на помощь — бесполезно. И пришел к отчаянному выводу: подводный канал — его единственная надежда.

Добрых полминуты ему понадобилось, чтобы набраться решимости и окунуться в воду. Но именно это он и сделал.

Вода словно иглами впилась ему в глаза, когда он открыл их: канал высотой, наверное, в метр и такой же в ширину тянулся прямо метров восемь, затем слегка поворачивал в том месте, где свет был наиболее ярок. Поскольку древние вручную создавали такие сооружения, следовательно, человек должен тут проскочить. Но что его ждало за поворотом?

Енох резко поднялся из воды — собственное тело показалось ему окаменевшим от холода.

«Будь что будет…»

Он стянул кроссовки и носки, снял тяжелый кевларовый жилет, изрешеченный шрапнелью и спасший ему жизнь. Набрав до предела воздуха в легкие, он вновь опустился под воду и нырнул в зев канала. Отталкиваясь руками и ногами от гладких стен, он набрал приличную скорость. Но если загадочный источник света не укажет ему пути к выходу, на обратный курс элементарно не хватит воздуху.

Заплыв в один конец. И мысль об этом ужасала его.

А впереди канал сузился. Значительно.

Глаза свои Енох уже ощущал как стекляшки, которые вот-вот разлетятся вдребезги.

Он очень быстро достиг поворота и начала сужения. Чтобы протиснуться по нему, пришлось извиваться всем телом.

В то же мгновение свет резко усилился, и Енох увидел его источник наверху, прямо по курсу метрах еще в десяти. Легкие едва не разрывало, он собрал остатки сил для последнего рывка по каменному мешку.

Теперь видна была игра света на поверхности воды. Если свет падал сюда вниз из вертикальной шахты — колодца, например, — подумал он, удастся глотнуть немного воздуха. Но если он не сможет подняться по ней…

Еще два метра.

— А-а-а! — С криком он вырвался на поверхность, жадно хватая ртом воздух.

Но глаз открыть не удалось, и он тер их минуту, прежде чем смог разглядеть, куда зашвырнула его судьба.

Когда зрение стало восстанавливаться, а смутные очертания — обретать реальные размеры, Енох остался доволен увиденным. Водопроводный канал не оканчивался вертикальной шахтой. Он продолжался резким подъемом.

Свет здесь был очень ярким, и подъем шел метра на четыре. Енох на локтях принялся выбираться из воды, пока колени не нашли опору. Продолжив ползти вверх, он заметил, что зрение его улучшилось настолько, что позволило разглядеть впереди солидную железную решетку, преграждавшую выход.

 

 

Коэн и его люди обеспокоено дожидались окончания стрельбы в храме. Когда наконец стихло, лишь двое из шестерых штурмовавших здание вышли наружу, и у одного из них сильно кровоточило раненое бедро.

Именно в этот момент раввин впервые услышал звуки, прилетевшие с востока. Задрав голову к ночному небу, он увидел приближающиеся огни: стрекот лопастей вертолета громким эхом разносился по долине.

— Быстро! — скомандовал он.

Один из его людей пошел вперед и включил освещение.

У входа в храм раввин помедлил и заглянул внутрь. Он много слышал об изысканном арабском убранстве внутри «Купола скалы». Как-то раз ему попались на глаза снимки интерьера. Но все это говорило ничтожно мало об истинном величии мусульманской святыни. Наказывая себя за невольное восхищение — о, дьявольский соблазн, — он перевел взгляд прямо перед собой на свободное пространство помещения, что располагалось прямо под куполом, и проследовал во внутреннюю галерею.

Если не с первым шагом по плитам храма, то уж точно со вторым раввина охватило ощущение непреодолимого, подавляющего присутствия. Будто сверхъестественная аура вдруг заклубилась вокруг него. В нерешительности сбавив шаг, он усилием воли попытался скрыть свою тревогу. И замер на месте. Но так же стремительно, как пришло, странное чувство покинуло его.

«Может, что-то атмосферное? — попытался он уговорить себя. — Успокойся. Соберись. И пусть Бог ведет тебя».

С осторожностью раввин — первосвященник, кохенгадол,[121]напомнил он себе, — все дальше продвигался в глубь храма. Идя напрямик по роскошному персидскому ковру галереи, он не удостоил и взглядом двух мертвых мусульман, тела которых оттащили в сторону с прохода, зато с благодарным почтением посмотрел на своих отважных бойцов, павших неподалеку от входа.

Ковчег торжественно несли за ним, процессию замыкали люди, что вели Шарлотту, и двое оставшихся в живых боевиков.

— Закройте двери! — приказал Коэн.

Он остановился подле витиеватых перил, ограждавших Камень мироздания. Когда он опустил взгляд на святейшую пядь Земли, чувства захлестнули его.

Здесь Бог сотворил Адама и все живое. Именно к этому месту пришел Авраам, чтобы принести в жертву Исаака. И здесь, как сказано в Бытии, главе 28, Бог пообещал Иакову землю Израилеву…

«…вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; не бойся. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему; и будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю и к востоку, и к северу и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные; и вот Я с тобою, и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю, ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе. Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные».[122]

Ноги едва держали его, и раввин отчаянно старался превозмочь эйфорию. На этой скале каменщики царя Соломона возвели Святую святых с единственной целью: навсегда установить здесь ковчег Завета. И теперь он вновь обретет свое место.

И врата небесные распахнутся еще раз.

 

 

На самом верху канала Енох перевернулся на спину, ухватился за решетку посиневшими дрожащими пальцами и хорошенько тряхнул ее.

Ничего не произошло.

Он не дал волю отчаянию.

«Раньше-то шурупов и болтов не было, — напомнил он себе. — Наверняка просто заржавела, либо ее заклинило».

Еще одна встряска. Затем несколько крепких ударов кулаками. Сверху дул теплый воздух — он согревал кожу, и она начала чесаться.

«Ну, давай же! Черт бы тебя подрал!»

Ползти обратно в водоем он не собирался.

Зарычав, Енох попытался применить к решетке равномерное постоянное давление — жим лежа.

И тогда что-то в правой ее части хрустнуло — покосившись, она немного отошла вверх.

— Ага! — издал победный клич Енох.

Остальное было намного легче — он просто выгнул в обратную сторону проржавевшие петли решетки.

Когда угрозу устраняют, ее место занимает другая.

Какое-то время он оставался недвижим и прислушивался. Все тихо.

Осторожно Енох высунул голову из дыры, молясь, чтобы не схватить пулю в лоб, и увидел, что находится в длинном туннеле, широком настолько, что по нему можно было без труда прокатиться на грузовике.

Енох выбрался из отверстия и, оглядевшись, почувствовал, что абсолютно дезориентирован. Уходящая вдаль цепочка фонарей рабочего освещения тянулась к чему-то, казавшемуся отсюда тупиком. Вдоль туннеля на полу в широких лужах крови были распростерты семь или восемь тел. А за спиной Еноха, всего лишь в нескольких метрах, догорали обломки на том месте, где обрушился туннель Западной стены.

И тут до него дошло.

Коэн прокопал под Храмовой горой проход, чтобы добраться до древнего туннеля. И водовод, по которому только что выкарабкался наверх Енох, скорее всего, использовался как один из дренажных каналов туннеля.

Еноху не требовалась карта, чтобы понять: этот туннель шел прямиком под «Купол скалы».

— Б-бож-же м-мой, — пробормотал он: губы его тряслись, и зубы мелко стучали.

Воздух был прохладен, но это лучше, чем сидение в воде. Мокрое лицо ощутило прикосновение легкого ветерка, прилетевшего от дальнего конца туннеля.

«Вперед!»

Он начал движение неспешно, чтобы ввернуть тепло мышцам ног. Затем ускорил шаг, босые ступни ритмично шлепали по вымощенному древним камнем полу. Проходя мимо убитых боевиков в синих комбинезонах, Енох подхватил три брошенных автомата, заменив ими промокший «иерихон».

За две минуты он достиг места, где ветерок уже разгуливал вовсю, — лестницы, ступени который взбегали к полоске ночного неба.

 

 

Шарлотта наблюдала за тем, как священники в облачениях опустили тяжелую ношу на огромный плоский камень, являвшийся центром храма. Жерди были вытянуты из колец на углах сундука и отложены в сторону. Пока снимали звериные шкуры с синего покрывала, Коэн стоял рядом и истово молился. Когда на ковчеге остался один только синий саван — последний защитный слой, — абрис реликвии и ее двугорбой крышки стал более четким.

Коэн простер руки к небесам и огласил пророчество Исайи:

— «И будет в последние дни, гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы. И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору Господню, в дом Бога Иаковлева, и научит Он нас Своим путям и будем ходить по стезям Его; ибо от Сиона выйдет закон, и слово Господне — из Иерусалима».[123]

Четыре священника обступили ковчег, и каждый взялся за свой угол покрова, старательно избегая при этом малейшего соприкосновения с тем, что скрывалось под ним. Распростертыми руками Коэн подал знак начинать. Взявшись за углы и натянув ткань, священники подняли саван и отложили в сторону. На блестящей золотой крышке яркими искрами рассыпались огни освещения.

— Перед вами, Шарлотта, ковчег Завета. Узрейте желаннейшую реликвию на свете, вместилище Божьей сути!

 

 

Смесь горя и гнева, бушевавшая в душе Шарлотты, на время затмила интрига. То немногое, что знала она о ковчеге Завета, начало крутиться в мыслях: легенды о всемогущем оружии, направлявшем Божий гнев; древний сейф для десяти заповедей Моисея. Тотчас всплыли в памяти и Чарлтон Хестон,[124]и приключения Индианы Джонса.

Красота ковчега внушала благоговейный трепет и поражала даже больше, чем отлично выполненная голливудская модель по проекту Спилберга. Красота и изящество работы древних мастеров просто изумляли, в особенности мелкие детали отделки крышки: перья развернутых крыльев двух, словно живых, статуэток ангелов, с опущенными головками преклонивших колени. По всему периметру края крышки вился красивый орнамент. Неужели тот самый мифический ковчег Завета? В таком случае это могло бы объяснить природу странной энергии, что исходила от него.

— А я думала, ковчег утерян, — проговорила Шарлотта.

— Только в фильмах и легендах, — ответил Коэн. — Его никогда не теряли. Его очень долго прятали.

— Кто?

— Мой отец, мой дед — мои предки, — улыбнулся Коэн. — Неразрывная цепочка людей, призванных быть хранителями Божьего завета.

Вглядевшись в раввина на несколько мгновений, она поняла, что Коэн был предельно серьезен.

— Тогда для чего вы вытащили его теперь? Чтобы вот так просто оставить здесь? В мусульманском храме?

Он ответил ей вопросом:

— Видите этот камень под ногами?

Шарлотта опустила глаза. Наверняка обломок скалы имел какое-то значение, иначе мусульмане не стали бы строить вокруг него. Она мало что знала про ислам, но из программы колледжа по курсу мировых религий ей вспомнилось, что это место должно было что-то увековечивать.

— Отсюда вознесся в небеса Мухаммед.

Лицо раввина тотчас скривилось.

— Эту небылицу сочинили завистливые мусульманские калифы, которые не гнушались никакими средствами ради расширения своей империи, — раздраженно выговорил он. — А теперь послушайте, что скажу вам я.

Подойдя ближе, Коэн принялся кружить вокруг Шарлотты, как хищник.

— Это Камень мироздания, — продолжил раввин, взмахнув руками, будто дарил этот камень ей. — На этом самом месте Бог сотворил мир и вдохнул жизнь в Адама. На этом самом месте Авраам построил алтарь, чтобы принести в жертву Господу собственного сына. И именно с этого места Иаков увидел путь к вечному царству Божьему — к Свету.

— А при чем здесь ковчег? — Ее вопрос явно разочаровал раввина.

— При всем, — с пылом ответил он. — Вокруг этого самого камня Соломон воздвиг свой храм, как повелел ему Бог. Там, где вы стоите сейчас, стены Святая святых храма когда-то укрывали Камень мироздания. А когда народ Израилев впервые провозгласил себя нацией, это было единственным, что объединяло его.

Коэн показал на ковчег.

— Сундук?

— Ковчег вовсе не сундук, Шарлотта. Не искушайте Господа богохульством, — предупредил он, указав пальцем на небо. — Ковчег — это прямая связь с Богом. В нем хранятся его заветы в ожидании искупления… в ожидании избранного, который вернет божественные силы Сиону. И все, что вы видите здесь… — широкий жест его подразумевал не только храм, но и его окружающее, — будет разрушено. Камня на камне не останется. Как и предсказывал Иисус. Новый храм поднимется согласно Божьему замыслу. Земное царствие в Его честь, дабы все нации стали поклоняться Ему, живя в мире и гармонии.

— Звучит как долгосрочный план, — усмехнулась Шарлотта. — Только не думаю, что это придется по душе мусульманам.

— Им здесь не место, — спокойно ответил он. — Их храм — это осмеяние Бога. Их место в Мекке, в восьмистах милях отсюда. Когда Бог отправит свой суд, мусульмане могут вернуться к себе на родину, иначе их ждет гибель.

Свистящий шум вертолетов над головой заставил раввина поднять глаза к куполу.

— Развяжите ей руки и подведите ко мне, — отдал он приказ, приблизившись к ковчегу и остановившись в метре от него.

Священники срезали путы Шарлотты и подвели генетика к раввину.

— Итак, Шарлотта. — В голосе его звенело нетерпение. — Мы сейчас откроем ковчег. Вы и я. Мы возродим Откровение — с тем, чтобы узнать новый завет. После чего Бог решит судьбу этого места.

Он развел руками и, запрокинув голову, устремил взгляд к куполу.

— Не верю, чтобы все это было так просто.

— Увидите! — пообещал он.

 

 

Скрываясь в тени, Амит наблюдал, как Коэн со своими людьми быстро скрылись в «Куполе скалы» с ковчегом и заложницей и плотно закрыли за собой двери.

У него было искушение подстрелить из «беретты» двух оставшихся в живых боевиков. Но короткоствольный пистолет не годился для стрельбы издалека. Был еще вариант — догнать их и попытаться застать врасплох. Но расстояние до процессии было великовато, пистолет — неважный помощник против автоматов, а сам Амит — мишень не маленькая. Не говоря уже о том, что вертолеты стремительно приближались. И если израильтяне примут его за врага, подстрелят, как только заметят.

— Амит! — внезапно окликнули его.

Он резко обернулся. Енох… вылезал из дыры в мостовой, из которой только что выбрались люди раввина.

— Ты чего так долго? — спросил Амит, распахнув руки для объятия.

Не переставая внимательно следить за вертолетами, зигзагами прошедшими над ними, Енох подбежал к археологу.

— Что за чертовщина здесь творится? Мы что, опоздали?

— Не уверен, — ответил Амит, с удивлением оглядывая друга.

Енох был бос и вымок до нитки. Бледное, с синевой лицо делало его похожим на ходячего мертвеца. Под мышкой правой руки были зажаты три «галила».

— Бог ты мой, а с тобой-то что стряслось?

— Долго рассказывать, — бойко ответил Енох, обеспокоенный мыслью, что Амит обдумывает план нападения со своим игрушечным пистолетиком. — Выбрось эту пукалку и возьми вот.

Он сунул ему в руки «галил».

— Премного благодарен, — ответил Амит, уверенно ухватив автомат левой рукой.

— Они внутри?

Енох отстегнул магазин от третьего «галила» и опустил автомат на землю сада.

— Боюсь, что так, — мрачно ответил Амит.

— Раввин и… сколько с ним? — спросил Енох, засовывая магазин в карман.

— Осталось девять. С оружием, по-моему, только двое или трое.

— Шансов поболе, чем в Газе.

— Намного.

— А женщина?

— Пока жива.

— Хорошо.

Енох глубоко вздохнул. Кажется, сосульки в легких стали таять.

— Мобильник с собой?

Благодаря водоему телефон Еноха приказал долго жить в тот момент, когда он попытался его включить.

— Да.

Амит достал аппарат из кармана.

Енох набрал номер штаб-квартиры «Моссада» и, назвав свой ID, сообщил в отдел, что Коэн со своей командой уже проник внутрь «Купола скалы» с неопознанным оборудованием и заложницей. Ему не было необходимости настаивать на поддержке или давать инструкции: колесо завертелось.

— Ждать подмоги не будем, — сказал Амит. — Едва Коэн услышит, что они на подходе…

— Знаю, — ответил Енох и вернул телефон. — Я не собираюсь помирать тут. Примем это в расчет, идет?

— Идет, — гордо ответил Амит.

Как вырос паренек. Прежде он был немного другим.

Оба кинулись вверх по ступеням и через платформу. В центре нижнего яруса отделанной мрамором храмовой стены находилась двустворчатая дверь. Как и на остальных семи стенах, здесь было семь витражных окон, расположенных на одной линии над дверями, где настенная мраморная облицовка сменялась арабскими изразцами. Так что друзьям не стоило беспокоиться о том, что кто-то изнутри увидит их приближение.

Как только они достигли стены, Енох вскинул автомат, чтобы расстрелять дверной замок. Но Амит успел остановить его и полез в карман за набором своих незаменимых отмычек.

 

 

Остановившись над ковчегом, Шарлотта удивилась его солидным размерам: она запросто могла свернуться калачиком внутри. На передней стенке красовался картуш,[125]расположенный над большим выгравированным диском с расходящимися от него вниз лучами, каждый из которых соединялся с анком:[126]без сомнений, изображение солнца. Небольшие идеограммы аккуратными колонками покрывали остальную поверхность передней стенки, как, впрочем, и боковые панели ковчега. Ей подумалось, что заднюю стенку украшают аналогичные гравировки. Идея рисунка могла иметь только одно происхождение:

— Это же египетские символы и изображения, — сказала она. — Почему они…

Ее голос пресекся.

Раввин знающе улыбнулся.

— Когда-то очень давно Египет был местом обитания необъяснимой жизненной силы, которую египтяне прозвали «ка», что можно перевести как источник наивысшей силы, приписываемой солнцу и вечному свету. Древние египтяне поклонялись сотням богов, но бог солнца всегда оставался божеством высшим. Его олицетворение встречалось буквально во всех сферах жизни их общества — от зданий до погребальных ритуалов. А их секреты тысячи лет были зашифрованы в камне — в храмах, гробницах, пирамидах. На протяжении веков египтяне давали божеству много имен: Ра, Атум, Амун, Атен. Но один-единственный мудрый фараон понимал это лучше всех.

Коэн продолжил рассказ о том, как приблизительно в 1350 году до нашей эры первый в Египте и единственный монотеистический правитель Эхнатон пришел к власти и повелел строить новую столицу на восточном берегу Нила,[127]между сильными городами Мемфисом на севере и Фивами на юге. Город, всецело посвященный единственному верховному божеству и создателю. Со временем фараон полностью расстался с политеистической храмовой системой, что способствовало бурному росту богатства и власти многовекового египетского духовенства, жрецам Амуна.

— Эхнатон нажил себе многочисленных врагов, — продолжал Коэн. — И когда в Египте разразилась жуткая эпидемия чумы, жрецы Амуна тут же обвинили в обрушившемся несчастье эхнатоновское отступление от веры. Они заявляли, что фараон тайно нарушил Маат, духовные узы, объединяющие все элементы во вселенной. В связи с этим по стране стали вспыхивать бунты, разжигаемые противниками фараона, количество которых росло. Опасаясь не только смерти и репрессий по отношению к своей семье, но и разрушения новой столицы, Эхнатон доверил тайный вывоз самых могущественных реликвий своему наиболее приближенному визирю.

«В точности как в сто пятьдесят четвертом году до нашей эры, когда Ониас,[128]спасаясь бегством от иерусалимского Синедриона, изъял ковчег из тайника в Кумране и перевез его в безопасное место в Гелиополисе», — подумал Коэн.

— Визирь был человеком добродетельным и хранил секреты древних, пока Ониас пребывал в «должности» первосвященника храма Эхнатона. Звали визиря Моисеем.

— Тот самый Моисей?

— Тот самый, — кивнул Коэн.

Душа Коэна ликовала, и он едва сдерживался, чтобы не дать себе волю и не пуститься в проповеди. Сейчас он был в положении человека, переживающего уникальный момент, когда устремления всей его жизни вдруг слились в единое событие. Шарлотта просто физически ощущала, как ему необходимо было поведать свою историю, словно хотя бы для того, чтобы убедиться: если амбициозный план рухнет, его тайное знание (а возможно, и оправдание за предпринятые действия) могут быть переданы другому. И Шарлотта решила подбодрить раввина, дабы потянуть время. Вдруг израильтяне поспеют на помощь прежде, чем случится что-либо худое?

— По счастью, Моисей согласился исполнить просьбу Эхнатона. Но больше всего Моисей опасался пагубных последствий возможных репрессий против тех, кто всегда верил в единого истинного Бога: против загадочной группы семитских племен, трудолюбивых, отважных, насчитывавших десятки тысяч, живших в дельте Нила более четырех столетий.

— Израильтян? — спросила Шарлотта.

— Очень хорошо, — похвалил Коэн. — Укрыв храмовые реликвии на севере и приготовив их к перевозке через Синай, Моисей тайно наведался к старейшинам израильских племен. Он знал, что их потомственные вероучения уходят корнями в далекое прошлое, к великому патриарху по имени Авраам, который, гласит легенда, был первым из людей, разговаривавшим с единым Богом. Также легенда гласит, что единый Бог пообещал потомкам Авраамовым возвращение на их родовые земли на севере. Так или иначе, Моисей убедил старейшин в том, что пришло время сбыться пророчеству. И под покровом темноты израильтяне покинули свои деревни и отправились с Моисеем на Синай.

— Так начался Исход, — тихо проговорила Шарлотта.

Коэн кивнул, и его беспокойные глаза принялись осматривать храм. Он махнул двоим в одеяниях подойти.

«Не давай ему отвлечься! Займи его!» — приказала себе Шарлотта.

Она лихорадочно попыталась припомнить, что там в Библии говорится об Исходе.

Но перед ее мысленным взором всплыли кадры из фильма 1950-х годов с Чарлтоном Хестоном, поднимающим волшебный посох, чтобы разделить морские воды и пропустить израильтян; преследующие их по пятам египтяне и сомкнувшееся над ними море.

— А почему фараон отправил в погоню за Моисеем свои войска? Он передумал?

Коэн через силу усмехнулся.

— Моисея с израильтянами преследовали войска не Эхнатона. Это были солдаты, направленные из Мемфиса соправителем Эхнатона Сменхкара,[129]злобным интриганом, который поддерживал жрецов Амуна, подлецом, вступившим в связь с женой Эхнатона Нефертити и ставшим отцом ее сыну.

— Что — той самой Нефертити? — удивилась она.

Рассказ об Исходе на глазах превращался в «кто есть кто» Древнего Египта.

— Да. Но эта красивая, культовая египетская царица была женщиной необычайно вероломной. — Взгляд раввина стал жестким. — Имея от нее шесть дочерей, Эхнатон так страстно мечтал о наследнике, что никогда не подозревал жену в неверности.

Коэн решил было здесь остановиться, но почувствовал, что нужно закончить рассказ. В конце концов, женщина должна осознавать необходимость того, что сейчас произойдет.

— Однако амбиции Нефертити давали только первые ростки, — вновь заговорил Коэн. — После того как Моисей благополучно бежал из Египта, Нефертити тайно сговорилась с Сменхкарой отравить мужа. Сменхкара попытался вычеркнуть из династической истории имя Эхнатона. Глубочайшее оскорбление для фараона, поскольку в памяти об имени жил его дух. Новая столица Эхнатона пришла в запустение, его картуши были сбиты со стен храмов и гробниц…

Раввин вздохнул.

— И во славу Сменхкаре, а также чтобы восстановить почет и уважение жрецов Амуна, Нефертити изменила имя своего сына с Тутанхатена («живой образ Атена») на Тутанхамона («живой образ Амуна»).

— Постойте. Вы о фараоне Кинг Тат?

— О Тутанхамоне, — кивнул раввин. — Всего лишь через год после убийства мужа Нефертити отравила и Сменхкару, поэтому истинное отцовство Тата оставалось тайной. Само собой, мальчик наследовал трон в Фивах. Затем Тат стал орудием в руках Нефертити.

Он презрительно усмехнулся.

— В конечном счете, ее настигла Божья кара, хотя и спустя почти десять лет. Духовенство Амана восстало против Тутанхамона и манипулировавшей им матери. Оба были убиты. Какой ироничный поворот судьбы.

Шарлотта не ответила, хотя история очень напомнила ей трагедию Софокла.

— Однако без сокровищ Атена даже жрецы Амуна ни за что не смогли бы вернуть царству его былое могущество. Египет больше уже никогда не поднялся.

— А откуда вы все это узнали? — придумала вопрос Шарлотта.

— Самое глубокое знание кроется не в книгах, Шарлотта. Вот почему наследия так жизненно необходимы человечеству. Слово написанное сбивает с толку. Самые грозные истины — самые страшные истины — те, что передаются по наследству праведными словами нашими самыми доверенными предками. История многому учит. Вот только люди забывчивы. Гордость. Тщеславие. Самодовольство…

В этот момент Шарлотта почувствовала, что терпение Коэна истаяло. Но ей так надо было хоть немножко продлить фарс. Она показала на иероглифы.

— А что означает эта надпись?

— Это рассказ о Боге, — резковато, с неохотой ответил он. — О сотворении человечества и мироздания. Это также и предупреждение, данное Моисеем, о содержимом ковчега, о том, как его надо страшиться, почитать и оберегать. Вот здесь, видите?

Он показал на иероглифы в центре передней стенки ковчега: птичье перо, солнечные диски, вода и ибис, обведенные овальной линией-рамкой.

— Это царский картуш Эхнатона. Его печать.

Шарлотта рассматривала ковчег со страхом, почтением и скептицизмом в равной степени.

Еще один вертолет с грохотом прошел над куполом на бреющем полете. Беспокойство Коэна заметно возросло.

Вновь вглядевшись в ковчег, Шарлотта выдумала еще один вопрос.

— А вот эти два ангела на крышке? Они кто?

Ответ раввина был отрывисто-лаконичным.

— Каждый изображает крылатое божество женского пола, олицетворяющее вселенскую гармонию: Маат… Достаточно, Шарлотта. Пора начинать. Встаньте на колени перед ковчегом, — смягчив тон, велел он. — Затем вам надо будет снять крышку.

Она сделала шаг назад и подняла вверх руки.

— Вы, конечно, хороший рассказчик, вот что я вам скажу. Только не надо втягивать меня в свои игры с концом света и всем этим…

— Мне очень не хотелось бы силой тащить вас к ковчегу и тянуть за руки, как куклу, — спокойно ответил Коэн. — После всего, что нам пришлось испытать на пути сюда…

Он скривил губы и покачал головой.

— Так или иначе, ковчег будет открыт, — решительно заявил он. — После всего, чем вам пришлось пожертвовать, и после всех скрытых истин, которыми я поделился с вами, неужели вам своими глазами не хочется узреть тайны мироздания? Неужели вы не хотите увидеть то, что Моисей похитил у египтян? Неужели вы не стремитесь узнать, что все случившееся с вами было предначертано свыше, что это — Божественный замысел? Неужто вы решили, что Бог в вас — это случайность?

Она не знала, что ответить ему. Ее воля к сопротивлению стала угасать.

— Вам наверняка чрезвычайно любопытно, что же мы защищали столько веков.

Возможно, он был прав, хотя Шарлотта была уверена: его любопытство намного превосходило ее собственное. Он буквально лез из кожи вон. А если все это правда?..

И тут, когда она вновь перевела взгляд на крышку, в голове ее стал разворачиваться план.

— Ну, хорошо. Давайте откроем.

Шарлотта пошла ва-банк. Однако оставался самый главный вопрос: а он не блефовал?

Лицо Коэна смягчила улыбка.

— Только осторожно, — попросил он ее.

Не впервые ее просят открыть ящик Пандоры. При условии, что ватиканский подход к делу был более прагматичным. Когда Шарлотта опустилась на колени перед ковчегом, сердце бешено заколотилось. Теперь она принялась молиться — про себя. Она почувствовала, что раввин приблизился сзади, чтобы в процессе ритуала наблюдать за пленницей, и финальная часть плана нашла свое место.

— А она не слишком тяжелая? — спросила Шарлотта, медля и разглядывая крышку. — Она ведь из золота?

— Тонкое золочение по дереву акации. Так было задумано намеренно, поскольку израильские священники не смогли бы нести цельнозолотой сундук такого размера. У вас затруднений не возникнет.

Шарлотта огляделась в поисках малейшего шанса улизнуть, но два выживших боевика заняли посты по разные стороны храма, за оградой камня, и неотрывно наблюдали за происходящим.

— Молю тебя, Господи, — заговорил нараспев Коэн на иврите, воздев руки. — Даруй искупление грехов, пороков и беззаконий, которые весь дом Израилев совершил по отношению к Тебе. Как начертано в книгах слуг твоих Моисея и Иисуса, в день сей искупление воздастся Тебе во очищение от всех грехов. Пред Богом да очистимся!

Священники отозвались хором:

— Да святится имя Его славного царства, во веки веков!

Шарлотта протянула руки и опустила ладони на обе стороны крышки, тотчас ощутив, как через пальцы заструилось в тело знакомое ощущение покалывания.

Коэн с изумлением проследил за тем, как Шарлотта положила руки на искусно украшенную крышку — каппорет Престола Господня.[130]Раввин нацелил свой взгляд на пустое пространство под расправленными крыльями херувима — именно там появятся признаки Божьего присутствия, шехина, чтобы воцариться над алтарем Авраама и начать вершить суд и очищение, говорить с человечеством и дать ему закон и обычай.

Крепко взявшись пальцами за украшенный золотой «плетенкой» выступающий край крышки, Шарлотта сделала глубокий вдох и приложила усилие.

 

 

В первое мгновение крышка ковчега не поддалась.

Шарлотта впилась пальцами так крепко, что они побелели.

Раздался приглушенный «поп!» и следом — шипение выходящего газа. Этот звук тотчас перебросил ее на мгновение в прошлое, когда они с доктором Берсеи открывали оссуарий Иисуса в музее Ватикана.

Еще одна тщательно хранимая древняя печать сорвана.

Как только крышка ковчега чуть стронулась с места, Шарлотта заметила по ее периметру слабое свечение, льющееся изнутри. В то же время покалывание быстро поднялось по рукам к груди. Теперь любопытство в ней уступало место первобытному ужасу, подававшему сигнал об опасности.

Глаза ее расширились, когда в пространстве под крыльями херувима стали происходить заметные глазу изменения, как в тот момент, когда она в первый раз коснулась ковчега. Что-то происходило там, будто сгущалось крохотное облачко. Туман? Дым?

Возбуждение раввина росло вместе с реакцией ковчега.

— Лишь немногим удалось увидеть это чудо. Моисей, Давид, Соломон… Смотрите!

Не отрывая взгляда от соткавшейся матовой сферы, Шарлотта заметила искрящееся белое свечение в ее центре — яркая, с булавочную головку, точка, сияющая с ослепляющей интенсивностью дуговой сварки.

Резко запахло озоном, и наэлектризовавшиеся короткие пряди вдоль линии волос на голове Шарлотты поднялись дыбом. Казалось, менялся сам воздух вокруг. Шарлотта почувствовала резкий приток адреналина, грозящий ей паникой. Но покалывание, распространившееся уже по всему телу, принесло и удивительную трансформацию — необъяснимое спокойствие.

— А теперь взгляните, что внутри, — поторопил ее Коэн.

Оторвав свое внимание от сферы, она бережно прижала к бедрам крышку и, не вставая с корточек, приподнялась заглянуть в ковчег.

В правом углу расположились сложенные аккуратной стопочкой каменные скрижали. Шарлотте показалось, что, вопреки легенде, они покрыты иероглифами, не очень похожими на древнеиудейские. Сверху на скрижалях лежал красивый, золотой, украшенный драгоценными камнями скипетр, исполненный в виде змеи: ее распрямленный хвост тянулся вдоль короткой рукояти, а в верхней части скипетра тело змеи завивалось в кольцо и оканчивалось оскаленной головой с анхом меж глаз.

Но Шарлотту заворожил источник того самого непонятного свечения, изливавшегося из левой половины внутренней части ковчега, — аккуратно завернутый скелет человека. Глазные отверстия его гладкого черепа уставились прямо на нее.

 

 

— Моше… — задыхаясь, констатировал Коэн. — Моисей, — повторил он для Шарлотты.

«Неужели?» — изумилась она.

Раввин начал декламировать Второзаконие, 34:

«И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана, и всю землю Неффалимову, и всю землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря, и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора. И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: „семени твоему дам ее“; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь. И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню; и погребен на долине в земле Моавитской против Беф-Фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня. Моисею было сто двадцать лет, когда он умер; но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась».

 

Пока он говорил, Шарлотта не отрывала глаз от останков.

— Так это Бог похоронил Моисея в ковчеге?

— Да, Шарлотта, — ответил Коэн, продолжая стоять у нее за спиной. — Но обратите внимание: в словах Торы, которые я только что привел вам, говорится, что Моисей умер не от физического недуга. Он был идеально здоровым стодвадцатилетним мужчиной с телом молодого человека.

— Значит, либо он убил себя, — предположила она, — либо… Бог его убил?

— Бог принес в жертву тело Моисея, дабы высвободить его дух для следующего царства, — мягко проговорил он. — Завет Божий — сами Заповеди — это не просто законы, нанесенные на этих скрижалях. Это вознесение человеческой души к бытию беспредельному. Останки эти — Моисеевы мощи, — сказал он, показав на ковчег. — Это материальная связь с самым святым наследием. Мощи эти суть сосуд, посредством которого Завет был передан следующему мессии.

— Иисусу?

Он кивнул.

— А когда Святой Дух перешел в Иисуса, он стал проповедовать слово Божье, а затем пожертвовал собой на вершине Голгофы, дабы исполнить Завет, который передал через него Бог, — Второй Завет, или, как вам более привычно, Новый Завет.

— Что-то не припомню, чтобы Иисус охотно лишил себя жизни, — возразила Шарлотта. — Его Иуда предал.

Так ей помнилось из истории об аресте Иисуса в Гефсиманских садах.

Коэн улыбнулся.

— Неверное толкование, — строго ответил он. — Иуда был ессеем, и уж конечно не предателем. Иисус послал его в Синедрион, чтобы посодействовать в последней жертве.

— Быть того не может, — стояла на своем Шарлотта.

— Вот как? — вскинул голову раввин. — В таком случае я спрошу вас: когда Иисус на Тайной вечере назвал того, кто предаст его, пытались ли другие ученики остановить Иуду?

«Верно подмечено», — подумала она и ответила:

— Нет.

На самом деле они все отправились на Оливковую гору, чтобы дожидаться там представителей первосвященника храма, как и задумал Иисус. Слова остались, а истина утеряна. Еще одно доказательство того, как необходимо устное наследие.

Раввин крепко сжал пальцы в кулак.

— Если рассматривать содержание текстов в соответствии с их историческим контекстом, Библия излагает самую удивительную повесть человечества, эволюцию духовности, изменившейся от метафорических ритуалов жертвоприношения животных в Старом Завете к безжалостному уничтожению самолюбия и гордыни, чему учил Бог через Иисуса и Его Второй Завет: метафоры трансформировались в параболы. А ныне мы возвестим о Третьем Завете.

Он простер руки над ее головой, указывая на светящийся диск.

Шарлотта обратила внимание, как один из священников вручил что-то Коэну, нечто блестящее и длинное.

— Но как каждый из его предшественников, Новый Завет начинается с крови. Святой крови.

 

 

Енох выщелкнул несколько патронов из запасного магазина, чтобы дополнить магазин в «галиле» Амита, и снял оба автомата с предохранителей. Он настоял на том, чтобы попытаться сначала пробиться через дверь.

— Я ведь мишень куда менее крупная, — сказал он Амиту. — Стандартный протокол.

— Задание ясно.

— Годится. Я захожу справа, — сказал Амит.

— Хорошо.

— Только на этот раз не стреляй в заложника, — подначил его Амит.

Во время одного из рейдов в Газу Енох влепил три пули в ягодицы израильского дипломата.

— Смешно, — проворчал он.

— Боишься?

— До смерти.

Енох широко улыбнулся.

— Бог в помощь, дружище.

Амит хлопнул друга по руке. Поскольку не было на двери ни ручек, ни кнопок, Амит просунул под вертикальную планку левой створки пальцы и слегка поднажал, чуть приоткрывая дверь убедиться, что замок сломан наверняка.

Заняв позицию сбоку, Енох встал в метре от двери, автомат поднят к мокрому правому плечу. Левой рукой он направил дуло прямо перед собой, а правый указательный палец лежал наготове на спусковом крючке. Повращав шеей, он набрал полную грудь воздуха, задержал его и подал сигнал Амиту.

 

 

Шарлотта не успела повернуться, чтобы разглядеть, что взял в правую руку Коэн: левой рукой он ухватил ее за волосы и запрокинул голову назад. Одновременно его колено больно уперлось ей в позвоночник.

— Пред Богом очистимся! — провозгласил он, ввинтив зверский взгляд в беззащитную белую кожу на ее шее.

Теперь, глядя снизу вверх, она рассмотрела золотой тесак, который Коэн опускал к ее шее, готовясь сделать широкий разрез. Но в то мгновение, когда пальцы Шарлотты вцепились в сверкающую крышку ковчега, откуда-то сзади донесся громкий шум, а за ним — стрельба.

На лице раввина мелькнуло удивление, но взгляд направления не изменил. Он оскалил зубы и приготовился перерезать ей шею до кости, чтобы исполнить Завет — любой ценой.

Однако в планы Шарлотты это не входило. Как только раввин склонился еще ниже, чтобы поудобнее было сделать разрез, она со всей силы заехала ему в лицо крышкой ковчега. И все же лезвие полоснуло ее по шее. Она лишь не поняла, насколько глубоко оно вошло.

Удар острыми краями крыльев позолоченных ангелов пришелся Коэну под подбородок. С шипением и треском соприкоснувшись со сферой, подпаленные завитки бороды облепили его лицо. Инстинктивно раввин выпустил рукоять кинжала и схватился за крышку.

Шарлотта выкатилась из-под него, зажимая рану на шее слева, из которой фонтаном била кровь.

Держа крышку, как столовый поднос, Коэн пытался отшвырнуть ее от себя, но свет твердо удерживал его между ангелов — он в прямом смысле вцепился в раввина и затягивал его лицо вперед. Визжа от боли, раввин тщетно силился освободить голову. Бороду, пейсы и волосы испепелило почти в один миг. Затем свет принялся за плоть, отделяя ее от костей лица, стягивая и выдирая влажными волокнами и кусками.

Вновь мучительные крики; сотрясающее все тело дрожь…

Одновременно с этим и руки Коэна уступили неистовой силе, бурлящая плоть принялась вскипать жуткими черными пузырями и лопаться, выплескивая мерзкую коричнево-красную жидкость. Он рухнул на колени перед ковчегом и упал вперед так, что крышка, выскользнув из рук, легла прямиком на свое место. За считаные секунды тело хасида изжарилось под облачением, а органы полопались.

Следом пламя объяло его одежды.

Свет не выпускал Коэна, пока горело его тело, жар был таким, что золотые амулет и хошен расплавились и протекли на почерневшие кости. Лишь после этого ослепительное сияние стало гаснуть и, отпустив свою хватку, позволило страшным останкам оплыть на камни.

От зловония паленых волос и сгоревшей плоти Шарлотту едва не вырвало, когда она ползла на четвереньках в сторону, оставляя за собой кровавый след. Она задыхалась, и все кружилось перед глазами. Насколько серьезно Коэн ранил ее?

Когда она подняла глаза и попыталась встать на ноги, затуманенное зрение выхватило боевика в синем комбинезоне, однако вместо одного она видела троих — в глазах троилось. Он прятался за одной из огромных мраморных колонн, поддерживающих купол. Боевик навел автомат на нее, лицо его было искажено ненавистью. В это мгновение Шарлотта поняла: везение кончилось.

Осталась лишь надежда на правоту слов Коэна: в плане своем Бог предусмотрел все и жизнь ее на самом деле что-то да значит или имеет божественное предначертание. Возможно, как предполагал Донован, после смерти нас ждет иной мир, где душе суждено, отринув плоть, странствовать свободно…

Сознавая, что она уже столько раз ускользала от смерти, и безропотно сдаваясь, Шарлотта зажмурилась за мгновение до того, как оружие выплеснуло свою ярость.

 

 

Обезвредив одного из боевиков, Енох направился вокруг галереи. Именно тогда семеро в одеяниях кинулись через скалу, воя, как банши.[131]Насколько он понял, вооружены они не были. Ему необходимо было как можно скорее спуститься под храм, а значит, времени на переговоры не было. Лучшее, что он мог сейчас сделать, — проявить цивилизованность и прервать огнем их бег.

Енох выпустил три очереди из «галила», целясь налетчикам ниже колен, и положил шестерых на скалу. Седьмому удалось, хромая, доковылять до перил, и за ними он попытался укрыться. Выстрел в пах положил конец его замыслам, и он рухнул навзничь на скалу, зайдясь в агонии криком.

Енох бросился к ступеням, уходящим вниз под красивую мраморную арку, украшенную золотой арабской вязью, — это был вход в пещеру, называемую Колодцем душ. Из легенды он знал, что в этом таинственном месте можно услышать голоса мертвых. Чувствуя прилив адреналина, он сделал над собой усилие и призвал себя не глупить, дабы самому не стать одним из «местных» мертвецов.

Низко пригнувшись, он вгляделся туда, где оканчивались ступени, и обратил внимание, что небольшой видимый участок пещеры ярко освещен. Никакие тени не пересекали роскошные персидские ковры, прикрывавшие землю. Также стало ясно, что укрыться там будет негде. Если второй бандит засел где-то внизу, он станет его легкой добычей. К тому же в этот раз на нем не было кевлара. Там, внизу, с короткого расстояния попасть в голову — раз плюнуть.

Но если Коэн где-то в здании запрятал бомбу, пещера идеально подходила для этого: именно там мощный взрыв способен усилиться настолько, чтобы обрушить священную скалу ислама, а заодно и фундамент, служащий опорой стенам святыни.

«И все обратится в прах».

Глубоко вздохнув, Енох двинулся вперед, приклад автомата прижав к плечу и усилием воли расслабив мускулы, но не снимая пальца со спускового крючка.

Мраморные ступени обожгли босые ноги, будто ледяные. Енох пригнулся еще ниже и ринулся вниз. Преодолев две трети пути, он прыгнул и, сгруппировавшись, сделал кувырок вперед в тот момент, когда ноги коснулись земли. Отбросив мысли о героизме, он решил, что лучше двигаться резко и нестандартно, чем дать отстрелить себе ноги.

Один контролируемый кувырок, и Енох выкатился на отлично исполненный присед. Одновременно с этим он нажал на курок «галила» и опустошил треть магазина одной очередью, широко поведя стволом перед собой.

Самой серьезной опасностью были дикие рикошеты. Одним из них ему оцарапало плечо. Пещера оказалась пуста. Боевиков здесь не было. Бомбы тоже.

С бухающим сердцем Енох выдохнул и собрался с духом.

Только тогда он заметил высоко на стене пещеры, сразу под ступенями, немудреный угловой кронштейн недавно установленной камеры. И, будь Енох менее опытен, он мог бы поклясться, что объектив подмигнул, наводя на него фокус.

— Черт!

 

 

— Ходят слухи, будто вы — следующий мессия, — прогудел сочный бас.

Удивившись, что все еще жива, Шарлотта распахнула глаза. Над ней стоял широкоплечий парень с эспаньолкой и улыбался.

— Амит Мицраки, — представился он, закинув на плечо автомат, и наклонился помочь ей подняться на ноги.

В полубессознательном состоянии Шарлотта взглянула на колонну, где сразу за перилами в луже крови лежал ничком, раскинув руки, последний боевик Коэна.

— Как ваше горло, в порядке? — Он попытался разглядеть, откуда шла кровь, но не увидел ничего.

Потрогав пальцами шею, Шарлотта обнаружила, что там, где только что зиял четырехдюймовый порез, сейчас гладкая кожа.

— Я… Да, в порядке… — проговорила она. — Спасибо. Не знаю, что б со мной было, если бы не…

— Да вы, похоже, отлично управились без нас.

Амит покосился на обуглившиеся останки раввина.

«Нас»?

Шарлотта видела лишь мертвые тела.

Грохот вертолетных лопастей вновь сотряс купол — на этот раз машина прошла совсем низко.

Вдруг из арки слева от Шарлотты появился второй мужчина. Увидев, что Амит «зачистил» помещение, он тоже закинул «галила» на плечо и присвистнул.

— Внизу все чисто.

Енох перепрыгнул через ограждение на скалу и приблизился, и тут его лицо исказила гримаса отвращения: он увидел, что стало с Коэном. Несмотря на гротескность всего произошедшего, он сам не заметил, как подошел поближе осмотреть тело и изумительную, тускло поблескивающую реликвию, неясно вырисовывающуюся над ним.

— Что за черт…

— Не трогай сундук! — крикнул ему Амит.

Вздрогнув, Енох тотчас отпрянул назад и поднял руки.

— Какого…

— Извини, — мягко сказал Амит. — Просто… В общем, сам видишь, что эта штука сделала с раввином.

Ему удалось краешком глаза уловить мгновение, когда раввин вспыхнул, коснувшись крышки ковчега.

— Понял…

Ему снова стало противно. Енох предположил, что раввин пал жертвой ожога от мощного излучения. Глаза его вдруг расширились, и он показал на ковчег.

— Он что — радиоактивный?

— Вроде того, — ответил Амит. — Но если его не трогать, бояться нечего.

Эта часть легенды о ковчеге была очень похожа на правду.

— Верно, Шарлотта?

Она взглянула на светящиеся останки в ковчеге. Моисей? Взгляд ее вернулся к обугленному трупу Коэна. Не зная ответа, она помотала головой.

— А, вон еще одна, — выпалил Енох, показывая на основание купола, где его взгляд случайно наткнулся еще на одну камеру слежения. — Смотрите.

Подойдя на два шага, Амит задрал голову и уловил блик крохотного объектива.

Дело становится все более интересным.

«Если камеру повесили здесь не для отвода глаз, — подумал он, — то мусульмане были уверены, что отснятый материал их здорово повеселит».

— А на той, что внизу, тоже остались классные кадры, как я палю в Колодце душ, — сознался Енох. — Плохо дело.

Амит и Шарлотта одновременно взглянули на него — обоим стало не по себе.

— В кого палил-то? — спросил Амит.

Щеки Еноха тут же зарделись. Он пожал плечами.

— Мера предосторожности.

Брови Амита взметнулись вверх.

«Колоссальная неприятность», — подумал он.

А израильтяне думали, что у них уйма времени провернуть все это. Подойдя к краю камня и перебравшись через заграждение, он внимательно осмотрел стены над галереей. И сразу же заметил объектив еще одной камеры, глядящей вниз метрах в трех за арабом, которого он изрешетил пулями. Он застонал от досады.

— Еще одна? — воскликнул Енох.

— Ну да, — со вздохом ответил археолог.

— Вы сделали то, что должны были сделать, — сказала Шарлотта. — Если бы вы не остановили их…

Она показала на останки раввина, и глаза израильтян проследили за ее рукой.

— Представляете, чем все могло кончиться?

— Представляю.

Склонившись над перилами, Амит замер как вкопанный: он увидел ковчег. Неужели Коэн всерьез верил, что, вернув легендарную реликвию на Камень мироздания, он тем самым истребует Божье возмездие и обрушит его на мусульман? Он надеялся, что легионы ангелов придут и освободят Сион? Опять же, что было бы, если б Коэну на самом деле удалось достичь своих целей? От внезапного ощущения колоссального бремени смерти, посеянной вокруг, Амиту стало холодно.

Он понял, что буря еще только зарождается.

 

 

Амит и Енох, не мешкая, подобрали оружие двух убитых палестинцев и шестерых боевиков Коэна и сложили его в отдаленном углу. Убедившись, что все противники не представляют угрозы (благодаря умелой стрельбе Еноха), они сунули в кучу оружия и свое собственное. Затем сели рядом с Шарлоттой так, чтобы открытая дверь в храм хорошо просматривалась.

— Лучше поднять руки, чтобы нас не приняли за злодеев, — предложил Енох.

Они высоко подняли руки.

Не прошло и минуты, как через порог перевалил робот на колесах и, взвизгнув покрышками, замер в трех метрах от дверей. Телескопическая «рука» с камерой выдвинулась, описала широкую дугу, сканируя помещение, и замерла, нацелившись объективом на трех выживших.

— Сделайте ему ручкой, — сказал Енох.

Он помахал рукой и поднял большие пальцы рук вверх. После чего громким голосом сообщил свое имя и звание микрофону.

— Здесь все чисто, — добавил он.

Через несколько секунд в храм цепочкой потянулись солдаты с оружием наготове, рассыпаясь по периметру галереи.

— Только не трогайте вон тот большой золотой сундук! — заорал Амит, когда они пробегали мимо него.

Шарлотта сообщила израильским командирам инструкции, которые применяли люди Коэна для безопасной транспортировки ковчега. После чего Амит помог ей выбраться из храма, поддерживая за руку.

В Амите все клокотало, он никак не мог успокоиться. Эта ночь по силе впечатлений намного превзошла примитивно-грубое возбуждение любого рейда в Газу. Но самым важным было то, что сбылась высочайшая мечта археолога: своими глазами увидеть ковчег Завета.

А на улице царил хаос: вертолеты опустились на платформу «Купола скалы», и повсюду, насколько хватало глаз, были солдаты израильских войск. В самом центре стоял Енох, в коротких паузах между фразами делая быстрые затяжки сигаретой, которую он «стрельнул» у кого-то из вояк. Окруженный командирами АОИ, он детально рассказывал обо всем произошедшем внутри храма.

Шарлотта подняла глаза на Амита.

— А вы, правда, верите, что там, в храме, ковчег Завета?

Вопрос удивил его.

— Вы же видели, что он сотворил с Коэном. У меня нет никаких сомнений в его подлинности.

— А как насчет меня — в роли мессии? — с усмешкой спросила она.

Он немного помедлил в задумчивости.

— Раввин Коэн был малость не в себе. Тем не менее, если он верил в то, что вы…

Амит пожал плечами.

— Эй! — окликнул женский голос археолога.

Подняв глаза, Амит увидел Жюли. Египтолог нетвердой походкой приближалась к нему: рубашка была завязана под грудью, а рука прижата к бандажу, залеплявшему левый бок. Широко улыбнувшись, Амит резко остановился.

— Это как понимать? — с наигранным возмущением заговорила Жюли. — Я отлучилась на один только час, а ты уже в объятиях другой? Думаешь, я это так оставлю?

Амит покачал головой.

— Самоуверенности тебе не занимать, вот что я думаю. Жюли порывисто обняла его и крепко прижалась на пять секунд.

— Господи, как я боялась за тебя.

— А как ты?

— Полиция прибыла до прихода «скорой». Я им рассказала, что и как, и они были очень любезны — оказали мне первую помощь и подбросили сюда.

— Приятно сознавать, что благородство у нас все еще в полном здравии, — сказал Амит.

— После всего, что ты рассказал мне о храме и ковчеге, я была уверена, что они будут искать тебя здесь.

— Умница.

— Спасибо.

Амит официально представил Шарлотту. Жюли была вся поглощена Амитом и поначалу не обратила внимания, что шея женщины залита кровью.

— Мамочки, Шарлотта… С вами все в порядке? — Осторожно взяв Шарлотту за подбородок, она попыталась разглядеть рану. — Это ваша кровь?

— Да, но…

— Куда вас ранили? Надо срочно обработать рану.

— На самом-то деле я уже в порядке, Жюли. В двух словах не объяснить… Но — спасибо вам. А вы сами-то как себя чувствуете?

Шарлотта показала на бандаж на животе.

— Я съезжу в больницу, попозже. Там просто царапина.

— Ну, в таком случае помочь вам могу и я.

 

 

Три дня спустя

Как и надеялся Галиб, премьер-министр и президент Израиля заявили о непричастности к событиям, имевшим место на Храмовой горе. Естественно, с превеликим трудом им удалось объяснить, по какой причине израильская армия взяла в осаду это место, а также с какой целью организовал секретные работы по прорытию туннеля под Храмовой горой раввин-фундаменталист, бывший член кнессета. Самым трудным, однако, было найти подобающее объяснение перестрелке, разразившейся внутри «Купола скалы».

— Атака на третью по значимости исламскую святыню не останется без последствий, — пообещал премьер-министру представитель Талиба.

В конце концов, в деле была подведена черта — наступил переломный момент.

То, что видели глаза Талиба на картинке с камер закрытой системы наблюдения, установленных в храме, изумило его до глубины души. Он выступил в роли молчаливого свидетеля открытия самой удивительной и непостижимой реликвии. Согласно исламской легенде, ковчег Завета провозглашал приход истинного мессии и начало Судного дня. Он своими глазами видел, как женщина открыла ларь. Он своими глазами видел, как жутко, в считаные секунды, ковчег заживо спалил раввина.

Вскоре после этого Галиб наблюдал за тем, как израильские солдаты зачистили здание. Израильтянин с эспаньолкой и женщина — заложница Коэна — проинструктировали командиров АОИ, как безопасно транспортировать реликвию, как надо сначала закутать ее синим саваном, затем — звериными шкурами. Видео сопровождалось отчетливой записью всех разговоров.

Менее чем через час после того, как израильтяне перекрыли все доступы к храму, ковчег вынесла наружу группа вооруженных до зубов людей в синих комбинезонах. Они снесли его вниз на площадь Западной стены и погрузили в грузовик.

Прячась за пределами храма, Галиб и это снял на свою цифровую камеру.

Теперь осталось лишь перебросить все записи на один DVD, тщательно отредактировать отснятое и курьером отправить диск своему человеку в «Аль-Джазире».[132]

Очень скоро миру предстанет картина варварства израильтян: кровавая бойня, надругательство над святыней, осквернение. Неслыханная дерзость. Протест исламского мира будет оглушительным.

Это вдохнет новую жизнь в интифаду и заставит арабские страны разработать план ответных действий. Несомненно, коалиция разрастется к тому времени, когда повсеместно на Ближнем Востоке страны будут вынуждены занять твердую позицию — выбрать, на чьей они стороне.

Его усталые глаза цвета жженого сахара посмотрели на купол святыни: золото храма заиграло, будто плавясь в первых лучах поднимающегося солнца.

— Аллах акбар, — прошептал он. — Такуа.

Бойся Бога.

— Простите, что опоздал. — Запыхающийся голос донесся с порога. — Я бежал со всех ног.

Галиб повернулся к бородатому палестинцу с сумкой лэптопа на плече — ведущему IT-специалисту ВАКФа, отвечавшему за интернет-сайты совета, телекоммуникации и пресс-релизы.

— Я прощаю тебя, Билаал, — с кривой ухмылкой ответил он, махнув молодому человеку проходить. — Входи. Мне крайне необходимо завершить вот это.

Пока Билаал устраивался за столом для переговоров и включал свой лэптоп, Галиб положил рядом с ним мини-DVD из своей цифровой камеры и съемный миниатюрный жесткий диск с записями камер наблюдения «Купола скалы».

— Из этих двух надо сделать один диск. Вот этот по хронологии первый, — объяснил ему Галиб, показав на жесткий диск. — Ты ведь сможешь сделать сведение?

— Я смогу все, что прикажете.

Стоя с крепко прижатыми к груди руками, Галиб наблюдал за действиями специалиста из-за его плеча.

Билаал выудил из сумки USB-кабель, подсоединил жесткий диск к лэптопу и, запустив программу видеомонтажа, отыскал нужные файлы на диске Талиба.

— Для начала надо просмотреть все записи, после чего вы скажете мне, что сделать.

— Запомни, Билаал: никто об этом не должен знать. Ты понял меня?

Когда юноша оглянулся на хранителя и наткнулся на его угрожающий взгляд, ему стало не по себе.

— Даю вам слово.

А на экране в аккуратной сетке из девяти окошек одновременно стартовали девять клипов. Компьютерщик сразу догадался, где сделана запись. Он тщетно попытался припомнить, видел ли когда-либо камеры в храме.

На экране двое палестинцев в штатском обеспокоено шагали по слабо освещенной галерее храма, в руках у них были полуавтоматические винтовки. Выходя из зоны захвата одной камеры, они появлялись в другой. Звуковая дорожка зафиксировала лишь негромкие шаги по расписным коврам и тяжелое дыхание обоих. Камера номер девять транслировала неменяющуюся картинку — пустую пещеру под скалой, Колодец душ.

Когда Билаал вгляделся в крошечные цифры даты и отсчета времени в правом нижнем углу каждого видеоокошка, он весь напрягся. Это были минуты, предшествовавшие кощунственной перестрелке в святыне всего три дня назад. Ему были известны только жуткие слухи об осаде. Но ни в одном из них не фигурировали эти вооруженные люди — мусульмане, — находившиеся в храме перед тем, как все началось.

Галиб навис над ним и прошептал:

— Эти кадры надо стереть. Ясно?

— Ясно, — с дрожью проговорил юноша.

— Теперь перемотайте вперед минут так на двадцать.

Дрожащими пальцами Билаал поставил запись на перемотку.

На несколько секунд счетчик времени словно взбесился.

— А, вот! Стоп!

Билаал щелкнул на кнопке «воспроизведение». Двое боевиков договаривались немедленно открыть огонь, как только кто-либо войдет в мечеть. Затем они прокричали друг другу благословения и благодарность за то, что им отвели роль мучеников. Спустя несколько секунд скрип дверных петель вынудил их отступить вглубь и, заняв позицию, держать на прицеле южные двери храма.

— Так, теперь внимательно, Билаал. — Ухмыляясь, хранитель выпрямился и сложил на груди руки. — Начнем с этого момента.

Галиб имел в виду картинку камеры за номером один: двери медленно отворяются, давая пролиться в недра храма лунному свету.

Билаал подался ближе к экрану в попытке различить темные силуэты, возникшие на пороге, но ему это не удалось. И тут случилось нечто совершенно неожиданное. Как по команде по всем девяти картинкам пошли помехи, будто камеры обесточили.

— Что за…

— Ты что сделал? — рявкнул Галиб. — Ну-ка, исправь.

Билаал съежился, пальцы стремительно запорхали над клавиатурой, отматывая назад, ускоренно перематывая запись вперед. Острый подбородок Талиба едва не опирался на его плечо, и он чувствовал горячее дыхание хранителя на своей шее.

После четвертой попытки помехи по-прежнему появлялись на том же месте.

— Ты что натворил? — прошипел Галиб, ноздри его гневно трепетали.

— Да я… Я…

Билаал мотал головой, не веря своим глазам и вцепившись руками в края экрана лэптопа.

— Ничего… Клянусь! Это запись такая. Камеры… Они вырубились.

— Так не бывает! Я видел, как все произошло! Я видел собственными глазами трансляцию с этих самых камер!

Галиб рубанул рукой по столу рядом с ним.

— Ты что, стер файлы?

Вне себя он ткнул указательным пальцем в лицо компьютерщику.

— Скажи, что ты не стер их, Билаал!

Юноша еще больше съежился на стуле.

— Да я просто не в состоянии был это сделать. Вы же глаз с меня не спускали все это время. Я не мог… — Он не переставал мотать головой. — Я ничего не стирал, клянусь вам!

В течение следующего часа Галиб упорно заставлял Билаала колдовать над испорченным материалом снова и снова… и снова. Билаал менял настройки, проверял надежность соединения, менял местами кабели, запускал диагностику жесткого диска. И, тем не менее, каждый раз, когда двери храма раскрывались, экраны слепли. Для ровного счета Билаал вновь прошел через весь процесс, задействовав свой второй — резервный — лэптоп.

— Все то же самое. Помехи.

Наконец, весь мокрый от пота и бледный, как козье молоко, Билаал попробовал воспроизвести материал, который Галиб отснял на свою камеру. На этот раз его ждало еще большее разочарование. Диск был пуст.

— Ты что вытворяешь?! — взорвался Галиб. — Что ты наделал?!

Но после того как Билаал увидел, какая судьба постигла второй диск, поведение его разительно изменилось. Он был крайне напуган.

— Произошедшее с этими записями, — неожиданно спокойно заговорил он, медленно и уверенно покачав головой, — я объяснить не в состоянии. Могу только поверить вам на слово, что записи здесь были. И если были файлы на этих дисках… То сейчас оказались стертыми без возможного объяснения… — робко продолжил он. — И я… Позвольте мне, с большим почтением, задать вам вопрос, Галиб. Быть может, такой же вопрос вам задал бы Аллах.

— Какой еще вопрос? — прорычал Галиб.

— А что вы сделали?

 

 

Рим

Стерильные коридоры поликлиники университета Агостино Гемелли были суровым напоминанием Шарлотте Хеннеси о том, что ей могла выпасть совсем иная участь. За каждой дверью отделения интенсивной терапии терпеливо дожидалась смерть.

Сознание того, что она наделена способностью изменить судьбу стольких людей, переполняло ее. Разумеется, не было гарантии, что она в состоянии дать обратный ход поражению организма, нанесенному любой болезнью. Но она с легкостью взялась бы за это, и большим подспорьем в таком деле мог бы стать серьезнейший авторитет ВМС. Согласно Евангелиям, подробный перечень исцеленных Иисусом включал в себя увечных, хромых, парализованных, прокаженных, глухих, немых и слепых. Плюс, разумеется, многочисленные изгнания бесов. Не говоря уж о высшем пилотаже — воскрешении умерших. Только вот что с этим делать Шарлотте? Отчего мертвый стал мертвым? Существует ли «окошко», отрезок времени, для регенерации воздействия смерти? Как бы то ни было, Эвану уже не поможешь: поздно. Его тело кремировали в то же утро, когда похитители отправили ее самолетом в Израиль.

— Permesso! — громко окликнули сзади.

Вздрогнув, Шарлотта отпрянула к стене.

— Простите.

Четверо медиков с каталкой быстро миновали ее. Их аккуратный боевой порядок — по двое спереди и сзади — навеял мысль об олимпийских бобслеистах. Пострадавший лежал на подушке, обнаженный по пояс. У несчастного были страшные ожоги на груди, руках и лице. Глаза широко раскрыты от шока, конечности судорожно подергивались.

Желание остановить их, вмешаться, наложить свои руки на несчастного было просто мучительным. Едва дыша, Шарлотта провожала взглядом бригаду: закатив больного в ожоговое отделение в конце коридора, медики скрылась за механизированными дверями.

Шарлотта ничего не могла с собой поделать, мучаясь, как наркоман во время ломки. Неукротимые чувства раздирали ее и вынуждали задаваться вопросами. Как же Иисус жил со всем этим? Было ли ему так же страшно? Сомневался ли он в том, что достоин своего дара? Ведь, несмотря на то что Бог, может быть, и имел к Нему отношение, сам-то Иисус был человеком. Чувствовал ли он себя тоже одиноким, потерянным, сбитым с толку и смущенным? Как Иисус выбирал, кого именно исцелять, скольких исцелять?

Такая силища могла спровоцировать столько различных откликов души и рассудка — от полноценного величия души до неудержимой мизантропии, а то и помешательства. Конечно же, ей необходимы были наставления, сдержанность, терпение и… вера. Вот только где искать правильные ответы? Материал для психоанализа был не вполне подходящим.

В этот момент Шарлотта поняла, что лучшего места для начала, чем Рим, не придумаешь.

«А теперь соберись».

Молодая медсестра в небесно-голубом халате и брюках направилась к ней от сестринского поста. Цвет ее формы неприятно напомнил Шарлотте облачение эгоистичного мизантропа, от которого остался лишь пепел на полу у ковчега Завета.

Быстрый взгляд на Шарлоттину спортивную сумку с логотипом YMCA подтвердил догадку сестры о том, что гостья была американской коллегой.

— С вами все в порядке? — обратилась сестра на английском с акцентом жителя Новой Англии.

— Да, — ответила Шарлотта и глубоко вздохнула. — Благодарю.

— Простите, что вам пришлось увидеть это. — Сестра показала глазами на ожоговое отделение. — Через эти двери провозят самых тяжелых. К такому не сразу привыкнешь…

— Как думаете, выкарабкается?

Сестричка склонила голову на один бок, затем на другой.

— Мы обязаны верить, что выкарабкается. Бывает, когда думаешь: нет никакой надежды. — Она пожала плечами и улыбнулась. — А тебя поджидает приятный сюрприз.

Ее взгляд опустился на желтый ламинированный визитерский пропуск в руке Шарлотты.

— Вы пришли кого-то навестить?

— Патрика Донована.

— А, это мой. Думала, у него нет семьи.

— Теперь есть, — мягко ответила Шарлотта.

— Так славно, что вы пришли! Пойдемте, это дальше по коридору, я отведу вас к нему.

Шарлотта пошла рядом с сестрой.

— Как он?

Сестра печально взглянула на нее.

— Да боюсь, не очень хорошо. Много повреждений в области груди. Если в течение ближайших дней справится, у него будет отличный шанс на поправку. Он настоящий боец.

Она зажгла ободряющую улыбку и добавила:

— У меня такое чувство, что он преподнесет нам сюрприз.

Внезапно сестра оттянула Шарлотту к стене: из-за угла вылетела кардиобригада, на ходу работая дефибриллятором. Еще один поединок со временем и плотью. Шарлотта будто наяву увидела гримасу смерти.

— Простите, — сказала сестра. — Еще и поэтому мы называем их аварийно-спасательными тележками.

Они вновь зашагали по коридору.

— Возможно, вам придется не по душе то, что предстоит увидеть, — извиняющимся тоном объясняла сестра. — Видите ли, самостоятельно он дышать не может, мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции легких. Много-много трубочек в груди и гортани. И пока что держим его под действием мощных успокоительных средств.

Пораженная услышанным, Шарлотта не выдержала, и по щекам покатились слезы.

— Понятно…

Они миновали еще две комнаты с прозрачными стеклянными стенами. В третьей на кровати Шарлотта разглядела Донована. С множеством трубок, закрепленных надо ртом и носом, его можно было узнать только по безволосому черепу и бровям домиком.

— Пришли.

Сестра остановилась за дверью.

— Может, вы хотите помолиться за него?

Желая утешить Шарлотту, она опустила ладонь ей на плечо.

— Я очень верю, что это поможет. Если вам что понадобится или захотите о чем-то спросить, меня зовут Марианн.

— Я так благодарна вам за все… Спасибо.

Сестра отправилась обратно на свой пост.

Очень долго стояла Шарлотта, замерев перед дверью. Наконец решившись, подошла к кровати Патрика, подвинула себе стул и села лицом к двери. Слезы полились неудержимо, и, когда она вытерла их, долго и тяжело смотрела на блестящие кончики своих пальцев, задумавшись о том, каким образом исцеляющие силы в ее ДНК с такой легкостью перетекли в сына Коэна. И будет ли геном мальчика полностью перекодирован, чтобы стать похожим на ее собственный… и на геном Иисуса? Не может быть, что все было так просто, иначе не окончился бы бедой контакт Джошуа с ковчегом.

«На генетическом уровне что-то во мне должно быть иначе».

Но как можно определить такой отличительный признак, как осуществить генетический отбор? Предположение раввина — о том, что она была среди «избранных», — казалось ей неправдоподобным.

«Но как, как ящик с лежащими в нем каменными плитками, скипетром и костями различает людей? С другой стороны, кости-то не простые — светятся, как лунные скалы. И этот удивительный свет на крышке ковчега… Всемогущий вечный свет».

Предположение о том, что египтянам каким-то образом удалось наткнуться на секреты мироздания и Бога, казалось притянутым за уши. Даже современное генетическое исследование не в состоянии ближе подойти к разгадке этих тайн. Ну а если в том, что поведал ей Коэн, были крупицы истины? Исход Моисея. Единый верховный Бог, каким-то образом материализовавшийся в потоке света?

Шарлотта осторожно опустила ладонь на предплечье Донована и внимательно осмотрела прозрачные внутривенные трубки, что, извиваясь, тянулись к его руке.

Рука показалась ей такой холодной.

Из своей сумки она достала маленький шприц, на треть наполненный ее кровью, и сняла с него колпачок. Затем оглянулась — не наблюдает ли кто за стеклянной стеной. Укрывая шприц в руке, Шарлотта ввела иглу в инъекционный порт. Прошептав тихонько молитву, она надавила на поршень. Еще один беспокойный взгляд в коридор. Никто не видит. С надеждой и нетерпением вглядываясь в Донована, она с трудом могла представить себе, что сейчас происходит в его организме — на генетическом уровне. Перезапись генов? Саморегенерация клеток? Одно она знала наверняка: раны начали заживать. Волшебным образом?

— А сейчас ты почувствуешь легкое покалывание, — прошептала она, гладя Патрика по руке.

 

Эпилог

 

Белфаст

Шарлотта легко и неторопливо шагала рядом с отцом Донованом, ее туристические ботинки шуршали по блестящей от росы траве миллтаунского кладбища. Прохладный ветерок шелестел чуть тронутыми желтизной листьями дуба, предвестниками ранней осени. Пологий склон холма открывал волнующую панораму города, начинающегося сразу же за автострадой 501. Бодренький джаз доносился от кафедрального квартала — там стартовал второй день Белфастского музыкального фестиваля.

Донован заканчивал очень важный разговор по мобильному — ему позвонили, едва они с Шарлоттой вышли из машины. С улыбкой священник опустил телефон в карман, взглянул на Шарлотту, и брови его дрогнули.

— Новости?

Она откинула с лица рыжие пряди. Мешковатый свитер «Блэнли Вулен Миллз» уютно согревал ее.

— Швейцарские гвардейцы взяли его минувшей ночью, когда он пытался улизнуть из Ватикана.

— Что с ним будет?

— Уж точно ничего хорошего. Отец Мартин подделал документы, чтобы сделать этим двоим пропуск… Портье убит, тебя похитили…

— …Тебя бросили умирать.

— И это тоже, — скромно ответил он. — За соучастие в таких делах…

Он мрачно покачал головой.

— Обвинения очень серьезные. Расследование продлится несколько недель. А мы, само собой, будем свидетелями.

— Само собой.

— А когда ты собираешься вернуться в Израиль?

— Может, через несколько дней. Я им сказала, что еще не поправилась.

— Но ты намерена вернуться туда? — спросил Донован, во взгляде его была настойчивость.

Шарлотта вздохнула.

— Было бы глупо отказываться. К тому же они очень рискуют, если попытаются открыть его без меня. А уж если узнают, что я исцеляю прикосновением…

Она дурашливо пожала плечами.

Донован улыбнулся.

— Вынужден признаться: ужасно тебе завидую. Получить возможность изучать ковчег Завета…

Даже сейчас ему было сложно понять глубину всего рассказанного Шарлоттой о событиях, произошедших после ее похищения из Ватикана. Трудно было даже вообразить, что она могла прикасаться к самой заветной библейской реликвии. Он с недоверием покачал головой.

— Потрясающий шанс.

— А знаешь, если я дам согласие, мне потребуется небольшая помощь — в теологическом плане, да и кое в чем другом. В Израиле я успела кое с кем подружиться: с археологом и египтологом. И наняла их для проекта. Но вот думаю, если у тебя найдется немного времени, может, ты тоже составишь мне компанию… И поможешь мне?

Просияв, Донован с жаром ответил:

— А ты думаешь, израильтяне разрешат? Я в том смысле, захотят ли пускать меня, я же католический священник, и все такое…

— Я так понимаю, если они хотят, чтобы эти пальчики открыли им сундук… — Она растопырила пальцы обеих рук и пошевелила ими. — У них не такой уж большой выбор.

Донован усмехнулся.

— Похоже, ты права. Ну что ж, остается только добавить, что я польщен твоим доверием.

— А я знала, что могу рассчитывать на тебя.

Он провел ее через лабиринт могильных плит и памятников, среди которых преобладали высокие распятия — традиционные и подобные кельтским, — вырезанные из мрамора и гранита.

— Я мало помню с того момента, как свалился на пол, — объяснил Донован Шарлотте. — Но странное дело, отчетливо запомнилось, что, прежде чем потерять сознание, перед моими глазами вдруг предстало это место.

— Здесь так красиво, — проговорила Шарлотта, вглядываясь в круглые спины отдаленных холмов.

Но Донован говорил совсем о другом.

— Под нами покоится четверть миллиона усопших, — сказал он. — Места для «новеньких» почти не осталось. Но к счастью, несколько лет назад моя мама уговорила папу купить здесь два участка. Он, конечно, встретил предложение без особого энтузиазма.

Донован улыбнулся.

— Отец так любил жизнь и ни слова не хотел слышать о смерти. Хотя, помнится мне, в пабах он частенько говорил старичкам тост: «Желаю оказаться на небесах за полчаса до того, как дьявол прознает о моей смерти».

Шарлотта рассмеялась.

— Это здесь. — Донован показал на скромное каменное надгробие в форме креста. — Ты бы замечательно ладила с моими родителями, Шарлотта. Хорошие люди с добрыми сердцами. Вот, смотри.

Он показал на символ, выгравированный на надгробии отца.

 

 

— Ты знаешь, что означает этот символ?

Воспитанная в католичестве, Шарлотта помнила, что перекрещенные «Р» и «X» уже не раз встречались ей прежде, в основном на ризах священников и в убранстве алтаря. Но смысл символа ускользал из памяти. Она покачала головой.

— «Кси» и «ро» — первые буквы греческого слова «Христос». Но так, как мы произносим это слово, они соответствуют буквам нашего алфавита «си» и «эйч», «Christ», «помазанный», или «избранный».

С этими словами он взглянул на нее и улыбнулся.

Шарлотта потрясенно смотрела вниз на молодую травку, проклюнувшуюся на забронированном клочке земли.

— Останки Иисуса — здесь?

Донован вновь улыбнулся и кивнул. Он объяснил, что в нестандартном по габаритам гробу его отца разместился еще один гроб, поменьше, с оссуарием.

— Я решил, что это самое безопасное место. Так что теперь ты знаешь. Только ты, я и Он.

Она потрясенно молчала.

— Тебе надо узнать кое-что еще.

Шарлотта наблюдала за тем, как он полез в карман и достал какую-то очень старую на вид бумагу, запаянную в прозрачный пластик.

— Помнишь наш разговор о том, как Евангелие от Марка изначально оканчивалось пустой гробницей, и о том, как была исправлена концовка?

Она кивнула.

— Вот подлинник, — сказал он. — Единственный в мире экземпляр. Взятый из первого Евангелия, написанного Иосифом Аримафейским, человеком, поместившим тело Иисуса в тот оссуарий, который вы исследовали.

Патрик вырвал сенсационный эпилог из тайного реестра перед самой отправкой оссуария назад, в Иерусалим.

Шарлотта взяла в руки документ.

— А зачем ты отдаешь его мне?

— Я не считаю простым совпадением то, что твои инициалы «си» «эйч».

Он вновь склонил голову к надгробию.

— Я верю, что тебе предначертано владеть им.

 

 

Благодарности

 

Особую признательность выражаю моей жене Кэролайн, источнику моего вдохновения. Острому глазу Д. Майкла Дрисколла. И еще снимаю шляпу перед Дугом Градом за его несравненное издательское мастерство. Моему другу и агенту Чарли Вайни за его непоколебимое содействие и «рыночную» смекалку. Спасибо Жюли Райт, Иану Чепмену и каждому в «S&S UK». Поднимаю тост за славную команду из «ILA» — Ники Кеннеди, Сэма Эдинборо, Мэри Эсдайл, Дженни Робсон и Кэтрин Уэст — за то, что подарили мне возможность поведать мои истории на стольких языках.

 

Послесловие автора

 

Сюжеты «Святой тайны» и «Святой крови» содержат смелые заимствования из теологии, науки и истории. Поскольку я становлюсь перестраховщиком в те моменты, когда дело доходит до исследования, то беру на себя всю ответственность за любые непреднамеренные ошибки.

Многочисленные рукописи древнейшего из дошедших до нас Евангелий — Евангелия от Марка (около 60–70 гг. н. э.) — на самом деле завершаются пустой гробницей. Полагают, что замешательство, неразбериха и разочарование, вызванные этим обстоятельством у ранних христиан — новообращенных язычников, — стали результатом появления множества всевозможных дополнений к Евангелию от Марка. Большинство ученых-библеистов утверждают, что Марк есть всего лишь общий источник, известный как «Quelle» или «Q» для синоптических Евангелий от Матфея и Луки.[133]Некоторые даже высказывают предположение, что «Q» составлено из Евангелия от Марка и второго, еще более древнего, неизвестного, «исчезнувшего Евангелия». Я выдумал и находку этого пропавшего Евангелия, и принадлежность к его авторству Иосифа из Аримафеи, по моему разумению единственно возможному пособнику в деле снятия тела Иисуса с креста.

Я слегка растянул границы и возможности современного генетического исследования, хотя только время скажет нам, реально ли на самом деле обнаружить или создать идеальный, чистый геном. Этические вопросы, окружающие эти крупные научные достижения, должны указать пути религии и человечеству. Хотя я твердо убежден, что вера как таковая останется сильна — какой она и была прежде.

Религиозные распри и кровопускание из-за иерусалимской Храмовой горы пугающе реальны с тех самых пор, как предположительно более трех тысяч лет назад начало им положил царь Соломон. В своем новом воплощении эта ожесточенная война за сферы влияния иллюстрирует противоречия израильтян и палестинцев в вопросах прав на территорию и национальный суверенитет. И хотя гора полностью располагается на территории государства Израиль, она молчаливо контролируется мусульманским фондом — ВАКФом. А значит, террористический акт, совершенный там, запросто может спровоцировать начало третьей мировой войны.

Иосиф и Филон представляют наиболее полные свидетельства о тщательно законспирированной иудейской общине — ессеях, населявших Кумран. Одержимость ессеев чистотой тела и души представляет множество соблазнительных параллелей с пастырством Христа и возникновением христианства. Наиболее интригующими являются их тщательно продуманные и честолюбивые планы по восстановлению Иерусалима как великого храмового города, который возвестит новую мессианскую эру. Многие ученые отдают дань уважения ессеям за переписывание и сбережение древнейших на планете экземпляров Ветхого Завета и иудейских апокрифических (неканонических) текстов. Вся коллекция известна под названием «Свитки Мертвого моря». Охота за еще не найденными свитками по-прежнему ведется.

Существует множество теорий относительно судьбы ковчега Завета, в большинстве своем утверждающих, что некая враждебная империя завоевала Иерусалим и объявила его своим трофеем. Однако в античности осады хорошо укрепленных городов, таких как Иерусалим, тянулись месяцами, а не часами или днями. Поэтому можно с уверенностью предположить, что духовенство храма спрятало ковчег — святейший символ иудейской веры, реликвию, символизировавшую израильскую нацию, — задолго до того, как любой потенциальный охотник за трофеями мог бы ворваться в храм. Опять же, будучи спрятанным, ковчег, скорее всего, мог быть затем тайно перемещен в другое место. Самое надежное место неизбежно должно было находиться под прикрытием крепостных стен и защитой армии. Прочтите, что пишет в своих хрониках Иосиф о храмовом городе Ониаса в древнеегипетском Гелиополисе, дополните описание доморощенной армией… и представьте возможности.

И, наконец, к вопросу об осторожном маневрировании по минному полю трех иудейских религий… Не так давно я повстречался с очень набожным и мудрым мусульманином, который объяснил свой впечатляющий оптимизм в вере зависимостью всего на свете от высшей силы. Я почувствовал, что он избегал более конкретного ярлыка, дабы не создавать границы между нами. Должен сознаться, мне пришелся по душе его подход. Ведь хотя большинство религий стремятся построить общество, основанное на жесткой — и зачастую исключительной — доктрине, вера — это очень личное странствование, отражающее универсальную потребность каждого из нас соединиться с таинственной, необъяснимой силой (силами), управляющей нашим миром и сознанием. Другими словами, с чем-то большим, или высшим, чем мы сами. И в моих историях я исследую различные тропы, по которым может увлечь нас этот самый удивительный квест.

 

 


[1]То есть синагогальному ковчегу. Уже в XII в., по-видимому, существовали синагогальные ковчеги, имевшие форму шкафа, в которых хранились свитки Торы и ритуальная утварь.

 

[2]Парохет или завеса. Во всех синагогах принято протягивать парохет перед кивотом в память о парохете, который был в первом храме.

 

[3]Талит катан — Прямоугольный кусок шерстяной или хлопчатобумажной ткани с вырезом для надевания через голову и прикрепленными по углам цицит, т. е. пучками нитей. Ортодоксальные евреи носят его под одеждой.

 

[4]Цицит — Пучок нитей, выполняющий, согласно Галахе, определенную ритуальную функцию.

 

[5]Хранилище пришедших в негодность свитков, книг и прочих документов, содержащих имена или эпитеты Бога, а также предметов ритуала, уничтожение которых запрещено законами иудаизма.

 

[6]Праздник, которым отмечается день религиозного совершеннолетия мужчины, т. е. его тринадцатилетие. В субботу, следующую за этим днем, происходит центральное событие: мальчика впервые вызывают к чтению недельной главы Торы, и он удостаивается почетного права прочитать либо всю недельную главу, либо отрывок, соответствующий его дню рождения.

 

[7]Один из двенадцати апостолов, евангелист, священномученик, бывший мытарь, брат апостола Иакова Алфеева.

 

[8]Изначально диаспорой называлась общность граждан древнегреческих городов-государств, мигрировавших на вновь завоеванные территории с целью колонизации и ассимиляции последних. Приблизительно с III–II вв. до н. э. слово «диаспора» стало использоваться почти исключительно для обозначения евреев рассеяния, изгнанных из Иудеи вавилонянами в 586 г. до н. э. и римлянами — из Иерусалима в 136 г.

 

[9]Еврейская школа, начальная или средняя, где помимо общеобразовательных предметов преподается иудаизм.

 

[10]«Помогите!» (ит. ).

 

[11]Волнообразные движения или изменения.

 

[12]Удачи! (ивр .).

 

[13]Капитан израильской армии.

 

[14]Многофункциональная радиолокационная система.

 

[15]Рыхлая осадочная горная порода, по составу промежуточная между песчаными и глинистыми породами.

 

[16]Микве, или миква, — водный резервуар (около 100 куб. м, приблизительно 2 на 3 м) для омовения с целью очищения от ритуальной нечистоты.

 

[17]Помещение для переписки рукописей.

 

[18]Записанные богослужебные, нравоучительные, исторические и хозяйственные тексты религиозной общины иудеев-ессеев, «удалившихся от скверны» и живших в пещерах около Мертвого моря, недалеко от деревушки Кумран (отсюда название Кумранская община) с 250 г. до н. э. по 70 г. н. э. Особый интерес вызывает связь между кумранскими рукописями и ранним христианством: оказалось, что созданные за несколько десятилетий до Рождества Христова свитки Мертвого моря содержат многие христианские идеи.

 

[19]Массада (ивр . крепость) — древняя крепость недалеко от израильского города Арад, у южного побережья Мертвого моря.

 

[20]Гэльский (гаэльский) язык, распространен в Северной Шотландии и на Гебридских островах.

 

[21]The top of the morning — с добрым утречком (англ ., разг .).

 

[22]Slainte mhath — за здоровье! (гэльский тост.).

 

[23]Как дела? (ирл .).

 

[24]Т. е. холодильник, внутрь которого можно войти.

 

[25]Контейнер для мусора — от Dempster Dumpster — фирменного названия контейнера компании «Dempster Brothers».

 

[26]Haredi — крайне ортодоксальная организация, имеет собственную иешиву (религиозную школу) и не признает никаких отклонений от Библии.

 

[27]Котель — Стена Плача.

 

[28]АОИ (Israeli Defense Forces) — Армия обороны Израиля.

 

[29]Широкополая шляпа.

 

[30]Организация освобождения Палестины.

 

[31]Сын и преемник Аммона, царь иудейский, царствовавший в Иерусалиме 31 год и во всем ходивший путем Давида.

 

[32]В египетской мифологии один из древнейших богов, главный демиург в гелиопольской космогонии, возглавлявший Великую Эннеаду, воплощение вечернего заходящего солнца. Постепенно культ Атума сливается с культом Ра.

 

[33]Блестяще! (фр .).

 

[34]Право приобретения акций руководящими сотрудниками компании.

 

[35]Хромосомный набор клетки.

 

[36]Искусственная молекулярная машина, изготовленная с использованием нанотехнологий.

 

[37]Теория эволюции (или креационизм), приписывающая зарождение жизни высшему разуму, или разумному замыслу, с последующим развитием согласно дарвиновской теории.

 

[38]Прибор для определения последовательности аминокислотных остатков в белках.

 

[39]Эльф, который всегда носит кошелек с шиллингом (в ирландском фольклоре).

 

[40]Lucky Charms — товарный знак детского сухого завтрака.

 

[41]Black-and-White — полицейская патрульная машина.

 

[42]Израильское управление древностями; от IAA — Israel Antiquities Authority.

 

[43]Термин «койне» применялся к общегреческому языку, который сложился в IV–III вв. до н. э. и служил единым языком деловой, научной и художественной литературы Греции до II–III вв. н. э.

 

[44]Галаха — нормативная часть иудаизма, регламентирующая религиозную, семейную и гражданскую жизнь евреев. В более узком смысле — совокупность законов, содержащихся в Торе, Талмуде и в более поздней раввинистической литературе, а также каждый из этих законов в отдельности.

 

[45]Пластичное взрывчатое вещество.

 

[46]Мусульманское название Храмовой горы.

 

[47]Религиозный совет мусульманских организаций Иерусалима.

 

[48]Толкование Корана.

 

[49]Армия обороны Израиля (IDF — Israeli Defense Force).

 

[50]Основанный на родстве по отцовской, мужской линии.

 

[51]Ашкеназы — в иудаизме с эпохи Средневековья название евреев, поселившихся в первые века н. э. на берегах Рейна, а затем евреев, проживавших на всех германских землях, и их потомков, расселившихся в Европе (в т. ч. Восточной), а также во всем мире. Этот термин применяется как определенное противопоставление термину «сефарды», обозначающему еврейский культурный комплекс, сложившийся в Испании и Португалии.

 

[52]Кохеним — священнослужители Израиля, потомки Агарона-первосвященника по отцовской линии (поэтому кохеном может быть только сын кохена). Во время сорокалетних странствий сынов Израиля по пустыне кохеним приносили жертвы в Скинии Завета, после поселения в Эрец-Исраэль и строительства Храма вели службу в Храме, были также духовными наставниками народа, его судьями и учителями. С течением времени духовное руководство народа перешло к пророкам, а затем к мудрецам и раввинам. Деятельность кохеним была ограничена, в основном, службой в Храме. С разрушением Храма в 70 г. н. э. они лишились возможности исполнять и эту свою обязанность. В наше время кохеним продолжают соблюдать часть запретов, которые налагает на них Тора. Так, кохену запрещено жениться на разведенной или входить в помещение, где лежит покойник. Обязанности кохеним в наше время тоже весьма ограниченны: они совершают выкуп первенцев и благословляют народ.

 

[53]Помещение для переписки рукописей.

 

[54]Сумасшедший (фр .).

 

[55]Young Men’s Christian Association — молодежная христианская организация: сеть хостелов, клубов, образовательных и информационных центров.

 

[56]Иншас — аэродром в 50 км от Каира.

 

[57]Обнародование Декларации Бальфура 1917 г. — счастливейший момент еврейской истории с начала нашей эры. Этим документом Англия под угрозой захвата Палестины у Турции обязалась поддерживать идею создания еврейского национального государства в Палестине. Декларация Бальфура была принята в 1922 г. Лигой Наций в качестве основы британского мандата на Палестину. Этот мандат действовал до момента ухода Англии из Эрец-Исраэль в 1948 г.

 

[58]По представлению древних египтян, суд Осириса — церемония взвешивания души после окончания земного существования человека — подведение итогов прожитой на земле жизни и определение дальнейшей судьбы души. В подземном мире, в той его части, которая называется Чертог Маат, установлены весы, на которых взвешивается сердце представшего перед судом. Сердце находится на левой чаше весов, а на правой лежит перо богини справедливости Маат. Перо Маат символизирует гармонию, которая является основой мироздания. Сердце должно быть легче пера Маат, чтобы душа смогла вновь соединиться со Светом и Истиной и продолжить свое путешествие в Вечности.

 

[59]Богиня чудовище с телом гиппопотама, львиными лапами, львиной гривой и пастью крокодила.

 

[60]Звезды второй величины, второго эшелона, достаточно известные, но уступающие в популярности вошедшим в А-лист.

 

[61]John Baptist — Иоанн Креститель, Иоанн Предтеча, святой Иоанн, Иоанн Евангелист, крестивший Иисуса в Иордане, один из апостолов, автор Евангелия от Иоанна.

 

[62]Крещение тройным окунанием в воду.

 

[63]Согласно коптской традиции, колодец построен на месте, где по повелению Иисуса из земли забил источник. Младенец благословил его, и вся семья утолила жажду. Потом Мария постирала одежду сына. Рядом с источником она полила землю, там, где сейчас растут цветы.

 

[64]Для Иисуса древние божества были просто идолами. Легенда гласит, что, когда Святое семейство входило в города, идолы падали и разбивались.

 

[65]Осадочная горная порода, состоящая из известняка или доломита и глинистых минералов, используемая в цементном производстве и как строительный материал.

 

[66]Двенадцать колен Израиля — двенадцать родов (племен), составляющих народ Израиля и берущих свое начало от двенадцати сыновей ветхозаветного патриарха Иакова (Израиля), родоначальника израильтян: Рувима, Симеона, Левия, Иуды, Иссахара, Завулона, Дана, Неффалима, Гада, Асира, Иосифа и Вениамина.

 

[67]«Domus Sanctae Marthae» — современная ватиканская гостиница. Здесь размещается резиденция и трапезная для кардиналов-выборщиков во время проведения конклава (процедуры избрания Папы).

 

[68]Castel Gandolfo — итальянский город в административном регионе Лацио, в провинции Рим. Город расположен на Альбанских холмах над озером Альбано, приблизительно в 30 км к юго-востоку от Рима. Своей известностью он обязан летней резиденции Папы Римского.

 

[69]Рафаэль сделал рисунки для этих гобеленов в их полную величину (так называемые картоны) в 1515–1516 гг., после чего они были отосланы в Брюссель, в ткацкую мастерскую известного мастера Питера ван Альста.

 

[70]11 февраля 1929 года между правительством Италии в лице Б. Муссолини и Римским Папой Пием XI был подписан Латеранский договор, по которому Ватикан (площадь 44 га) был объявлен суверенным государством, действующим на основе теократии. Светское и духовное руководство им осуществляет Папа Римский.

 

[71]Мезуза (ивр . «дверной косяк») — прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента из кожи кошерного животного, содержащий отрывки из Торы.

 

[72]Эль Шаддай (ивр . Бог Крепкий) — одно из древнейших имен Бога в Танахе, Библии иудаизма, вошедшей в состав христианской Библии. Традиционно переводится как «Всемогущий».

 

[73]Левиты — служители религиозного культа у древних евреев. Их происхождение не вполне выяснено: по преданию, левиты — потомки «колена» Леви (одного из племен иудейско-израильского племенного союза, 2-1-го тыс. до н. э.). В первой половине 1-го тыс. до н. э. левиты были жрецами древнееврейских периферийных святилищ, а в культе центрального храма Яхве в Иерусалиме играли второстепенную роль. Во второй половине 1-го тыс. до н. э. они образовали замкнутую корпорацию, имели в собственности земли, получали десятину. В VI в. до н. э. — I в. н. э. значение левитов в культе Иерусалимского храма Яхве и жизни иудейского общества заметно возросло, хотя они оставались в подчинении у ведущей категории жрецов-священников (коханим).

 

[74]Старейшее и крупнейшее еврейское высшее учебное заведение и основной учебный центр ортодоксального иудаизма в США.

 

[75]Шива (ивр . «семь») — траурный срок, семь дней со дня погребения согласно устному закону, во время шивы скорбящим запрещено носить кожаную обувь, работать, стричься и бриться, мыться в теплой воде, стирать и гладить одежду. Скорбящие не выходят из дому и сидят не на стульях, а на полу. Траурные законы подчеркивают состояние скорби и всячески «умаляют радость». В связи с этим есть запрет на изучение Библии.

 

[76]Четвертая арабо-израильская война, война Судного дня, Октябрьская война — военный конфликт между Израилем, с одной стороны, и Египтом и Сирией — с другой, был начат 6 октября 1973 г. арабскими странами; закончился через 18 дней.

 

[77]Телль — холм, возникающий на поселении в процессе его долгого существования. Обычно телли образуются там, где дома строились из сырцового кирпича.

 

[78]Восстание Иудеи против Рима в 66–73 гг. н. э. Установление непосредственной власти Рима над Иудеей (6 г. н. э.).

 

[79]Область, административный округ в Древнем Египте. Каждый ном имел политический и религиозный центр, войско, герб, богов-покровителей.

 

[80]Исход 19:18. «…В тот день пять городов в земле Египетской будут говорить языком Ханаанским и клясться Господом Саваофом; один назовется городом солнца». 19: «В тот день жертвенник Господу будет посреди земли Египетской, и памятник Господу — у пределов ее».

 

[81]Город в восточной дельте, существовавший с начала Среднего царства до римского времени. Среди других руин в Телль эль-Яхудия («Холм евреев») находятся развалины храма, построенного Рамзесом III, и небольшое поселение, основанное ссыльным иудейским первосвященником Ониасом, которое процветало с середины II в. до н. э. до конца I в. н. э. На его территории существовало иудейское святилище, построенное наподобие Иерусалимского храма, но отличавшееся от него в деталях. Это святилище было закрыто по распоряжению императора Веспасиана в 73 г. н. э.

 

[82]Гиксосы (искаженное египетское название hekau khoswe — «владыки чуждых стран») — народ, образовавшийся в результате смешения семитских и хурритских этнических элементов. В первой половине 2-го тыс. до н. э. происходит постепенная (на протяжении нескольких столетий) инфильтрация гиксосов в Египет с севера. В период упадка и хаоса, ознаменовавших конец Среднего царства (примерно 1720 г. до н. э.), гиксосы, сделав своей столицей Аварис в восточной дельте Нила, фактически контролировали весь Нижний Египет. Власть гиксосов простиралась также на Ханаан и Сирию вплоть до реки Евфрат. Их владычество в Ханаане сопровождалось значительным экономическим расцветом: возникли крупные города с мощными оборонительными сооружениями, были введены в употребление боевые колесницы, новый тип мечей и боевых топориков. Приблизительно в 1570 г. до н. э. гиксосы были изгнаны из Египта и оттеснены в Южный Ханаан, где их власть просуществовала еще несколько десятилетий. Иосиф Флавий, ссылаясь на египетского историка Манефона (умер в III в. до н. э.), отождествляет гиксосов с семействами библейских патриархов и связывает пребывание гиксосов в Египте с библейским повествованием об Иосифе, а изгнание гиксосов из Египта — с библейским Исходом (Пр. Ап. 1:91,92). Попытки некоторых ученых, следуя Флавию, отнести Исход евреев из Египта к периоду изгнания оттуда гиксосов оказались несостоятельными. Число гиксосских правителей, последовательность их правления и имена точно неизвестны.

 

[83]Римские улицы Верхнее и Нижнее Кардо и Декаманус («Десятая рука», «Десятый легион»), находящиеся сегодня в еврейском квартале Старого города, были построены во II в. императором Адрианом. Римляне всегда старались строить свои города, как и военные лагеря, по строго однообразному плану: центральная улица Кардо и Декаманус, расположенные крестом.

 

[84]Иевус (Нав. XVIII, 16, 28, Суд. XIX, 10, 11) — город иевусеев, или другое название Иерусалима. Название Иевус в Библии упоминается редко и ни разу не встречается после времен Давида.

 

[85]Хлебы лица или присутствия Божия. В древнееврейской традиции — хлебы, которые приносили священникам и почитались как великая святыня.

 

[86]День искупления. Еврейский праздник, наиболее почитаемый день в иудейском религиозном календаре. Падает на десятый день после еврейского Нового года (сентябрь-октябрь) и отмечается покаяниями в грехах, воздержанием от еды, алкоголя, интимных связей и работы.

 

[87]Глава Корана.

 

[88]Предание о словах и деяниях пророка Мухаммеда.

 

[89]Вооруженная борьба палестинцев против Израиля. Вторая интифада началась в сентябре 2000 года. Арабы называют ее интифадой Аль-Аксы. Формальным поводом для ее начала послужило очередное посещение Храмовой горы лидером оппозиции Ариэлем Шароном под охраной сотен полицейских.

 

[90]Закят, или заках, — обязательный годовой налог в пользу бедных, нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению ислама и истинных знаний о нем и т. д. Закят — один из пяти столпов ислама. Некоторые исследователи рассматривают закят, не опираясь на его религиозную подоплеку, и определяют его в качестве ежегодного налога на имущество мусульман.

 

[91]Итальянский хлеб с добавлением оливкового масла.

 

[92]Сервер-фильтр, сетевой экран, защищающий внутреннюю сеть и сам компьютер от внешних вторжений.

 

[93]Иез., 20.

 

[94]Алтарная часть храма.

 

[95]Идумея — древняя страна в Передней Азии, к югу от Палестины, между Мертвым морем и заливом Акаба.

 

[96]Третья книга Ветхого Завета, входит в Пятикнижие.

 

[97]Лев. 24:16.

 

[98]Наиболее полная рукопись из когда-либо найденных на берегу Мертвого моря, Большой свиток пророка Исайи (около 100 г. до P. X.). Свиток с Книгой Исайи сохранился почти полностью; он на 1000 лет старше следующего за ним самого древнего списка Исайи, но оба текста почти идентичны. Длина свитка — около 7 м.

 

[99]Буквы имеют горизонтальный верх, а многие также и горизонтальное основание. То есть они как бы вписывались в вытянутый вверх прямоугольник, откуда и происходит условное название этого шрифта — квадратный, хотя весьма редко невидимая рамка представляла собой квадрат.

 

[100]Елеонская, или Масличная, гора — возвышенность, тянущаяся с севера на юг против восточной стены Старого города Иерусалима, по другую сторону долины Кедрон. Издревле была засажена маслинами, откуда и название.

 

[101]Прекрасно! (фр .).

 

[102]От Матфея, 19:28.

 

[103]От Матфея, 24:2. От Марка, 13:2. От Луки, 21:6.

 

[104]У верующих евреев: пресный пасхальный хлеб из пшеничной муки в виде очень тонких лепешек.

 

[105]Улица Нью-Йорка, где хасиды торгуют алмазами.

 

[106]Крытый проход для церковных шествий вокруг алтаря.

 

[107]Священный камень (камень мироздания) — кусок скалы размером 13 на 17 м, возвышающийся примерно на два метра выше уровня пола (744 м выше уровня моря).

 

[108]Исрафил — «начальник трубы», в мусульманской мифологии ангел-вестник Страшного суда. Имя его восходит к библейским серафимам. Один из четырех (наряду с Джибрилом, Микалом и Израилем) главных, приближенных к Аллаху ангелов. Он представляется существом огромных размеров, у него четыре крыла, тело покрыто волосами, ртами, зубами. Стоя на Иерусалимской горе, Исрафил звуками трубы возвестит о воскрешении мертвых для Страшного суда.

 

[109]Такуа (Таква) в переводе с арабского — «богобоязненность».

 

[110]Множ. от «мицва» (от древнеевр . цивва — велеть, назначать, завещать). В иудаизме — заповедь.

 

[111]Танис, или Танес, — один из древнейших городов в Нижнем Египте. Согласно Библии (Числа, 8:23), он построен семь лет спустя после Хеврона и был некогда столицей Нижнего Египта. В настоящее время на месте Таниса одни развалины. Местность, на которой находился Танис, ныне известна под названием Сан или Дшани.

 

[112]БАС (ALS) начинается с повреждения нервных клеток, идущих от головного и спинного мозга к мышцам всех органов и тканей. Когда так называемые двигательные нейроны погибают, головной мозг оказывается не в состоянии управлять работой мышц, и наступает полный паралич. Причина этого странного явления пока неизвестна. Большинство больных умирает в течение трех — пяти лет после того, как им поставлен диагноз.

 

[113]Еврейская родословная, родовитость.

 

[114]Шекиной также у евреев называлось облако славы, которое покоилось на троне милосердия в Святая святых.

 

[115]Примерно 18–22 дюйма, или 45,7-55,9 см.

 

[116]Израильский генералитет родился вместе с еврейским государством. Система воинских званий создавалась заново прямо в ходе сражений, ее придумали два израильских поэта, два классика литературы на иврите — Авраам Шленский и Натан Альтерман. Они положили в основу наименований воинских званий терминологию, пришедшую из Танаха и Талмуда. Для обозначения генеральских званий ими было взято из талмудического иврита слово «алуф» — «предводитель, руководитель».

 

[117]Род четырехугольного щита на груди еврейского первосвященника.

 

[118]С этого выступа, по преданию, пророк Мухаммед совершил мирадж. Именно благодаря этому выступу мечеть «Купола скалы», или Куббат ас-Сахра, получила свое название. Обломок скалы имеет размеры 13 на 17 м, возвышается примерно на 2 м выше уровня пола (744 м выше уровня моря) и отождествляется с верхней частью камня мироздания.

 

[119]Ложный мессия.

 

[120]Матфей, 23–28, Марк, 11:17.

 

[121]Верховный жрец Иерусалимского храма.

 

[122]Бытие, 28:12–17.

 

[123]Ис. 2:2–3.

 

[124]Чарлтон Хестон — американский актер, лауреат премии «Оскар» (1959), исполнял главную роль в фильме «Десять заповедей».

 

[125]Лепное украшение (или орнамент) в виде щита с завитками или полуразвернутого свитка.

 

[126]Анк, анх, или египетский крест, — Т-образная фигура, увенчанная кольцом, символ жизни в Древнем Египте.

 

[127]Также известен под именем Аменхотеп IV, муж Нефертити.

 

[128]Ониас, или Хоний IV (Хоний Младший), — сын смещенного при Антиохе Эпифане иерусалимского первосвященника Хония III. Хоний IV прибыл из Иудеи в Египет и, считая себя законным преемником первосвященнического сана, решил воздвигнуть для египетских евреев особый храм. Царь Птолемей VI дал на это свое согласие. В округе Гелиополя был воздвигнут красивый храм, убранный по образцу Иерусалимского (160 г.). Богослужение в нем совершали Ониас и другие священники и левиты, переселившиеся во время смут из Иудеи. Для этих священнослужителей был построен возле храма особый городок, названный Онионом, по имени Ониаса. Еврейский храм в Египте просуществовал больше двух столетий.

 

[129]Сменхкара Анхеперура Джексерхеперу (силен духом Ра) — египетский фараон из XVIII династии, преемник Эхнатона и предшественник Тутанхамона. Зять (возможно, младший брат или сын) Эхнатона (Аменхотепа IV), муж старшей дочери Эхнатона Меритатон; коронован еще при жизни тестя (вероятно, в 1351 г. до н. э.). Правил на протяжении двух с лишним лет после смерти Эхнатона (1347–1345 гг. до н. э.).

 

[130]Золотая крышка ковчега Завета. Каппорет считался троном, на котором восседает бог Яхве.

 

[131]Фольклорный персонаж — привидение-плакальщица, чьи завывания под окнами дома предвещают обитателю этого дома смерть.

 

[132]«Аль-Джазира» (арабск . «Остров») — международная арабоязычная телекомпания со штаб-квартирой в Дохе, столице арабского эмирата Катар.

 

[133]Источник «Q» (от нем . Quelle — «источник») — гипотетический сборник изречений Христа, который авторы Евангелий от Матфея и Луки независимо друг от друга использовали в качестве источника наряду с Евангелием от Марка.

 

– Конец работы –

Используемые теги: Майкл, Бирнс, Святая, кровь0.076

Если Вам нужно дополнительный материал на эту тему, или Вы не нашли то, что искали, рекомендуем воспользоваться поиском по нашей базе работ: Майкл Бирнс СВЯТАЯ КРОВЬ

Что будем делать с полученным материалом:

Если этот материал оказался полезным для Вас, Вы можете сохранить его на свою страничку в социальных сетях:

Еще рефераты, курсовые, дипломные работы на эту тему:

Роман Васин. Кровь артефакта
На сайте allrefs.net читайте: "Роман Васин. Кровь артефакта"

Майкл Бейджент - Запретная археология
На сайте allrefs.net читайте: Майкл Бейджент - Запретная археология.

Первая кровь
Сюжет романа повествует о событиях предшествующих Assassin s Creed а именно о ранней жизни Хэйтема Кенуэя в Лондоне и о том как он впоследствии... Оливер Боуден... Покинутый...

Рона Шерон Королевская кровь
Королевская кровь... Библиотека Незримого Университета http gaspod net Королевская кровь Клуб семейного досуга...

Святая Чаша на Литургии Преждеосвященных Даров
На сайте allrefs.net читайте: " Святая Чаша на Литургии Преждеосвященных Даров"

Святая и две Венеры
Однако незадолго до этого Папа РимскийКлимент ХI запретил вывоз античных древностей из Италии. Казалось, что делозашло в тупик. Пришлось прибегнуть к хитрости и обману.По… Только в обмен на блудницу нагую, мраморную! таков будто бы был ответКологривова, переданный через кого-то из…

Кровь
В артериях, по которым кровь, поступившая в сердце из легких, переносится к тканям организма, гемоглобин насыщен кислородом и окрашен в ярко-красный… Кровь – довольно вязкая жидкость, причем вязкость ее определяется содержанием… Объем крови взрослого мужчины составляет примерно 75 мл на килограмм веса тела; у взрослой женщины этот показатель…

Жизнь и творчество Майкла Фарадея
Когда Фарадей достиг школьного возраста, его отдали в начальную школу. Курс, пройденный Майклом, был очень узок и ограничивался только обучением… Эти стремления проявлялись в нем всю жизнь как основные черты его научной… Физические и химические опыты Фарадей стал проделывать еще мальчиком при первом же знакомстве с физикой и химией.Так…

Майкл Джексон
Несмотря на то, что последние несколько лет Майкл ушел в тень и с его именем не были связаны никакие скандалы и крупные события в плане творческом,… Какие гадости только ни звучали в адрес Майкла Джексона Как правильно когда-то… Он был одним из девяти братьев и сестер в бедной семье. Десятый ребенок, брат-близнец Марлона умер вскоре после…

Святая история Ясперса (Укр.)
Пдсумову твр роздл , що розкрива питання цлей призначення стор, значення та властивостей. Частина перша Свтова сторя Тут Ясперс виклада сво погляди… Тим не менш, його можна структуризувати, видлити в ньому певн етапи, а також… З ншого боку, в стор людства видляються два дихання. Перше розпочинаться з появою Homo Sapiens трива до завершення…

0.034
Хотите получать на электронную почту самые свежие новости?
Education Insider Sample
Подпишитесь на Нашу рассылку
Наша политика приватности обеспечивает 100% безопасность и анонимность Ваших E-Mail
Реклама
Соответствующий теме материал
  • Похожее
  • По категориям
  • По работам
  • Влияние физических упражнений на кровь и органы кровообращения Значимость профилактических мероприятий, в том числе физических упражнений, определяется масштабами нанесенного этими заболеваниями ущерба. Как показали эпидемиологические исследования последних 40 лет, физические… Каждая из половин в свою очередь разделена на две части: предсердие и желудочек. Предсердие представляет собой как бы…