рефераты конспекты курсовые дипломные лекции шпоры

Реферат Курсовая Конспект

ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУРСУ ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ

ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУРСУ ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ - раздел Психология, Хрестоматия По Курсу ...

ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУРСУ

ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ

учебное пособие для студентов факультетов психологии высших учебных заведений по специальностям 52100 и 020400 — "Психология"

Редактор-составитель Е.Е.Соколова

МОСКВА

РОССИЙСКОЕ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

ББК 88 УДК 159.9 X 91

 

Рекомендовано кафедрой общей психологии факультета психологии Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова

Рецензенты:

В.А.Иванников, доктор психологических наук, В.В.Умрихин, кандидат психологических наук

Хрестоматия по курсу введение в психологию.Учебное пособие для студентов факультетов психологии высших учебных заведений по специальностям 52100 и 020400 — "Психология" / Ред.-сост. Е.Е.Соколова. — М.: Россий­ское психологическое общество, 1999. — 545 с.

ISBN 5-89573-049-3

Составление. Факультет психологии Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова, 1999

Предисловие

Настоящая хрестоматия представляет собой учебное пособие по курсу "Введение в психологию", включенному в план под­готовки психологов всех специальностей. Она подготовлена на основе программы курса, разработанной коллективом препо­давателей кафедры общей психологии факультета психологии Московского госу­дарственного университета им. М.В.Ломо­носова (См.: Сборник программ дисцип­лин учебного плана бакалавра по направле­нию 52100 — "Психология" и учебного пла­на дипломированного специалиста по направлению 020400 — "Психология". М.: Роспедагенство, 1996. С.232—238). Вклю­ченные в хрестоматию тексты охватывают по тематике подавляющее большинство представленных в программе проблем пси­хологической науки, однако структура хре­стоматии значительно отличается от структуры программы. Обусловлено это тем обстоятельством, что в курсе "Введение в психологию" логически выделяются два круга проблем, которые, хотя и пересекают­ся, имеют различные "центры". Первый круг проблем связан с историей развития взглядов на предмет и методы психологии и с современными решениями этой проблемы в различных школах и направлениях психо­логической науки. Второй круг проблем имеет отношение к исследованию законо­мерностей развития психики и сознания. По­этому нам показалось вполне логичным и обоснованным выделить в структуре хресто­матии два основных раздела — "Историчес­кое введение в психологию" и "Эволюционное введение в психологию".

Самый же первый, предшествующий им раздел — "Общее представление о пси-

хологии как науке — является своего рода "Введением в введение в психологию" и включает тексты авторов, затрагивающих проблемы, не рассматривающиеся в обоих упомянутых выше разделах. В отрывке из книги А.В.Петровского и М.Г.Ярошевского "История и теория психологии" дается общее представление о психологическом познании как деятельности, которая рассматривается в системе трех "ко­ординат" — предметно-логической, со­циальной и личностной. Обсуждается также проблема научной школы в психо­логии (с выделением типов научных школ) и ее исследовательской программы как структурной единицы научной деятельно­сти школы. Другие включенные в данный раздел тексты дают представление о раз­личии житейской и научной психологии (Ю.Б.Гиппенрейтер), о задачах и методах отдельных отраслей психологической на­уки (В.А.Иванников), о месте психологии в системе наук (А.Р.Лурия).

Во втором разделе — "Историческое введение в психологию"— выделяются две части. Первая включает тексты авторов, рассматривающих в основном те стадии развития психологической науки, когда она выступала как наука о душе и — поз­же — как эмпирическая наука о созна­нии. Первый этап развития психологии освещается в обзорных текстах А.В.Пет­ровского и М.Г.Ярошевского (психологи­ческая наука в античности и в эпоху феодализма), второй этап — в отрывке из книги С.Л.Рубинштейна (психология в XVII — начале XX вв.) и в оригинальных текстах психологов конца XIX — начала XX вв., в которых представлены разные

варианты интроспективной психологии сознания (В.Вундт, У.Джемс, Г.И.Челпа-нов). Критическому анализу метода инт­роспекции в сравнении с методом само­наблюдения посвящен отрывок из мето­дологической работы Б.М.Теплова "Об объективном методе в психологии". За­канчивается раздел отрывком из впервые опубликованной в 1914г. книги отечест­венного психолога Н.Н.Ланге, посвящен­ным обзору современных ему направле­ний в психологии и анализу возникшего в этот период психологического кризиса, а также небольшим отрывком из напи­санной в середине 20-х гг. методологичес­кой работы Л.С.Выготского "Историчес­кий смысл психологического кризиса", по­священной анализу причин и движущих сил этого кризиса.

Вторая, большая по объему, часть это­го раздела посвящена различным нап­равлениям психологии XX века. Однако, тексты в ней сгруппированы не по направ­лениям, а по основным психологическим проблемам, которые разрабатывались за­частую в школах, весьма далеких друг от друга по своим методологическим осно­ваниям.

Первый раздел данной части посвя­щен проблеме бессознательного. Откры­вается он отрывками из классической работы З.Фрейда "Психопатология обы­денной жизни", в которой рассматрива­ются различные варианты так называе­мых "ошибочных действий" (оговорки, описки, забывание имен, намерений и т.п.) с точки зрения проявления в них бессоз­нательных для субъекта желаний. Вто­рой текст Фрейда содержит изложение его представлений о строении психичес­кой жизни индивида (сознание, предсоз-нательное, бессознательное). В отрывке из работы К.Г.Юнга развивается представ­ление о коллективном бессознательном в контексте предложенной Юнгом собст­венной модели структуры психического бытия человека. Небольшой отрывок из книги Д.Н.Узнадзе дает представление о понимании им установки как целост­ного бессознательного состояния субъек­та и о классических экспериментальных исследованиях фиксированной установки, проведенных в его школе. Завершается данный раздел обзорной статьей А.Г.Ас-молова, в которой предлагается одна из

возможных классификаций бессознатель­ных явлений.

Второй раздел данной части целиком посвящен разработке проблем поведения как предмета психологии в классичес­ком бихевиоризме (Дж.Уотсон) и необи­хевиоризме (Э.Толмен). Еще один текст Э.Толмена «Когнитивные карты у крыс и у человека», необходимый для пред­ставления его варианта необихевиоризма, опубликован в ранее вышедшей «Хрес­томатии по зоопсихологии и сравнитель­ной психологии» (Ред.-сост. Н.Н.Мешко­ва, Е.Ю.Федорович. М.: РПО, 1997) и поэтому во избежание дублирования не включен в настоящую хрестоматию.

Третий раздел посвящен так назы­ваемому целостному подходу к изуче­нию сознания в двух практически одно­временно возникших школах "целостной психологии" — более известной берлин­ской школе гештальтпсихологии и менее известной лейпцигской школе комплекс­ных переживаний. В работе гештальт-психолога В.Келера рассматриваются условия возникновения в сознании це­лостных образных структур (гешталь-тов) и дается критика элементаризма как методологической установки преж­ней психологии, обнаружившей свою не­состоятельность. В работе представите­ля лейпцигской школы Г.Фолькельта рассматриваются качественные отличия целостных структур у детей (называе­мых в лейпцигской школе "комплекс-качествами") от целостных структур "взрослого" сознания (гештальт-качеств, или гештальтов).

Четвертый раздел включает тексты представителей двух направлений, воз­никших в конце 50-х — начале 60-х гг. XX в., — когнитивной психологии (Р.Сол-со) и гуманистической психологии (К.Род­жерс). Оба эти направления олицетворя­ют собой современные варианты двух по сути противоположных методологичес­ких ориентации в психологии, возникших еще в начале XX в., — "объяснительной" (номотетической) и "описательной" (идио-графической). Поскольку первая наибо­лее распространена в естественных нау­ках, а вторая — в гуманитарных, то эти психологические направления могут быть названы иначе "естественнонаучной" и "гу­манитарной" ориентациями в психологии.

Пятый раздел содержит тексты, в ко­торых представлено решение проблемы социальной обусловленности сознания во французской социологической школе, с одной стороны (Э.Дюркгейм), и в школе Л.С.Выготского — с другой. Здесь же да­ется отрывок из работы А.Р.Лурия, обоб­щающей проведенные им исследования в русле культурно-исторической школы Л.С.Выготского.

Шестой раздел дает представление об основных положениях деятельностного подхода в психологии. Обзорная статья В.В.Давыдова обобщает результаты разра­ботки проблемы деятельности в марксист­ской философии, ставшей методологичес­кой основой возникновения деятельност-ных концепций в психологии (С.Л.Ру­бинштейн, А.Н.Леонтьев), затрагивает дис­куссионные и спорные проблемы деятель­ностного подхода. Сюда же включены два фрагмента из работ А.Н.Леонтьева. Один из них в самом сжатом виде излагает идеи его теории деятельности, которые более развернуто будут представлены в третьем большом разделе настоящей хрестоматии. Другой посвящен анализу методологического значения введения ка­тегории деятельности в психологию, про­блемам структуры деятельности, соотно­шению "внешней" и "внутренней" ее форм и различиям в трактовке данной катего­рии в школах А.Н.Леонтьева и С.Л.Ру­бинштейна.

Третий большой раздел хрестома­тии— "Эволюционное введение в психо­логию"— в целом строится на единой ме­тодологической основе — идеях школы А.Н.Леонтьева. Первая его часть посвя­щена проблемам возникновения и разви­тия психики в филогенезе. В отрывке из работы А.Н.Леонтьева "Проблемы разви­тия психики" критически анализируют­ся предлагаемые в психологии критерии психического, обосновывается необходи­мость введения нового — объективного — критерия и излагаются знаменитые экс­перименты школы Леонтьева по форми­рованию светочувствительности кожи у человека, призванные доказать на матери­але функционального генеза его гипотезу об условиях возникновения чувствитель­ности в филогенезе. Текст П.Я.Гальпери­на также посвящен условиям возникнове­ния психического отражения в филогене-

зе и эволюционным уровням действии. Два отрывка из произведений А.Н.Леонть­ева, следующие далее, излагают его кон­цепцию стадий психического развития в филогенезе. В статье К.Э.Фабри дается критика позиции Леонтьева в контексте более поздних зоопсихологических иссле­дований. Подробнее проблемы эволюции психики рассматриваются в "Хрестома­тии по зоопсихологии и сравнительной психологии", поэтому в настоящую хрес­томатию не включены некоторые тексты, имеющие к ним отношение.

Развитию сознания человека в про­цессах его предметной деятельности пос­вящена вторая часть третьего раздела. Больший ее объем занимают тексты А.Н.Леонтьева, посвященные условиям возникновения и развития сознания в ан­тропогенезе и социогенезе, а также струк­туре сознания как образа мира (чувствен­ная ткань, значения, личностные смыслы). Некоторые особенности онтогенеза психи­ки (строение и возникновение высших психических функций ) рассматриваются в отрывке из ранней работы А.Н.Леонть­ева "Развитие памяти". В статье Д.Б.Эль-конина представлена его оригинальная концепция периодизации психического развития в онтогенезе, в основе которой лежит понятие ведущей деятельности. В данную часть включен также обзорный текст В.В.Давыдова о современном состо­янии проблемы сознания в философии и психологии.

Тексты третьей части рассматривае­мого раздела дают общее представление о понимании личности и ее структуры в некоторых психологических школах и на­правлениях. Открывается часть класси­ческим текстом У.Джемса, давшего пер­вое и чрезвычайно популярное представ­ление о структуре личности. В работах Э.Фромма и В.Франкла рассматривают­ся некоторые "высшие" (экзистенциаль­ные) проблемы психологии личности, в частности, двух основных модусов суще­ствования человека (обладание и бытие) и смысла жизни и путей его обретения. Отрывок из книги А.Н.Леонтьева "Дея­тельность. Сознание. Личность" посвящен проблемам структуры и этапов развития личности с позиций деятельностного под­хода. Завершает данную часть небольшой обобщающий отрывок из книги В.В.Не-

тухова, в котором излагаются три вари­анта понимания личности в современной психологии.

Четвертая часть третьего раздела пос­вящена анализу различных подходов к ре­шению психофизиологической проблемы. Здесь представлены взгляды А.Н.Ле­онтьева на психофизиологические функ­ции в их отношении к деятельности и оригинальная концепция системной ди­намической локализации высших психи­ческих функций А.Р.Лурия. Здесь же даются два отрывка из работ известного отечественного физиолога Н.А.Бернш-тейна, в которых излагаются его концеп-

ции "физиологии активности" и уровней построения движений, имеющие непос­редственное отношение к решению пси­хофизиологической проблемы.

Предложенный вариант хрестоматии представляет собой одну из первых попы­ток создания хрестоматий по курсу "Вве­дение в психологию" и поэтому не может быть свободен от недостатков. Редактор-составитель и издательство с благодарно­стью примут любую критику в свой адрес, направленную на улучшение содержания и структуры хрестоматии.

Е.Е. Соколова,

доцент кафедры общей психологии факультета психологии

Московского государственного университета,

имени М.В.Ломоносова,

кандидат психологических наук

Раздел I

ОБЩЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ПСИХОЛОГИИ КАК НАУКЕ

А.В.Пе тровский, М. Г. Ярошевский

ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ

ПОЗНАНИЕ

КАК ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ1

Наука — особая форма знания

Одним из главных направлений ра­боты человеческого духа является про­изводство знания, обладающего особой ценностью и силой, а именно — научно­го. К его объектам относятся также и психические формы жизни. Представ­ления о них стали складываться с тех пор, как человек, чтобы выжить, ориентиро­вался в поведении на других людей, сооб­разуя с ними свое собственное.

С развитием культуры житейский психологический опыт своеобычно пре­ломлялся в творениях мифологии (рели-

гии) и искусства. На очень высоком уровне организации общества, наряду с этими творениями, возникает отличный от них способ мыслительной реконст­рукции зримой действительности. Им и явилась наука. Ее преимущества, изме­нившие облик планеты, заданы ее ин­теллектуальным аппаратом, сложнейшая "оптика" которого, определяющая особое видение мира, в том числе психического, веками создавалась и шлифовалась мно­гими поколениями искателей истины о природе вещей.

Теория и эмпирия

Научное знание принято делить на теоретическое и эмпирическое. Слово "теория" греческого происхождения. Оно означает систематически изложенное обобщение, позволяющее объяснять и предсказывать явления. Обобщение соот­носится с данными опыта, или (опять же по-гречески) эмпирии, т.е. наблюдений и экспериментов, требующих прямого кон­такта с изучаемыми объектами.

Зримое, благодаря теории, "умствен­ными очами" способно дать верную кар­тину действительности, тогда как эмпири­ческие свидетельства органов чувств — иллюзорную.

^Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии: В 2 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. Т. 1. С. 7—41.

Об этом говорит вечно поучительный пример вращения Земли вокруг Солнца. В известных своих стихах "Движение", опи­сывая спор отрицавшего движение софиста Зенона с киником Диогеном, великий Пуш­кин занял сторону первого.

Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить; Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит: Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однако ж прав упрямый Галилей.

Зенон в своей известной апории "ста­дия" поставил проблему о противоречиях между данными наблюдения (самоочевид­ным фактом движения) и возникающей теоретической трудностью (прежде чем пройти стадию — мера длины — требует­ся пройти ее половину, но прежде этого — половину половины и т.д.), т.е. невозмож­но коснуться бесконечного количества то­чек пространства в конечное время.

Опровергая эту апорию молча (не же­лая даже рассуждать) простым движени­ем, Диоген игнорировал Зенонов парадокс при его логическом решении. Пушкин же, выступив на стороне Зенона, подчеркнул великое преимущество теории напомина­нием об "упрямом Галилее", благодаря которому за видимой, обманчивой карти­ной мира открылась реальная, истинная.

В то же время эта истинная картина, противоречащая тому, что говорит чув­ственный опыт, была создана, исходя из его показаний, поскольку использовались наблюдения перемещений Солнца по не­босводу.

Здесь выступает еще один решающий признак научного знания — его опосредо-ванность. Оно строится посредством при­сущих науке интеллектуальных операций, структур и методов. Это целиком отно­сится и к научным представлениям о пси­хике. На первый взгляд, ни о чем субъект не имеет столь достоверных сведений, как о фактах своей душевной жизни. (Ведь "чу­жая душа — потемки".) Причем такого мнения придерживались и некоторые уче­ные, согласно которым психологию отли­чает от других дисциплин субъективный метод, или интроспекция ("смотрение внутрь"), особое "внутреннее зрение", поз-

воляющее человеку выделить элементы, из которых образуется структура сознания. Однако прогресс психологии показал, что, когда эта наука имеет дело с явлениями сознания, достоверное знание о них дости­гается благодаря объективному методу.

Именно он дает возможность косвен­ным, опосредованным путем преобразовать испытываемые индивидом состояния из субъективных феноменов в факты науки.

Сами по себе свидетельства самонаблю­дения, или, иначе говоря, самоотчеты лич­ности о своих ощущениях, переживаниях и т.п., — это "сырой" материал, который только благодаря его обработке аппаратом науки становится ее эмпирией. Этим на­учный факт отличается от житейского.

Сила теоретической абстракции и обоб­щений рационально осмысленной эмпирии открывает закономерную причинную связь явлений.

Для наук о физическом мире это всем очевидно. Опора на изученные ими зако­ны этого мира позволяет предвосхищать грядущие явления, например, нерукотвор­ные солнечные затмения и эффекты конт­ролируемых людьми ядерных взрывов.

Конечно, психологии по своим теоре­тическим достижениям и практике из­менения жизни далеко до физики. Ее яв­ления неизмеримо превосходят физические по сложности и трудности познания. Ве­ликий физик Эйнштейн, знакомясь с опы­тами великого психолога Пиаже, заметил, что изучение физических проблем — это детская игра сравнительно с загадками дет­ской игры.

Тем не менее и по поводу детской игры, как особой формы человеческого поведе­ния, отличной от игр животных (в свою очередь, любопытного феномена), психоло­гия знает отныне немало. Изучая ее, она открыла ряд факторов и механизмов, ка­сающихся закономерностей интеллекту­ального и нравственного развития лично­сти, мотивов ее ролевых реакций, динамики социального восприятия и др.

Простое, всем понятное слово "игра" — это крошечная вершина гигантского айс­берга душевной жизни, сопряженной с глу­бинными социальными процессами, исто­рией культуры, "излучениями" таинствен­ной человеческой природы.

Сложились различные теории игры, объясняющие посредством методов науч-

ного наблюдения и эксперимента ее мно­гообразные проявления. От теории и эмпи­рии протянулись нити к практике, преж­де всего педагогической (но не только к ней).

От предметного знания к деятельности

Наука — это и знание, и деятельность по его производству. Знание оценивается в его отношении к объекту. Деятельность — по вкладу в запас знаний.

Здесь перед нами три переменные: реальность, ее образ и механизм его порож­дения. Реальность — это объект, который посредством деятельности (по исследо­вательской программе) превращается в предмет знания. Предмет запечатлевается в научных текстах. Соответственно и язык этих текстов предметный.

В психологии он передает доступными ему средствами (используя свой истори­чески сложившийся "словарь") информа­цию о психической реальности. Она суще­ствует сама по себе независимо от степени и характера ее реконструкции в научных теориях и фактах. Однако только благо­даря этим теориям и фактам, изреченным на предметном языке, она выдает свои тай­ны. Человеческий ум разгадывает их не только в силу присущей ему исследо­вательской мотивации (любознательности), но и исходя из прямых запросов со сторо­ны социальной практики. Эта практика в ее различных формах (будь то обучение, воспитание, лечение, организация труда и др.) проявляет интерес к науке лишь по­стольку, поскольку она способна сообщить отличные от житейского опыта сведения о психической организации человека, зако­нах ее развития и изменения, методах диаг­ностики индивидуальных различий и т.д.

Такие сведения могут быть восприня­ты практиками от ученых лишь в том случае, если переданы на предметном язы­ке. Ведь именно его термины указывают на реалии психической жизни, с которы­ми имеет дело практика.

Но устремленная к этим реалиям на­ука передает, как мы уже отмечали, накап­ливаемое знание о них в своих особых те­оретико-экспериментальных формах. Дистанция от них до жаждущей их ис-

пользовать практики может быть очень ве­лика.

Так, в прошлом веке пионеры экспери­ментального анализа психических явлений Э. Вебер и Г. Фехнер, изучая безотноси­тельно к каким бы то ни было вопросам практики отношения между фактами со­знания (ощущениями) и внешними стиму­лами, ввели в научную психологию фор­мулу, согласно которой интенсивность ощущения прямо пропорциональна лога­рифму силы раздражителя.

Формула была выведена в лаборатор­ных опытах, запечатлев общую закономер­ность. Конечно, никто в те времена не мог предвидеть значимость этих выводов для практики.

Прошло несколько десятилетий. Закон Вебера-Фехнера излагался во всех учебни­ках. Его воспринимали как некую чисто теоретическую константу, доказавшую, что таблица логарифмов приложима к дея­тельности человеческой души.

В современной же ситуации зафикси­рованное этим законом отношение между психическим и физическим стало поня­тием широко используемым там, где нуж­но точно определить, какова чувствитель­ность сенсорной системы (органа чувств), ее способность различать сигналы. Ведь от этого может зависеть не только эффектив­ность действий организма, но само его су­ществование.

Другой создатель современной психо­логии Г. Гельмгольц своими открытиями механизма построения зрительного обра­за создал теоретико-экспериментальный ствол многих ответвлений практической работы, в частности, в области медицины. Ко многим сферам практики (прежде всего, связанной с развитием детского мыш­ления) проторились пути от концепций Выготского, Пиаже и других исследовате­лей интеллектуальных структур.

Авторы этих концепций экстрагирова­ли предметное содержание психологичес­ких знаний в общении с таким объектом, как человек, его поведение и сознание. Но и в тех случаях, когда объектом служила психика иных живых существ (в работах Э. Торндайка, И.П. Павлова, В. Келера и других), знанию, добытому в опытах над ними, предшествовали теоретические схе­мы, испытание которых на верность пси­хической реальности имело своим резуль-

татом обогащение предмета психологичес­кой науки. Оно касалось факторов моди­фикации поведения, приобретения орга­низмом новых форм активности.

Обогащенное предметное поле науки стало почвой, быстро давшей ростки для практики выработки навыков, конструи­рования программ обучения и др.

Во всех этих случаях, идет ли речь о теории, эксперименте или практике, наука выступает в ее предметном измерении, про­екцией которого служит предметный язык. Именно его терминами описываются рас­хождения между исследователями, цен­ность их вклада и т.п. И это естественно, поскольку, соотносясь с реальностью, они обсуждают вопросы о том, обоснована ли теория, точна ли формула, достоверен ли факт.

Между ними могут быть существенные расхождения. Например, между Сеченовым и Вундтом, Торндайком и Келером, Выгот­ским и Пиаже. Но во всех ситуациях их мысль была направлена на определенное предметное содержание.

Нельзя объяснить, почему они расхо­дились, не зная предварительно, по поводу чего они расходились (хотя, как мы уви­дим, этого недостаточно, чтобы объяснить смысл противостояний между лидерами различных школ и направлений). Иначе говоря, какой фрагмент психической ре­альности они из объекта изучения превра­тили в предмет психологии.

Вундт, например, направил эксперимен­тальную работу на вычленение исходных "элементов сознания", понимаемых им как нечто непосредственно испытываемое. Се­ченов же относил к предметному содер­жанию психологии не "элементы сознания", а "элементы мысли", под которыми по­нимались сочетания сенсомоторных актов, т.е. форма двигательной активности орга­низма.

Торндайк описывал поведение как сле­пой отбор реакций, случайно оказавшихся удачными, тогда как Келер демонстрировал зависимость адаптивного поведения от по­нимания организмом смысловой структу­ры ситуации, Пиаже изучал эгоцентричес­кую (не адресованную другим людям) речь ребенка, видя в ней отражение "мечты и логики сновидения", а Выготский экспе­риментально доказал, что эта речь способ­на выполнять функцию организации дей-

ствий ребенка соответственно "логике дей­ствительности".

Каждый из исследователей превращал определенный пласт явлений в предмет на­учного знания, включающего как описа­ние фактов, так и их объяснение. И одно, и другое (и эмпирическое описание, и его теоретическое объяснение) представляют предметное "поле". Именно к нему от­носятся такие, например, явления, как двигательная активность глаза, обегающе­го контуры предметов, сопоставляющего их между собой и тем самым произво­дящего операцию сравнения (Сеченов), бес­порядочные движения кошек и низших обезьян в экспериментальном (проблем­ном) ящике, из которого животным уда­ется выбраться только после множества неудачных попыток (Торндайк), осмыслен­ные, целенаправленные реакции высших обезьян, способных выполнять сложные экспериментальные задания, например, по­строить пирамиду, чтобы достать высоко висящую приманку (Келер), устные рас­суждения детей наедине с собой (Пиаже), увеличение у ребенка количества таких рассуждений, когда он испытывает труд­ности в своей деятельности (Выготский). Эти феномены нельзя рассматривать как "фотографирование" посредством аппара­та науки отдельных эпизодов неисчерпа­емого многообразия психической реаль­ности. Они явились своего рода моделями, на которых объяснялись механизмы че­ловеческого сознания и поведения — его регуляции, мотивации, научения и др.

Предметный характер носят также (и, стало быть, выражаются в терминах пред­метного языка) теории, интерпретирующие указанные феномены (сеченовская реф­лекторная теория психического, торндай-ковская теория "проб, ошибок и случайно­го успеха", келеровская теория "инсайта", пиажевская теория детского эгоцентриз­ма, преодолеваемого в процессе социализа­ции сознания, теория мышления и речи Выготского). Эти теории выступают как отчужденные от деятельности, приведшей к их построению, поскольку они призваны объяснять не эту деятельность, а независи­мую от нее связь явлений, реальное, фак­тическое положение вещей.

Научный вывод, факт, гипотеза соотно­сятся с объективными ситуациями, суще­ствующими на собственных основаниях, не-

зависимо от познавательных усилии чело­века, его интеллектуальной экипировки, способов его деятельности — теоретической и экспериментальной. Между тем объек­тивные и достоверные результаты дости­гаются субъектами, деятельность которых полна пристрастий и субъективных пред­почтений. Так, эксперимент, в котором справедливо видят могучее орудие пости­жения природы вещей, может строиться исходя из гипотез, имеющих преходящую ценность. Известно, например, что внедре­ние эксперимента в психологию сыграло решающую роль в ее преобразовании по образу точных наук. Между тем ни одна из гипотез, вдохновлявших создателей экспериментальной психологии — Вебера, Фехнера, Вундта, — не выдержала ис­пытания временем. Из взаимодействия ненадежных компонентов рождаются надежные результаты типа закона Вебе-ра-Фехнера — первого настоящего психо­логического закона, который получил ма­тематическое выражение.

Фехнер исходил из того, что матери­альное и духовное представляют "темную" и "светлую" стороны мироздания (вклю­чая космос), между которыми должно быть строгое математическое соотношение.

Вебер считал, что различная чувстви­тельность различных участков кожной по­верхности объясняется ее разделенностью на "круги", каждый из которых снабжен одним нервным окончанием. Вундт выдви­гал целую вереницу оказавшихся ложны­ми гипотез — начиная от предположения о "первичных элементах" сознания и кон­чая учением об апперцепции как локали­зованной в лобных долях особой психи­ческой силе, изнутри управляющей как внутренним, так и внешним поведением.

За знанием, которое воссоздает объект адекватно критериям научности, скрыта особая форма деятельности субъекта (ин­дивидуального и коллективного).

Обращаясь к ней, мы оказываемся ли­цом к лицу с другой реальностью. Не с пси­хической жизнью, постигаемой средствами науки, а с жизнью самой науки, имеющей свои собственные особые "измерения" и законы, для понимания и объяснения кото­рых следует перейти с предметного языка (в указанном смысле) на другой язык.

Поскольку теперь перед нами наука вы­ступает не как особая форма знания, но как особая система деятельности, назовем этот язык (в отличие от предметного) дея-тельностным.

Прежде чем перейти к рассмотрению этой системы, отметим, что термин "дея­тельность" употребляется в различных идейно-философских контекстах. Поэтому с ним могут соединяться самые различные воззрения — от феноменологических и эк­зистенциалистских до бихевиористских и информационных "моделей человека". Осо­бую осторожность следует проявлять в от­ношении термина "деятельность", вступая в область психологии. Здесь принято гово­рить и о деятельности как орудийном взаимодействии организма со средой, и об аналитико-синтетической деятельности мысли, и о деятельности памяти, и о де­ятельности "малой группы" (коллектива) и т.д.

В научной деятельности, поскольку она реализуется конкретными индивидами, различающимися по мотивации, когнитив­ному стилю, особенностям характера и т.д., конечно, имеется психический компонент. Но глубоким заблуждением было бы ре­дуцировать ее к этому компоненту, объяс­нять ее в терминах, которыми оперирует, говоря о деятельности, психология.

Она рассуждает о ней, как явствует из сказанного, на предметном языке. Здесь же необходим поворот в другое измерение.

Поясним простой аналогией с процес­сом восприятия. Благодаря действиям глаза и руки конструируется образ внеш­него предмета. Он описывается в адекват­ных ему понятиях о форме, величине, цве­те, положении в пространстве и т.п. Но из этих данных, касающихся внешнего пред­мета, невозможно извлечь сведений об устройстве и работе органов чувств, сняв­ших информацию о нем. Хотя, конечно, без соотнесенности с этой информацией невоз­можно объяснить анатомию и физиологию этих органов.

К "анатомии" и "физиологии" аппара­та, конструирующего знание о предметном мире (включая такой предмет, как психи­ка) и следует обратиться, переходя от на­уки как предметного знания к науке как деятельности.

Научная деятельность в системе трех координат

Всякая деятельность субъективна. Вме­сте с тем она всегда социальна, ибо ее субъект действует под жестким диктатом социальных норм. Одна из них требует производить такое знание, которое бы непременно получило признание в каче­стве отличного от известного запаса пред­ставлений об объекте, то есть было мечено знаком новизны. Над ученым неизбывно тяготеет "запрет на повтор".

Таково социальное предназначение его дела. Общественный интерес сосредоточен на результате, в котором "погашено" все, что его породило. Однако при высокой но­визне этого результата интерес способна вызвать личность творца и многое с ней со­пряженное, хотя бы оно и не имело прямо­го отношения к его вкладу в фонд знаний.

Об этом свидетельствует популярность биографических портретов людей науки и даже их автобиографических записок, куда занесены многие сведения об услови­ях и своеобразии научной деятельности и ее психологических "отсветов".

Среди них выделяются мотивы, прида­ющие исследовательскому поиску особую энергию и сосредоточенность на решаемой задаче, во имя которой "забываешь весь мир", а также такие психические состоя­ния, как вдохновение, озарение, "вспышка гения".

Открытие нового в природе вещей пе­реживается личностью как ценность, пре­восходящая любые другие. Отсюда и при­тязание на авторство.

Быть может, первый уникальный пре­цедент связан с научным открытием, ко­торое легенда приписывает одному из древ­негреческих мудрецов Фалесу (VII век до н.э.), предсказавшему солнечное затмение. Тирану, пожелавшему вознаградить его за открытие, Фал ее ответил: "Для меня было бы достаточной наградой, если бы ты не стал приписывать себе, когда станешь пе­редавать другим то, чему от меня научил­ся, а сказал бы, что автором этого открытия являюсь скорее я, чем кто-либо другой". В этой реакции сказалась превосходящая любые другие ценности и притязания со­циальная потребность в признании пер­сонального авторства. Психологический

смысл открытия (значимость для личнос­ти) оборачивался социальным (значимость для других, непременно сопряженная с оценкой обществом заслуг личности в от­ношении без личностного научного знания). Свой результат, достигнутый благодаря внутренней мотивации, а не "изготовлен­ный" по заказу других, адресован этим другим, признание которыми успехов ин­дивидуального ума переживается как на­града, превосходящая любые другие.

Этот древний эпизод иллюстрирует из­начальную социальность личностного "па­раметра" науки как системы деятельности. Он затрагивает вопрос о восприятии науч­ного открытия в плане отношения к нему общественной среды — макросоциума.

Но исторический опыт свидетельству­ет, что социальность науки как деятель­ности выступает не только при обраще­нии к вопросу о восприятии знания, но и к вопросу о его производстве. Если вновь обратиться к древним временам, то фак­тор коллективности производства знаний уже тогда получил концентрированное выражение в деятельности исследователь­ских групп, которые принято называть школами.

Многие психологические проблемы, как мы увидим, открывались и разрабатыва­лись именно в этих школах, ставших цент­рами не только обучения, но и творчества. Научное творчество и общение нераздель­ны. Менялся от одной эпохи к другой тип их интеграции. Однако во всех случаях общение выступало неотъемлемой коорди­натой науки как формы деятельности.

Ни одной строчки не оставил Сократ, но он создал "мыслильню" — школу со­вместного думания, культивируя искусст­во майевтики ("повивального искусства") как процесс рождения в диалоге отчетли­вого и ясного знания.

Мы не устаем удивляться богатству идей Аристотеля, забывая, что им собрано и обобщено созданное многими исследова­телями, работавшими по его программам. Иные формы связи познания и общения утвердились в средневековье, когда доми­нировали публичные диспуты, шедшие по жесткому ритуалу (его отголоски звучат в процедурах защиты диссертаций). Им на смену пришел непринужденный дружес­кий диалог между людьми науки в эпоху Возрождения.

В новое время с революцией в естествоз­нании возникают и первые неформальные объединения ученых, созданные в проти­вовес официальной университетской науке. Наконец, в XIX веке возникает лаборато­рия как центр исследований и очаг науч­ной школы.

"Сейсмографы" истории науки новей­шего времени фиксируют "взрывы" науч­ного творчества в небольших, крепко спаян­ных группах ученых. Энергией этих групп были рождены такие радикально изменив­шие общий строй научного мышления на­правления, как квантовая механика, моле­кулярная биология, кибернетика.

Ряд поворотных пунктов в прогрессе психологии определила деятельность на­учных школ, лидерами которых являлись В. Вундт, И.П. Павлов, 3. Фрейд, К. Левин, Ж. Пиаже, Л.С. Выготский и другие. Меж­ду самими лидерами и их последователя­ми шли дискуссии, служившие катализа­торами научного творчества, изменявшими облик психологической науки. Они испол­няли особую функцию в судьбах науки как формы деятельности, представляя ее ком­муникативное "измерение".

Оно, как и личностное "измерение", не-отчленимо от предмета общения — тех про­блем, гипотез, теоретических схем и откры­тий, по поводу которых оно возникает и разгорается.

Предмет науки, как уже отмечалось, строится посредством специальных интел­лектуальных действий и операций. Они, как и нормы общения, формируются исторически в тигле исследовательской практики. Подобно всем другим соци­альным нормам, они заданы объективно, и индивидуальный субъект "присваивает" их, погружаясь в эту практику. Все многооб­разие предметного содержания науки в процессе деятельности определенным обра­зом структурируется соответственно пра­вилам, которые являются инвариантными, общезначимыми по отношению к этому со­держанию.

Эти правила принято считать обяза­тельными для образования понятий, пере­хода от одной мысли к другой, извлечения обобщающего вывода.

Наука, изучающая эти правила, формы и средства мысли, необходимые для ее эф­фективной работы, получила имя логики. Соответственно и тот параметр иссле-

довательского труда, в котором представ­лено рациональное знание, следовало бы назвать логическим (в отличие от лично-стно-психологического и социального).

Однако логика обнимает любые спосо­бы формализации порождений умственной активности, на какие бы объекты она ни была направлена и какими бы способами их ни конструировала. Применительно же к науке как деятельности ее логико-по­знавательный аспект имеет свои особые характеристики. Они обусловлены приро­дой ее предмета, для построения которого необходимы свои категории и объяснитель­ные принципы.

Учитывая их исторический характер, обращаясь к науке с целью ее анализа в качестве системы деятельности, назовем третью координату этой системы — на­ряду с социальной и личностной — пред­метно-логической.

Логика развития науки

Термин "логика", как известно, много­значен. Но как бы ни расходились воззре­ния на логические основания познания, под ними неизменно имеются в виду всеобщие формы мышления в отличие от его содер­жательных характеристик.

Предметно-исторический подход к ин­теллектуальным структурам представляет особое направление логического анализа, которое должно быть отграничено от дру­гих направлений также и терминологичес­ки. Условимся называть его логикой раз­вития науки, понимая под ней (как и в других логиках) и свойства познания сами по себе, и их теоретическую реконструк­цию, подобно тому, как под термином "грам­матика" подразумевается и строй языка, и учение о нем.

Основные блоки исследовательского ап­парата психологии меняли свой состав и строй с каждым переходом научной мыс­ли на новую ступень. В этих переходах и выступает логика развития познания как закономерная смена его фаз. Оказавшись в русле одной из них, исследовательский ум движется по присущему ей категори­альному контуру с неотвратимостью, по­добной выполнению предписаний грамма­тики или логики. Это можно оценить как еще один голос в пользу присвоения рас-

сматриваемым здесь особенностям науч­ного поиска имени логики. На каждой стадии единственно рациональными (ло­гичными) признаются выводы, соответству­ющие принятой детерминационной схеме. Для многих поколений до Декарта рацио­нальными считались только те рассужде­ния о живом теле, в которых полагалось, что оно является одушевленным, а для многих поколений после Декарта — лишь те рассуждения об умственных операциях, в которых они выводились из свойств со­знания как незримого внутреннего агента (хотя бы и локализованного в мозге).

Для тех, кто понимает под "логикой" только всеобщие характеристики мышле­ния, имеющие силу для любых времен и предметов, сказанное даст повод предполо­жить, что здесь к компетенции логики оп­рометчиво отнесено содержание мышления, которое, в отличие от его форм, действи­тельно меняется, притом не только в мас­штабах эпох, но и на наших глазах. Это вынуждает напомнить, что речь идет об особой логике, именно о логике развития науки, которая не может быть иной, как предметно-исторической, а стало быть, во-первых, содержательной, во-вторых, имею­щей дело со сменяющими друг друга ин­теллектуальными "формациями". Такой подход не означает смешения формальных аспектов с содержательными, но вынужда­ет с новых позиций трактовать проблему форм и структур научного мышления. Они должны быть извлечены из содержания в качестве его инвариантов.

Ни одно из частных (содержательных) положений Декарта, касающихся деятель­ности мозга, не только не выдержало испы­тания временем, но даже не было принято натуралистами его эпохи (ни представ­ление о "животных духах" как частицах огнеподобного вещества, носящегося по "нервным трубкам" и раздувающего мыш­цы, ни представление о шишковидной же­лезе как пункте, где "контачат" телесная и бестелесная субстанции, ни другие сообра­жения). Но основная детерминистская идея о машинообразности работы мозга стала на столетия компасом для исследователей нервной системы. Считать ли эту идею формой или содержанием научного мыш­ления? Она формальна в смысле инварианта, в смысле "ядерного" компонента множест­ва исследовательских программ, наполняв-

ших ее разнообразным содержанием от Декарта до Павлова. Она содержательна, поскольку относится к конкретному фраг­менту действительности, который для фор­мально-логического изучения мышления никакого интереса не представляет. Эта идея есть содержательная форма.

Логика развития науки имеет внутрен­ние формы, т.е. динамические структуры, инвариантные по отношению к непрерыв­но меняющемуся содержанию знания. Эти формы являются организаторами и регу­ляторами работы мысли. Они определяют зону и направление исследовательского поиска в неисчерпаемой для познания действительности, в том числе и в безбреж­ном море психических явлений. Они кон­центрируют поиск на определенных фраг­ментах этого мира, позволяя их осмыслить посредством инструмента, созданного мно­говековым опытом общения с реальнос­тью, вычерпывания из нее наиболее значи­мого и устойчивого.

В смене этих форм, в их закономерном преобразовании и выражена логика науч­ного познания — изначально историчес­кая по своей природе. При изучении этой логики, как и при любом ином исследова­нии реальных процессов, мы должны иметь дело с фактами. Но очевидно, что здесь перед нами факты совершенно иного по­рядка, чем открываемые наблюдением за предметно-осмысленной реальностью, в частности психической. Это реальность, об­нажаемая, когда исследование объектов само становится объектом исследования. Это "мышление о мышлении", рефлексия о процессах, посредством которых только и становится возможным знание о процес­сах как данности, не зависимой ни от ка­кой рефлексии. <...>

Имеется ли в таком случае опорный пункт, отправляясь от которого, интерпре­тации, о которых идет речь, приобрели бы высокую степень достоверности? Этот пункт следует искать не вне исторического про­цесса, а в нем самом.

Прежде чем к нему обратиться, следу­ет выявить вопросы, которые в действи­тельности регулировали исследовательс­кий труд.

Применительно к психологическому по­знанию мы прежде всего сталкиваемся с усилиями объяснить, каково место психи­ческих (душевных) явлений в материаль-

ном мире, как они соотносятся с процесса­ми в организме, каким образом посред­ством них приобретается знание об окру­жающих вещах, от чего зависит позиция человека среди других людей и т.д. Эти вопросы постоянно задавались не только из одной общечеловеческой любозна­тельности, но под повседневным диктатом практики — социальной, медицинской, пе­дагогической. Прослеживая историю этих вопросов и бесчисленные попытки отве­тов на них, мы можем извлечь из всего многообразия вариантов нечто стабильно инвариантное. Это и дает основание "ти-пологизировать" вопросы, свести их к нескольким вечным, таким, например, как психофизическая проблема (каково место психического в материальном мире), психо­физиологическая проблема (как соотносят­ся между собой соматические — нервные, гуморальные — процессы и процессы на уровне бессознательной и сознательной психики), психогностическая (от греческо­го "гнозис" — познание), требующая объяс­нить характер и механизм зависимостей восприятий, представлений, интеллекту­альных образов от воспроизводимых в этих психических продуктах реальных свойств и отношений вещей.

Чтобы рационально интерпретировать указанные соотношения и зависимости, необходимо использовать определенные объяснительные принципы. Среди них вы­деляется стержень научного мышления — принцип детерминизма, т.е. зависимости любого явления от производящих его фак­тов. Детерминизм не идентичен причин­ности, но включает ее в качестве основ­ной идеи. Он приобретал различные формы, проходил, подобно другим прин­ципам, ряд стадий в своем развитии, од­нако неизменно сохранял приоритетную позицию среди всех регулятивов научно­го познания.

К другим регуляторам относятся прин­ципы системности и развития. Объясне­ние явления, исходя из свойств целостной, органичной системы, одним из компонен­тов которой оно служит, характеризует подход, обозначаемый как системный. При объяснении явления исходя из закономер­но претерпеваемых им трансформаций опорой служит принцип развития. При­менение названных принципов к пробле­мам позволяет накапливать их содержа-

тельные решения под заданными этими принципами углами зрения. Так, если ос­тановиться на психофизиологической про­блеме, то ее решения зависели от того, как понимался характер причинных отноше­ний между душой и телом, организмом и сознанием. Менялся взгляд на организм как систему — претерпевали преобразова­ния и представления о психических функ­циях этой системы. Внедрялась идея раз­вития, и вывод о психике как продукте эволюции животного мира становился общепринятым.

Такая же картина наблюдается и в из­менениях, которые испытала разработка психогностической проблемы. Представ­ление о детерминационной зависимости воздействий внешних импульсов на воспри­нимающие их устройства определяло трак­товку механизма порождения психических продуктов и их познавательной ценности. Взгляд на эти продукты как элементы или целостности был обусловлен тем, мысли­лись ли они системно. Поскольку среди этих продуктов имелись феномены различ­ной степени сложности (например, ощуще­ния или интеллектуальные конструкты), внедрение принципа развития направляло на объяснение генезиса одних из других.

Аналогичная роль объяснительных принципов и в других проблемных ситуа­циях, например, когда исследуется, каким образом психические процессы (ощуще­ния, мысли, эмоции, влечения) регулируют поведение индивида во внешнем мире и какое влияние, в свою очередь, оказывает само это поведение на их динамику. Зависимость психики от социальных зако­номерностей создает еще одну проблему — психосоциальную (в свою очередь распа­дающуюся на вопросы, связанные с поведе­нием индивида в малых группах и по от­ношению к ближайшей социальной среде, и на вопросы, касающиеся взаимодействия личности с исторически развивающимся миром культуры).

Конечно, и применительно к этим воп­росам успешность их разработки зависит от состава тех объяснительных принципов, которыми оперирует исследователь — де­терминизма, системности, развития. В пла­не построения реального действия сущест­венно разнятся, например, подходы, представляющие это действие по типу механической детерминации (по типу реф-

лекса как автоматического сцепления цен­тростремительной и центробежной полу­дуг), считающие его изолированной едини­цей, игнорирующей уровни его построения, и подходы, согласно которым психическая регуляция действия строится на обратных связях, предполагает рассмотрение его в качестве компонента целостной структу­ры и считает его перестраивающимся от одной стадии к другой.

Естественно, что не менее важно и то, каких объяснительных принципов мы при­держиваемся и в психосоциальной пробле­ме: считаем ли детерминацию психосоци­альных отношений человека качественно отличной от социального поведения жи­вотных, рассматриваем ли индивида в це­лостной социальной общности или счита­ем эту общность производной от интересов и мотиваций индивида, учитываем ли ди­намику и системную организацию этих мо­тиваций в плане их поуровнего развития, а не только системного взаимодействия.

В процессе продвижения в проблемах на основе объяснительных принципов до­бывается знание о психической реальнос­ти, соответствующее критериям научно­сти. Оно приобретает различные формы: фактов, гипотез, теорий, эмпирических обобщений, моделей и др. Этот уровень знания обозначим как теоретико-эмпири­ческий. Рефлексия относительно этого уровня является постоянным занятием исследователя, проверяющего гипотезы и факты путем варьирования экспериментов, сопоставления одних данных с другими, по­строения теоретических и математических моделей, дискуссий и других форм комму­никаций.

Изучая, например, процессы памяти (ус­ловия успешного запоминания), механиз­мы выработки навыка, поведение операто­ра в стрессовых ситуациях, ребенка — в игровых и тому подобных, психолог не за­думывается о схемах логики развития на­уки, хотя в действительности они незримо правят его мыслью. Да и странно, если бы было иначе, если бы он взамен того, чтобы задавать конкретные вопросы, касающие­ся наблюдаемых явлений, стал размышлять о том, что происходит с его интеллектуаль­ным аппаратом при восприятии и анали-

зе этих явлений. В этом случае, конечно, их исследование немедленно бы расстрои­лось из-за переключения внимания на совершенно иной предмет, чем тот, с кото­рым сопряжены его профессиональные интересы и задачи.

Тем не менее за движением его мыс­ли, поглощенной конкретной, специальной задачей, стоит работа особого интеллек­туального аппарата, в преобразованиях структур1 которого представлена логика развития психологии.

Логика и психология научного творчества

Научное знание, как и любое иное, до­бывается посредством работы мысли. Но и сама эта работа благодаря усилиям древ­них философов стала предметом знания.

Тогда-то и были открыты и изучены всеобщие логические формы мышления как не зависимые от содержания сущнос­ти. Аристотель создал силлогистику — теорию, выясняющую условия, при кото­рых из ряда высказываний с необходимос­тью следует новое.

Поскольку производство нового раци­онального знания является главной це­лью науки, то издавна возникла надежда на создание логики, способной снабдить любого здравомыслящего человека интел­лектуальной "машиной", облегчающей труд по добыванию новых результатов. Эта надежда воодушевляла великих фи­лософов эпохи научной революции XVII столетия Ф. Бэкона, Р. Декарта, Г. Лейб­ница. Их роднило стремление трактовать логику как компас, выводящий на путь открытий и изобретений. Для Бэкона та­ковой являлась индукция. Ее апологе­том в XIX столетии стал Дж. Милль, книга которого "Логика" пользовалась в ту пору большой популярностью среди натуралистов. Ценность схем индуктив­ной логики видели в их способности пред­сказывать результат новых опытов на основе обобщения прежних. Индукция (индукция значит наведение) считалась мощным инструментом победно шество­вавших естественных наук, получивших именно по этой причине название индук-

1 Эти структуры призвано выявить в потоке исторических событий особое направление исследо­ваний, ставящее своей целью категориальный анализ развития психологического познания (см. ниже).

тивных. Вскоре, однако, вера в индукцию стала гаснуть. Те, кто произвел револю­ционные сдвиги в естествознании, рабо­тали не по наставлениям Бэкона и Мил-ля, рекомендовавшим собирать частные данные опыта с тем, чтобы они навели на обобщающую закономерность.

После теории относительности и кван­товой механики мнение, будто индукция служит орудием открытий, окончательно отвергается. Решающую роль теперь от­водят гипотетико-дедуктивному методу, согласно которому ученый выдвигает ги­потезу (неважно, откуда она черпается) и выводит из нее положения, доступные кон­тролю в эксперименте. Из этого было сде­лано заключение в отношении задач логи­ки: она должна заниматься проверкой теорий с точки зрения их непротиворечи­вости, а также того, подтверждает ли опыт их предсказания.

Некогда философы работали над тем, чтобы в противовес средневековой схолас­тике, применявшей аппарат логики для обо­снования религиозных догматов, превра­тить этот аппарат в систему предписаний, как открывать законы природы. Когда стало очевидно, что подобный план невы­полним, что возникновение новаторских идей и, стало быть, прогресс науки обеспе­чивают какие-то другие способности мыш­ления, укрепилась версия, согласно кото­рой эти способности не имеют отношения к логике. Задачу последней стали усмат­ривать не в том, чтобы обеспечить произ­водство нового знания, но чтобы определить критерии научности для уже приобретен­ного. Логика открытия была отвергнута. На смену ей пришла логика обоснования, занятия которой стали главными для на­правления, известного как "логический по­зитивизм". Линию этого направления про­должил видный современный философ К. Поппер.

Одна из его главных книг называется "Логика научного открытия". Название может ввести в заблуждение, если чита­тель ожидает увидеть в этой книге прави­ла для ума, ищущего новое знание. Сам

автор указывает, что не существует такой вещи, как логический метод получения новых идей или как логическая реконст­рукция этого процесса, что каждое откры­тие содержит "иррациональный элемент" или "творческую интуицию". Изобретение теории подобно рождению музыкальной темы. В обоих случаях логический анализ ничего объяснить не может. Применитель­но к теории его можно использовать лишь с целью ее проверки — подтверждения или опровержения. Но диагноз ставится в отношении готовой, уже выстроенной теоретической конструкции, о происхожде­нии которой логика судить не берется. Это дело другой дисциплины — эмпирической психологии.

Исследовательский поиск относится к разряду явлений, обозначаемых в психо­логии как "поведение, направленное на ре­шение проблемы" (problem solving). Одни психологи полагали, что решение достига­ется путем "проб, ошибок и случайного успеха", другие — мгновенной перестрой­кой "поля восприятия" (так называемый инсайт), третьи — неожиданной догадкой в виде "ага-переживания" (нашедший реше­ние восклицает: "Ага!"), четвертые — скры­той работой подсознания (особенно во сне), пятые — "боковым зрением" (способнос­тью заметить важную реалию, ускользаю­щую от тех, кто сосредоточен на предмете, обычно находящемся в центре всеобщего внимания) и т.д.1

Большую популярность приобретало представление об интуиции как особом акте, излучаемом из недр психики субъекта. В пользу этого воззрения говорили самоотче­ты ученых, содержащие свидетельства о нео­жиданных разрывах в рутинной связи идей, об озарениях, дарящих новое видение пред­мета (начиная от знаменитой "Эврика!" Ар­химеда). Указывают ли, однако, подобные психологические данные на генезис и орга­низацию процесса открытия?

Логический подход обладает важными преимуществами, коренящимися во всеобщ­ности его постулатов и выводов, в их откры­тости для рационального изучения и про-

1 В популярной литературе описываются различные эпизоды, с которыми предание связывает открытия. Эти эпизоды один американский автор объединил под формулой "три "В». Имеются в виду начальные буквы английских слов: "Bath" (ванна, из которой выскочил Архимед), "Bus" (ом­нибус, на ступеньке которого Пуанкаре неожиданно пришло в голову решение трудной математичес­кой задачи) и "Bed" (постель, где физиологу Леви приснился опыт, доказывающий химическую передачу нервного импульса).

верки. Психология же, не имея по поводу протекания умственного процесса, ведущего к открытию, надежных опорных пунктов, застряла на представлениях об интуиции, или "озарении". Объяснительная сила этих представлений ничтожна, поскольку ника­кой перспективы для причинного объяс­нения открытия, а тем самым и фактов возникновения нового знания, они не на­мечают.

Если принять рисуемую психологией картину событий, которые происходят в "поле" сознания или "тайниках" подсозна­ния перед тем, как ученый оповестит мир о своей гипотезе или концепции, то возни­кает парадокс. Эта гипотеза или концеп­ция может быть принята только при ее соответствии канонам логики, т.е. лишь в том случае, если она выдержит испытание перед лицом строгих рациональных аргу­ментов. Но "изготовленной" она оказыва­ется средствами, не имеющими отношения к логике: интуитивными "прозрениями", "инсайтами", "ага-переживанием" и т.п. Иначе говоря, рациональное возникает как результат действия внерациональных сил.

Главное дело науки — открытие зако­нов. Но выходит, что ее люди вершат свое дело, не подчиняясь доступным рациональ­ному постижению законам. Такой вывод следует из анализа рассмотренной нами ситуации, касающейся соотношения логи­ки и психологии, неудовлетворенность ко­торой нарастает в силу не только общих философских соображений, но и острой по­требности в том, чтобы сделать более эф­фективным научный труд, ставший мас­совой профессией.

Необходимо вскрыть глубинные пред­метно-логические структуры научного мышления и способы их преобразования, ускользающие от формальной логики, ко­торая не является ни предметной, ни исто­рической. Вместе с тем природа научного открытия не обнажит своих тайн, если ог­раничиться его содержательным логичес­ким аспектом, оставляя без внимания два других — социальный и психологический, которые, в свою очередь, должны быть пе­реосмыслены в качестве интегральных ком­понентов целостной системы.

Историк М. Грмек выступил со "Сло­вом в защиту освобождения истории на­учных открытий от мифов". Среди этих мифов он выделил три:

1. Миф о строго логической природе научного рассуждения. Этот миф вопло­щен в представлении, сводящем научное исследование к практическому приложе­нию правил и категорий классической ло­гики, тогда как в действительности оно невозможно без творческого элемента, не­уловимого этими правилами.

2. Миф о чисто иррациональном про­исхождении открытия. Он утвердился в психологии в различных "объяснениях" открытия интуицией или гением исследо­вателя.

3. Миф о социологических факторах открытия. В данном случае имеется в виду так называемый экстернализм — концеп­ция, которая игнорирует собственные за­кономерности развития науки и пытается установить прямую связь между обще­ственной ситуацией творчества ученого и результатами его исследований.

Эти мифы имеют общий источник: диссоциацию единой триады, образуемой тремя координатами приобретения знаний, о которых уже было сказано выше.

Чтобы преодолеть диссоциацию, необ­ходимо воссоздать адекватную реальности целостную и объемную картину науки как деятельности. Это, в свою очередь, требу­ет такого преобразования традиционных представлений о различных аспектах на­учного творчества, которое позволит про­двинуться в направлении искомого синте­за. Центром преобразовательной работы должно стать изучение под новым углом зрения интеллектуальной структуры на­уки. Речь идет именно о ее структуре, а не о содержании, поскольку только на уровне форм мыслительной активности, ее схем могут быть прослежены устойчивые, инва­риантные организаторы этой активности. Важнейшими среди этих инвариантов яв­ляются, во-первых, глобальные объясни­тельные принципы науки (детерминизм, си­стемность, развитие), во-вторых, проблемы, представляющие всю область психологии (психофизическая, психофизиологическая, психосоциальная и др.), и, в-третьих, кате­гории как основные и наиболее устойчи­вые формы и регуляторы освоения неис­черпаемой психической реальности.

Принципы, проблемы и категории вза­имосвязаны и разделяются только с целью разграничить в психологическом позна­нии его различные составляющие.

Общение — координата науки как деятельности

Переход к объяснению науки как дея­тельности требует взглянуть на нее не толь­ко с точки зрения предметно-логического характера ее когнитивных структур. Дело в том, что они действуют в мышлении лишь тогда, когда "обслуживают" проблемные си­туации, возникающие в научном сообще­стве.

Говоря о социальной обусловленности жизни науки, следует различать несколько аспектов. Особенности общественного раз­вития в конкретную эпоху преломляются сквозь призму деятельности научного со­общества (особого социума), имеющего свои нормы и эталоны. В нем когнитивное неот­делимо от коммуникативного, познание — от общения. Когда речь идет не только о сходном осмыслении терминов (без чего обмен идей невозможен), но об их преобра­зовании (ибо именно оно совершается в на­учном исследовании как форме творчест­ва), общение выполняет особую функцию. Оно становится креативным.

Общение ученых не исчерпывается про­стым обменом информацией. Иллюстри­руя важные преимущества обмена идеями по сравнению с обменом товарами, Бернард Шоу писал: "Если у вас яблоко и у меня яблоко, и мы обмениваемся ими, то остаем­ся при своих — у каждого по яблоку. Но если у каждого из нас по одной идее и мы передаем их друг другу, то ситуация меня­ется. Каждый сразу же становится богаче, а именно — обладателем двух идей".

Эта наглядная картина преимуществ интеллектуального общения не учитыва­ет главной ценности общения в науке как творческом процессе, в котором возника­ет "третье яблоко", когда при столкнове­нии идей происходит "вспышка гения". Процесс познания предполагает трансфор­мацию значений.

Если общение выступает в качестве не­пременного фактора познания, то инфор­мация, возникшая в научном общении, не может интерпретироваться только как про­дукт усилий индивидуального ума. Она

порождается пересечением линии мысли, идущих из многих источников.

Говоря о производстве знания, мы до сих пор основной акцент делали на его катего­риальных регуляторах. Такая абстракция позволила выделить его предметно-логичес­кий (в отличие от формально-логическо­го) аспект. Мы вели изложение безотноси­тельно к взаимодействию, пересечению, дивергенции и синтезу категориальных ориентации различных исследователей.

Реальное же движение научного позна­ния выступает в форме диалогов, порой весьма напряженных, простирающихся во времени и пространстве. Ведь исследова­тель задает вопросы не только природе, но также другим ее испытателям, ища в их ответах 1 информацию (приемлемую или неприемлемую), без которой не может возникнуть его собственное решение. Это побуждает подчеркнуть важный момент. Не следует, как это обычно делается, ог­раничиваться указанием на то, что значе­ние термина (или высказывания) само по себе "немо" и сообщает нечто существен­ное только в целостном контексте всей теории. Такой вывод лишь частично ве­рен, ибо неявно предполагает, что теория представляет собой нечто относительно замкнутое. Конечно, термин "ощущение", к примеру, лишен исторической достовер­ности, вне контекста конкретной теории, смена постулатов которой меняет и его значение.

В теории Вундта, скажем, ощущение оз­начало элемент сознания, в теории Сечено­ва оно понималось как чувствование — сигнал, в функциональной школе как сен­сорная функция, в современной когнитив­ной психологии как момент перцептивно­го цикла и т.д., и т.п.

Различное видение и объяснение одно­го и того же психического феномена опре­делялось "сеткой" тех понятий, из которых "сплетались" различные теории. Можно ли, однако, ограничиться внутритеоретически-ми связями понятия, чтобы раскрыть его со­держание? Дело в том, что теория работает не иначе, как сталкиваясь с другими, "вы­ясняя отношения с ними". (Так, функцио­нальная психология опровергала установ-

1 Конечно, эти ответы формулируются не для него, но, вслушиваясь в них, он оказывается участ­ником диалога, когда, опираясь на извлеченный из текстов ответ (который он не мог бы получить, если бы не обращался к этим текстам с собственным вопросом), не удовлетворяется им, а вступает в спор, приводит контраргументацию, продвигаясь тем самым в познании обсуждаемого предмета.

ки вундтовской школы, Сеченов дискути­ровал с интроспекционизмом и т.п.) Поэто­му ее значимые компоненты неотвратимо несут печать этих взаимодействий.

Язык, имея собственную структуру, жи­вет, пока он применяется, пока он вовлечен в конкретные речевые ситуации, в круго­ворот высказываний, природа которых ди­алогична.

Динамика и смысл высказываний не могут быть "опознаны" по структуре язы­ка, его синтаксису и словарю. Нечто по­добное мы наблюдаем и в отношении язы­ка науки. Недостаточно воссоздать его предметно-логический словарь и синтак­сис (укорененные в категориях), чтобы рассмотреть науку как деятельность. Сле­дует соотнести эти структуры с "комму­никативными сетями", актами общения как стимуляторами преобразования зна­ния, рождения новых проблем и идей.

Если И.П. Павлов отказался от субъек­тивно-психологического объяснения реак­ций животного, перейдя к объективно-психологическому (о чем он оповестил в 1903 году Международный конгресс в Мад­риде), то произошло это в ответ на запросы логики развития науки, где эта тенденция наметилась по всему исследовательскому фронту. Но совершился такой поворот, как свидетельствовал сам ученый, после "не­легкой умственной борьбы". И была эта борьба, как достоверно известно, не только с самим собой, но и в ожесточенных спо­рах с ближайшими сотрудниками.

Если В. Джеймс, патриарх американ­ской психологии, прославившийся книгой, где излагалось учение о сознании, выс­тупил в 1905 году на Международном психологическом конгрессе в Риме с док­ладом "Существует ли сознание?", то со­мнения, которые он тогда выразил, были плодом дискуссий — предвестников появ­ления бихевиоризма, объявившего созна­ние своего рода пережитком времен алхи­мии и схоластики.

Свой классический труд "Мышление и речь" Л.С. Выготский предваряет указа­нием, что книга представляет собой резуль­тат почти десятилетней работы автора и его сотрудников, что многое, считавшееся вначале правильным, оказалось прямым заблуждением.

Выготский подчеркивает, что он под­верг критике Ж. Пиаже и В. Штерна. Но он критиковал и самого себя, замыслы своей группы (в которой выделялся покон­чивший с собой в возрасте около 20 лет Л.С. Сахаров, имя которого сохранилось в модифицированной им методике Аха). Впоследствии Выготский признал, в чем заключался просчет: "...в старых работах мы игнорировали то, что знаку присуще значение"1.

Переход от знака к значению совер­шился в диалогах, изменивших исследова­тельскую программу Выготского, а тем самым и облик его школы.

Личность ученого,

его программа и школа

Нами были рассмотрены две координа­ты науки как системы деятельности — ког­нитивная (воплощенная в логике ее разви­тия) и коммуникативная (воплощенная в динамике общения). Они неотделимы от третьей координаты — личностной. Твор­ческая мысль ученого движется в пределах "познавательных сетей" и "сетей общения".

Но она является самостоятельной ве­личиной, без активности которой разви­тие психологии было бы чудом, а общение невозможно.

Коллективность исследовательского труда приобретает различные формы. Од­ной из них является научная школа. По­нятие о ней неоднозначно, и под ее именем фигурируют различные типологические формы. Среди них выделяются: а) научно-образовательная школа; б) школа — ис­следовательский коллектив; в) школа как направление в определенной области зна­ний. Наука в качестве деятельности — это "производство" не только идей, но и лю­дей. Без этого не было бы эстафеты зна­ний, передачи традиций, а тем самым и новаторства. Ведь каждый новый прорыв в непознанное возможен не иначе, как бла­годаря предшествующему (даже если пос­ледний опровергается).

Наряду с личным вкладом ученого со­циокультурная значимость его творчества оценивается и по критерию создания им школы. Так, говоря о роли И.М. Сеченова, его ближайший ученик М.Н. Шатерников

1 Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С.158.

отмечал в качестве его главной заслуги то, что он "с выдающимся успехом сумел при­влечь молодежь к самостоятельной раз­работке научных вопросов и тем поло­жил начало русской физиологической школе"1.

Здесь подчеркивается деятельность Сеченова как учителя, сформировавшего у тех, кому посчастливилось пройти его шко­лу (на лекциях и в лаборатории), способ­ность самостоятельно разрабатывать свои проекты, отличные от сеченовских. Но отец русской физиологии и объективной психо­логии создал не только научно-образовательную школу. В один из перио­дов своей работы — и можно точно указать те несколько лет, когда это происходило, — он руководил группой учеников, образовав­ших школу как исследовательский кол­лектив.

Такого типа школа представляет осо­бый интерес в плане анализа процесса на­учного творчества. Ибо именно в этих об­стоятельствах обнажается решающее значение исследовательской программы в управлении этим процессом. Программа является величайшим творением лично­сти ученого, ибо в ней прозревается резуль­тат, который в случае ее успешного испол­нения явится миру в образе открытия, дающего повод вписать имя автора в лето­пись научных достижений.

Разработка программы предполагает осознание ее творцом проблемной ситуа­ции, созданной (не только для него, но для всего научного сообщества) логикой раз­вития науки и наличием орудий, опери­руя которыми, можно было бы найти ре­шение.

Программа, относящаяся к нейрофизи­ологии, зародилась у Сеченова в связи с психологической задачей, касающейся ме­ханизма волевого акта. Открытие им в головном мозгу "центров, задерживающих рефлексы", принесло ему всеевропейскую славу. Открытие являлось его личным достижением (совершено оно в Париже, в лаборатории Клода Бернара, который не придал сеченовскому результату серьезно­го значения).

Но, вернувшись в Петербург, Сеченов стал трактовать свое открытие как ком­понент более общей программы по иссле-

дованию отношении между нервными цент­рами. Соответственно он мог теперь раздать своим ученикам различные фрагменты этой программы. Она стала объединяющим началом работы собравшейся вокруг него группы молодых исследователей. Через не­сколько лет, опираясь на эту программу, произвести новое знание более не удава­лось, и школа как исследовательский кол­лектив распалась. Вчерашние ученики пошли каждый своим путем.

Вместе с тем Сеченов стал учителем для следующих поколений исследователей нейрорегуляции поведения и в этом смыс­ле лидером школы как направления в науке. За появлением и исчезновением научных школ как исследовательских кол­лективов скрыта судьба их программ. Каж­дый из этих коллективов — это малая со­циальная общность, отличающаяся "лица необщим выражением". Различия между ними определяются программами. В каж­дой преломляются запросы предметной логики в той форме, в какой они "запелен­гованы" интеллектуальной чувствительно­стью ее творца. Эти запросы, как отмеча­лось, динамичны, историчны.

Так, в годы становления психологии в качестве самостоятельной науки велик был авторитет школы Вундта. Ее програм­ма получила имя структуралистской (глав­ная проблема виделась в выявлении путем эксперимента элементов, из которых стро­ится сознание). Но вскоре из школы выш­ли молодые психологи, предложившие но­вые исследовательские программы. Они стали лидерами школ, в деятельности ко­торых наметился сдвиг к новой интерпре­тации предметной области психологии. (Таковой, например, выступила так называе­мая вюрцбургская школа с ее лидером — учеником Вундта — О. Кюльпе.)

Параллельно на смену структурализ­му пришел функционализм. Но его ждала сходная участь. Европейские ученики функционалиста Штумпфа разработали качественно новую программу. Она приоб­рела имя гештальт-теории. В США в кру­гу приверженцев функциональной школы родился "манифест" бихевиоризма.

И вюрцбургская школа, и берлинская школа гештальтистов были малыми науч­ными группами. Каждая состояла из нес-

1 См.: Шатерников МЛ. Биографический очерк И.М. Сеченова // Сеченов И.М. Избр. труды. М., 1935. С. 15.

кольких человек. Между тем их последую­щее влияние на прогресс науки оказалось несравненно более значимым, чем вклад сотен других психологов, работавших в те же годы. Это было обусловлено эвристи­ческой силой их новаторских исследова­тельских программ.

Программы исполнялись коллективно, в чем проявлялась коммуникативная со­ставляющая науки как деятельности. Но в них проявлялись и две другие составля­ющие этой системы: когнитивная и лич­ностная. Смена программ отражала объек­тивный рост знания.

Структурная школа сошла со сцены не из-за случайных обстоятельств, а законо­мерно, уступив место функциональной. Последняя, в свою очередь, утратив влияние, сменилась гештальтистской (а в США — бихевиористской). В смене программ, изме­нявших характер понимания, объяснения, анализа психических феноменов, действо-

вал фактор, названный логикой развития науки. Но постичь вектор действия этой логики с тем, чтобы перевести "зов будуще­го" на язык программы, способной работать, может только человек науки, подготовлен­ный к этому своей жизнью, наделенный великим творческим потенциалом.

Исследовательская программа как ор­ганизатор деятельности фокусирует в себе все три переменные: когнитивную, комму­никативную и личностную.

Трактовка трехаспектности науки как деятельности, исследовательской програм­мы как структурной единицы этой дея­тельности и принципа категориального анализа, призванного реконструировать логику развития науки, впервые представ­лена и реализована в работах М.Г. Яро-шевского.

А.Р.Лурия

[НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ВОПРОСЫ ПСИХОЛОГИИ КАК НАУКИ]1

Отношение психологии к другим наукам

Психология может развиваться, лишь сохраняя тесную связь с другими науками, которые не замещают ее, но обеспечивают важной информацией для того, чтобы она могла успешно раскрывать свой собствен­ный предмет.

Первой наукой, с которой психология должна сохранять теснейшую связь, явля­ется биология.

Если психология животных имеет де­ло с теми формами поведения животных, которые развиваются в процессе их взаимодействия со средой, то совершенно ясно, что полное понимание законов их по­ведения не может иметь место без знания основных форм жизни, которые составля­ют предмет биологии. Нужно достаточно отчетливо представлять те различия, ко­торые имеют место в существовании рас­тений и животных, чтобы выделить то ос­новное, что отличает всякий вид активного поведения, основанного на ориентировке в окружающей среде, от тех форм жизни, которые исчерпываются процессами обме­на веществ и могут протекать вне условий активной ориентировки в действительно­сти. Нужно ясно представлять, что именно меняется в условиях жизни с переходом от существования одноклеточных в одно-

родной водной среде к несравненно более сложным формам жизни многоклеточных, особенно в условиях наземного существо­вания, предъявляющего неизменно боль­шие требования к активной ориентировке в условиях среды, ориентировке, которая только и может обеспечить успешное по­лучение пищи и избегание опасности. Нужно хорошо усвоить различие в прин­ципах существования между миром насе­комых, у которых существуют прочные врожденные программы, обеспечивающие успешное выживание в устойчивых усло­виях, и все же способных сохранить вид даже при меняющихся условиях, и выс­ших позвоночных с их немногочисленным потомством, которое может выжить толь­ко при развитии новых индивидуально-изменчивых форм поведения, обеспечива­ющих приспособление к меняющейся среде. Без таких знаний общих биологи­ческих принципов приспособления ника­кое отчетливое понимание особенностей поведения животных не может быть обес­печено, и всякая попытка понять сложные формы психической деятельности челове­ка потеряет свою биологическую основу.

Вот почему для научной психологии со­вершенно необходим учет основных зако­нов биологии и таких ее новых разделов, как экология (учение об условиях среды и ее влияний) и этология (учение о врож­денных формах поведения). Естественно, что факты, составляющие предмет психо­логической науки, ни в коей мере не могут быть сведены к фактам биологии.

Второй наукой, с которой психология должна сохранять самую тесную связь, яв­ляется физиология и, в частности, тот ее раздел, который посвящен высшей нервной деятельности.

Физиология занимается механизмами, осуществляющими те или иные функции организма, а физиология высшей нервной деятельности — механизмами работы нерв­ной системы, осуществляющими "уравно­вешение" организма со средой.

Легко видеть, что знание той роли, ко­торую в этом последнем процессе играют различные этажи нервной системы, тех законов, по которым протекает регуляция обменных процессов в организме, законы

1 ЛурияА.Р. Эволюционное введение в психологию. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1975. С. 9—32. (Здесь и далее тематические заголовки в квадратных скобках даны редактором-составителем.)

работы нервной ткани, осуществляющей процессы возбуждения и торможения, и тех сложных нервных образований, которые осуществляют процессы анализа и синте­за, замыкания нервных связей, обеспечива­ют процессы иррадиации и концентрации возбуждения так же, как и знание основ­ных форм работы нервных клеток, нахо­дящихся в нормальном или тормозном (фазовом) состоянии — все это совершен­но необходимо для того, чтобы психолог, изучающий основные виды психической деятельности человека, не ограничивался их простым описанием, а представлял, на какие механизмы опираются эти сложней­шие формы деятельности, какими аппара­тами они осуществляются, в каких систе­мах они протекают. Игнорировать законы физиологии значило бы лишить психоло­гию одного из важнейших источников научного знания.

Решающее значение для психологии имеет ее связь с общественными науками.

Основные формы психической деятель­ности человека возникают в условиях об­щественной истории, протекают в услови­ях сложившейся в истории предметной деятельности, опираются на те средства, которые сформировались в условиях тру­да, употребления орудий и языка. Человек, который был бы лишен общения с окру­жающими, развивался бы вне условий пред­метного мира, сложившегося в истории об­щества, не пользовался бы орудиями и языком, человек, который не усваивал бы опыта всего человечества, передаваемого с помощью языка, этого хранителя инфор­мации, не имел бы и небольшой доли тех возможностей, которыми располагает его фактическое поведение. Естественно, что формы деятельности человека осуществ­ляются его мозгом и опираются на зако­ны его высших нервных процессов, но ни­какая нервная система сама по себе не могла бы обеспечить формирования упот­ребления орудий и языка и объяснить воз­никновение сложнейших, возникших в общественной истории, форм человеческой деятельности.

Подлинное отношение психологии к фи­зиологии заключается в том, что психо­логия изучает те формы и способы дея­тельности, которые возникли в процессе общественной истории и которые опреде­ляют поведение, а физиология высшей

нервной деятельности — те естественные механизмы, которые осуществляют или реализуют это поведение.

Попытаться свести психологию чело­века к физиологии высшей нервной дея­тельности, как это одно время предлага­лось механистически мыслящими учеными, было бы аналогично той ошибке, которую допустил бы архитектор, если бы он попы­тался свести происхождение и анализ сти­лей готики и барокко или ампира к зако­нам сопротивления материалов, которые, конечно, должны учитываться архитекто­ром, но которые ни в коей мере не могут объяснить происхождение архитектурных стилей.

Успех дальнейшего развития психоло­гии во многом зависит от правильного по­нимания соотношения этих обеих наук, и как всякое игнорирование физиологии, так и попытки свести психологию к физиоло­гии неизбежно задержат развитие психо­логической науки.

Только что сказанное делает ясным, ка­кое огромное значение для психологии име­ет ее связь с общественными науками. Если решающую роль в формировании поведения животного играют биологичес­кие условия существования, то такую же роль в формировании поведения человека играют условия общественной истории, создающей такие новые формы сложного, опосредованного условиями труда, отно­шения к действительности, которые явля­ются источниками новых, специфически человеческих форм психической деятель­ности.

Мы еще увидим, что первое примене­ние орудия, первая форма общественного труда внесли коренную перестройку в ос­новные биологические законы построения поведения и что возникновение, а затем и использование языка, позволяющего хра­нить и передавать опыт поколений, приве­ло к появлению новой, не существующей у животных формы развития — развития путем усвоения общественного опыта. Со­временная психологическая наука, изуча­ющая прежде всего специфически челове­ческие формы психической деятельности, не может сделать ни одного шага без учета тех данных, которые она получает от об­щественных наук — исторического мате­риализма, обобщающего основные законы развития общества, языкознания, изучаю-

щего основные формы сложившегося в об­щественной истории языка.

Только тщательный учет общественных условий, формирующих психическую дея­тельность человека, позволяет психологии получить свою прочную научную основу. Мы встретимся с применением этого прин­ципа на протяжении всех последующих страниц, при рассмотрении всех конкрет­ных фактов психологической науки. Та­ково отношение научной психологии к тем смежным дисциплинам, в тесном контак­те с которыми она развивается.

Основные разделы

ПСИХОЛОГИИ

Психология, которая еще недавно была одной нерасчлененной наукой, представляет сейчас широко разветвленную систему дис­циплин, изучающих психическую деятель­ность человека в различных аспектах. После того, что мы уже сказали выше, ясно, что некоторые из разделов психологии изучают естественные основы психических процессов и приближаются к биологии и физиологии, в то время как другие изуча­ют общественные основы психической де­ятельности и приближаются к обществен­ным наукам.

Основное место занимает общая пси­хология, изучающая основные формы пси­хической деятельности и составляющая стержень всей системы психологических дисциплин. В состав общей психологии, кроме теоретического эволюционного вве­дения в науку о психической деятельно­сти, входит рассмотрение ряда специаль­ных разделов. К ним относится анализ познавательных процессов (начиная от ощущений и восприятий и кончая наи­более сложными формами мышления; этот раздел включает в свой состав анализ основных условий протекания психичес­ких процессов и анализ законов внима­ния, памяти, воображения и т.д.), процес­сов аффективной жизни (потребностей человека, сложных форм переживаний), анализ психологического строения дея­тельности человека и регуляции его ак­тивности и, наконец, — психологию лич­ности и индивидуальных различий.

<...> Разработке общих проблем пси­хологии были посвящены труды многих вы­дающихся ученых; к числу их относятся

такие классики психологии, как В. Вундт в Германии, У. Джемс в США, А. Бинэ, П. Жанэ во Франции и современные уче­ные Л.С. Выготский, С.Л. Рубинштейн, А.Н. Леонтьев, А.А. Смирнов, Б.М. Теплов в СССР, А. Валлон, А. Пьерон, П. Фресс во Франции, Э. Толман, Дж.Миллер, Дж. Брунер в США, Д. Хэбб в Канаде, Д. Брод-бент в Англии и др.

К общей психологии примыкает груп­па биологических разделов психологичес­кой науки. Все они рассматривают есте­ственнонаучные основы психической деятельности человека.

Первой из этих дисциплин является сравнительная психология, или психоло­гия животных. Эта дисциплина рассмат­ривает особенности поведения животных на последовательных этапах эволюции, изучает те особенности поведения живот­ных, которые зависят от условий их суще­ствования и от их анатомического строе­ния; она включает в свой состав описание того, как меняются формы поведения жи­вотного в зависимости от тех требований, которые предъявляет к ним среда, и от тех основных типов приспособления к ус­ловиям существования, которые носят очень различный характер при усложне­нии форм жизни.

Второй из дисциплин, относящихся к биологической группе психологических наук, является физиологическая психоло­гия, или психофизиология.

Основы этой науки были заложены еще во второй половине XIX века теми учены­ми, которые ставили перед собой задачу исследовать психические процессы чело­века с применением разных физиологичес­ких методов и изучить физиологические механизмы психологических процессов; именно эти ученые организовали первые психологические лаборатории и детально разработали такие разделы психологичес­кой науки, как учение об ощущении, его измерении и основных механизмах, учение об основных законах памяти и внимания, учение о психофизиологических механиз­мах движения и т.д.

Естественно, что физиологическая пси­хология сближается с физиологией, в ча­стности, с физиологией органов чувств и физиологией высшей нервной деятельно­сти, отличие же состоит в том, что уче­ные, занимающиеся этой проблемой, дела-

ют своим предметом анализ конкретных форм психической деятельности, изучая ощущения и восприятия, внимание и па­мять человека и строение его двигатель­ных процессов, их изменения в процессе упражнения и утомления, и пытаются, пользуясь наиболее точными методиками, установить их физиологические механиз­мы и те законы, которые лежат в основе их протекания. Психофизиология, остава­ясь специальной психологической дисцип­линой, относится к физиологии так же, как биохимия к химии или биофизика к физике, она ни на минуту не отвлека­ется от того, что изучаемые ею процессы входят в состав сложной психической де­ятельности человека, не забывает сложных особенностей их структуры и лишь пы­тается вскрыть лежащие в их основе фи­зиологические механизмы.

Значительная часть знаний о законах протекания отдельных психических про­цессов была накоплена именно этим раз­делом психологической науки, и имена крупных ученых Фехнера и Вебера (впер­вые измерили ощущения), Вундта (впер­вые широко применил психофизиологичес­кие методы исследования психических процессов), Эббингауса и Мюллера (впер­вые подошли к точным методам измере­ния памяти и ее физиологических меха­низмов), так же как и имена Пьерона во Франции, Титченера (США) и крупных современных психологов Лин дел и (США), Бродбента (Англия), Фресса (Франция) и других тесно связаны с развитием этой об­ласти психологической науки.

Этот раздел психологической науки получил огромную информацию из работ видных классиков физиологии — И.П.Пав­лова, разработавшего учение о высшей нервной деятельности, Н.Е. Введенского, разработавшего учение о патогенезе, А.А.Ухтомского, работы которого поз­волили ввести новый раздел науки о поведении — учение о доминантах, Л.А.Ор-бели, сделавшего важный вклад в эво­люционную физиологию, а также сов­ременных физиологов — П.К. Анохина, разработавшего учение о функциональ­ных системах, Н.А.Бернштейна, внесшего новое понимание организации движения, Г.В.Гершуни и С.В. Кравкова, обогатив­ших науку данными о законах работы слу­ха и зрения, и других.

Третьей дисциплиной, входящей в со­став биологической группы психологичес­ких наук, является нейропсихология.

Задачей этой дисциплины является изу­чение той роли, которую играют отдель­ные аппараты нервной системы в построе­нии психических процессов.

Легко видеть, что роль подкорковых об­разований и древней коры в протекании психической деятельности совершенно иная, чем роль новой коры и больших по­лушарий мозга. Есть все основания пола­гать, что и роль отдельных зон мозговой коры в организации сложных психичес­ких процессов неодинакова и что лобные, височные, теменные и затылочные отделы мозга вносят в протекание психической де­ятельности свой, совершенно особый вклад.

Эта новая область психологии исполь­зует для своих исследований тщательный психологический анализ как раздражений, так и разрушений отдельных участков мозга, прослеживает те изменения в пси­хических процессах, которые возникают при локальных поражениях мозга и дела­ет из своих наблюдений выводы в отноше­нии внутреннего строения психических процессов.

Эту область психологии представляют исследователи разных стран, к их числу относятся К.С. Лешли и К. Прибрам (США), А.Р. Лурия (СССР), О. Зангвилл (Англия), Б. Милнер (Канада) и другие. Рядом с нейрохирургией можно поставить патопсихологию, которая изучает особен­ности психических процессов, наблюдае­мых у больных с психическими заболева­ниями, и позволяет ближе подойти как к научному изучению душевных болезней, так и к выявлению некоторых общих за­кономерностей психической деятельности, выявляющейся при патологических состо­яниях.

Патопсихология успешно разрабаты­валась многими учеными-психиатрами (Крепелин в Германии, Жанэ во Франции, Бехтерев в России) и современными пси­хологами (Б.В. Зейгарник в СССР, Пишо во Франции и др.)-

Специальный раздел, стоящий на гра­ницах психофизиологии и нейропсихоло­гии, составляет изучение нейронных меха­низмов психической деятельности. Ученые, разрабатывающие эту область, (Хьюбел и Визел в Англии, Юнг в Германии, Джаспер

в Канаде, Е.Н. Соколов и О.С. Виноградова в СССР) ставят перед собой задачу просле­дить формы работы отдельных групп ней­ронов и провести анализ тех наиболее эле­ментарных нервных процессов, которые лежат в основе поведения. Важные откры­тия физиологических механизмов актива­ции и привыкания были получены при исследовании простейших форм поведения на нейронном уровне.

Особое место в системе психологичес­ких наук занимает детская, или генети­ческая, психология.

Значение этого раздела психологичес­ких наук для общей психологии заключа­ется в том, что детская, или генетическая, психология изучает формирование психи­ческой деятельности в процессе развития ребенка и позволяет проследить, как скла­дываются сложные психические процессы и какие этапы они проходят в своем раз­витии.

Детская, или генетическая, психология позволяет подойти к высшим психичес­ким процессам человека как к продукту развития, этим она дает возможность рас­сматривать сложные формы психической деятельности человека не как изначально существующие "свойства" психики или "способности", а как результат длительно­го формирования психических процессов.

Именно поэтому детская психология, прослеживающая формирование (генезис) высших форм психической деятельности, получила решающее значение не только для такой практической области, как пе­дагогика, но и для общей психологии. Именно благодаря ее успехам, связанным с вкладом, который внесли в исследова­ние психического развития ребенка такие выдающиеся исследователи, как Ж. Пиа­же и Л.С. Выготский, общая психология получила убедительные доказательства того, что основные формы психических процессов (восприятие и действие, запо­минание и мышление) имеют сложное строение, которое формируется в процес­се развития ребенка. Значение детской, или генетической, психологии позволило ей занять место в современной психоло­гической науке.

Важное место занимает еще одна от­расль психологической науки, которую следует поставить рядом с генетической психологией и которую обычно называют

дифференциальной психологией, или пси­хологией индивидуальных различий.

Известно, что люди обладают не только общими чертами, изучаемыми общей пси­хологией, но и обнаруживают их индивиду­альные различия. Такими различиями мо­гут быть различия в свойствах нервной системы, в индивидуальных особенностях эмоциональной жизни и характера, особен­ности в познавательных процессах и ода­ренности.

Дифференциальная психология ставит задачу изучения этих индивидуальных различий, описания типов поведения и психической деятельности людей, отлича­ющихся друг от друга характерными осо­бенностями.

Дифференциальная психология имеет решающее значение для оценки уровня развития ребенка, индивидуальных форм овладения трудом и для анализа тех ти­пологических особенностей, знание кото­рых необходимо для решения практичес­ких проблем психологии.

Основы дифференциальной психологии были в свое время заложены немецким психологом В. Штерном (1871—1938); в наше время проблемами индивидуальных различий успешно занимались Э. Спирмен в Англии, Терстоун в США и Б.М. Теп лов в СССР.

К только что отмеченным областям психологии примыкают и такие, которые теснейшим образом связаны с обществен­ными науками. В них рассматриваются те общественно-исторические условия, в ко­торых формировалась психическая дея­тельность человека, и те описанные формы, в которых она проявляется.

Существенное место в этой группе за­нимает этнопсихология, или наука о тех особенностях, которыми отличаются пси­хические процессы в различных истори­ческих формациях и укладах и в услови­ях различных культур.

На ранних этапах развития психоло­гии были сделаны попытки создать "пси­хологию народов" как особую форму со­циальной психологии и разработать науку, которая могла бы раскрыть психологичес­кие основы формирования языка, мифов, верований, права и т.п. Такая попытка, сделанная одним из основателей современ­ной психологии В. Вундтом, опубликован­ная под названием "Психология народов",

оказалась неудачной. Вундт пытался дать психологическое объяснение тем явлени­ям социальной жизни, которые имеют не психологические, а экономические или об­щественно-исторические основы, именно поэтому попытки "психологизировать ис­торию" надолго задержали развитие этой важной области психологической науки, которая должна была проследить обрат­ный процесс — формирующее влияние, которое оказывают общественно-истори­ческие условия на развитие психологичес­кой деятельности человека.

Эта задача стала предметом исследо­ваний многих крупных ученых разных стран (Фрезер и Малиновский в Англии, Жанэ и Леви-Брюль во Франции, Турн-вальд в Германии, М. Мид в США), и имен­но эти исследования заложили основу для современной этнопсихологии. В настоящее время исследование особенностей психи­ческой деятельности людей, принадлежа­щих к различным культурам, составляет один из важных разделов психологичес­кой науки.

Специальный раздел науки, выделив­шийся за последние десятилетия в само­стоятельную отрасль науки, стоящий на границе психологии и лингвистики, состав­ляет психолингвистика. Задача психолин­гвистики — проследить основные законы речевой деятельности как средства обще­ния, процессов кодирования и декодирова­ния речевой информации и тех психоло­гических процессов, которые опираются на коды языка и воплощаются в речевой дея­тельности человека.

Важным, хотя еще недостаточно разви­тым разделом психологической науки яв­ляется социальная психология. Эта дис­циплина изучает психологические законы общения людей между собой, психологи­ческие особенности распространения ин­формации средствами массового воздейст­вия (печать и кино), особенности поведения в процессе труда, соревнования и т.д. Пред­мет специальной отрасли социальной пси­хологии составляет изучение человеческих взаимоотношений в условиях малых групп, анализ тех факторов, которые лежат в ос­нове конкретных видов взаимодействия людей: формирования авторитета, выдви­жения лидеров и т.п.

К этой группе дисциплин, сохраняю­щих свою близость к общественным на-

укам, относится и психология искусства, изучающая психологические основы ху­дожественного творчества и те психоло­гические законы, которые лежат в основе художественных произведений и обеспе­чивают максимальное их воздействие на читателя и зрителя.

Мы познакомились лишь с основными ветвями психологической науки, но и они могут показать, какую разветвленную си­стему дисциплин представляет современ­ная психология.

Методы психологии

Наличие достаточно объективных, точ­ных и надежных методов — одно из основ­ных условий развития каждой науки.

Роль метода науки связана с тем, что сущность изучаемого процесса не совпада­ет с теми проявлениями, в которых он выступает; необходимы специальные при­емы, которые позволяют проникать за пре­делы явлений, доступных непосредственно­му наблюдению, в те внутренние законы, которые составляют сущность изучаемого процесса. Такой путь от явления к сущ­ности, использующий целый ряд объек­тивных приемов исследования, характерен для истинно научных исследований.

В чем состоят методы, которыми поль­зуется психология? Существовал длитель­ный период, когда психология определя­лась как наука о субъективном мире человека; определению содержания науки соответствовал и набор ее методов. Соглас­но идеалистической концепции, обособ­лявшей психику от всех остальных яв­лений природы и общества, предметом психологической науки являлось изуче­ние субъективных состояний сознания. Эти процессы сознания отличались, по мнению психологов-идеалистов, от осталь­ных процессов объективной действитель­ности тем, что явление совпадало с сущ­ностью: те формы сознания, которые человек мог наблюдать на самом себе (яс­ность или неясность сознания, пережи­вание свободы волевого акта и т.д.), рас­сматривались этими психологами как основные свойства духа, или как сущность субъективных психических процессов. Это совпадение явлений с сущностью состав­ляло, по их мнению, основу психологии и определяло ее метод, т.е. основным и един-

ственным считалось субъективное описа­ние явлений сознания, получаемое в про­цессе самонаблюдения (интроспекции). Признание самонаблюдения основным методом психологии не только отделяло психологию от других наук, но и факти­чески закрывало все пути для развития психологии как подлинной науки. Оно ис­ключало объективное, причинное объяс­нение психических процессов и сводило психологию к субъективным описаниям форм душевной жизни и психических явлений.

Легко понять, что такая "наука", отка­зывающаяся от рассмотрения психических процессов как продуктов объективного раз­вития, не ставящая вопросов об их проис­хождении и об их объективных механиз­мах, не могла существовать и в течение длительного времени оставалась своеобраз­ным разделом идеалистической филосо­фии, не включаясь в круг подлинных наук.

Поэтому с того периода, когда психоло­гию стали понимать как науку об особой форме психической деятельности, позволя­ющей человеку ориентироваться в окру­жающей действительности, отражать ее, формировать программы поведения и кон­тролировать их выполнение, отношение к основному методу психологической науки коренным образом изменилось.

Задача психологов заключалась в том, чтобы создать объективные методы изу­чения психических процессов человека, ни в коем случае не ограничиваясь методом самонаблюдения и относясь к нему лишь как к одному из подсобных приемов, кото­рый скорее имел эвристическое значение, позволяя ставить вопросы, чем давал воз­можность причинно объяснять явления и находить лежащие в их основе законы. Коренной пересмотр самонаблюдения как метода научного познания был связан и с тем, что само самонаблюдение стало рас­сматриваться как сложный вид психичес­кой деятельности, являющийся продуктом длительного развития, использующий ре­чевую формулировку наблюдаемых яв­лений и имеющий очень ограниченное применение потому, что далеко не все пси­хические процессы протекают сознатель­но, а также потому, что самонаблюдение за своими психическими процессами может внести значительные изменения в их про­текание.

Основной задачей психологической на­уки стала разработка таких объективных методов исследования, которые пользова­лись бы обычными для всех остальных наук приемами наблюдения за протекани­ем того или иного вида деятельности и экспериментального изменения условий ее протекания и могли бы проникнуть за пределы ее внешнего описания к лежащим в ее основе закономерностям.

Основным приемом психологической науки стало наблюдение за поведением человека в естественных и эксперимен­тальных условиях с анализом тех изме­нений, которые наступают при опреде­ленных, изменяемых экспериментатором, условиях. На этом пути и были созданы три основных метода психологического исследования, условно названные методом структурного анализа, экспериментально-генетическим методом и экспериментально-патологическим (или методом синдром-ного анализа).

Метод структурного анализа психо­логических процессов заключается в сле­дующем: психолог, изучающий ту или иную форму психической деятельности, ставит перед испытуемым соответствую­щую задачу и прослеживает структурное строение тех процессов (приемов, средств, форм поведения), с помощью которых ис­пытуемый решает данную задачу.

Это означает, что психолог не только регистрирует конечный результат (запо­минание предложенного материала, дви­гательная реакция на сигнал, ответ на пред­ложенную задачу), но внимательно просле­живает процесс решения предложенной задачи, те вспомогательные средства, на которые испытуемый опирался, и т.д. Та­кое описание психологической структуры изучаемого процесса и анализ ее состав­ных частей представляет значительные трудности и требует ряда специальных вспомогательных приемов.

Эти приемы, позволяющие осуществить достаточно полный структурный анализ, могут носить прямой или косвенный ха­рактер.

К прямым приемам относится измене­ние структуры задачи, предлагаемой ис­пытуемому (с постепенным усложнением, внесением в нее новых требований, делаю­щих необходимым включение в решение задачи новых операций), а также предло-

жение испытуемому ряда способов, помо­гающих решению (выбор внешних опор, вспомогательных приемов и т.д.). Исполь­зование этих прямых приемов структур­ного анализа изменяет объективное про­текание психологического процесса и дает возможность установить, какие из предло­женных операций вызывают максималь­ные трудности и какие из использован­ных приемов приводят к максимальному эффекту.

Описанные формы структурного ана­лиза применимы прежде всего к объектив­ному исследованию таких смежных форм психической деятельности, как усвоение или запоминание материала, решение за­дач, выполнение конструктивных или ло­гических операций, изучение строения сложных форм осмысленных поступков.

К косвенным или дополнительным приемам исследования относится исполь­зование таких признаков, которые, не являясь сами элементами деятельности человека, могут быть показателями его об­щего состояния, испытываемых им напря­жений и т.п. К таким приемам, напри­мер, относится использование методов ре­гистрации физиологических процессов (электроэнцефалограммы, электромиог-раммы, кожно-гальванического рефлекса, плетизмограммы), которые сами не вскры­вают особенностей протекания психичес­кой деятельности, но могут отражать об­щие физиологические условия, характер­ные для их протекания.

Естественно, что применение этих кос­венных или дополнительных приемов по­лучит смысл лишь при четкой организа­ции самой психической деятельности, которую изучает психолог.

Рядом со структурно-аналитическим методом, занимающим ведущее место в пси­хологии, можно поставить эксперимен­тально-генетический метод, имеющий особенно большое значение для детской (генетической) психологии.

Известно, что высшие психические про­цессы являются продуктом длительного развития. Поэтому для психолога особен­но важно проследить, как шел этот про­цесс, какие этапы в него включены и ка­кие факторы определяют возникновение высших психических процессов.

Ответ на этот вопрос можно получить, не только прослеживая, как выполняются

одни и те же задачи на последовательных ступенях развития ребенка (этот метод получил в психологии название генети­ческих срезов), но и создавая эксперимен­тальные условия, которые позволили бы выявить, как формируется та или иная психическая деятельность. Для этой цели испытуемого, которому предлагается ре­шить ту или иную задачу, ставят в раз­личные условия. В одних случаях требу­ют от него самостоятельного решения задачи, в других — оказывают ему помощь, используя, с одной стороны, различные сред­ства внешних нагл я дно-действенных опор, с другой — громкое проговаривание путей решения, и наблюдают, как он воспользу­ется этой помощью.

Применяя приемы, составляющие суть экспериментально-генетического метода, исследователь оказывается в состоянии не только выявить те условия, при использо­вании которых субъект может оптималь­но овладеть данной деятельностью, но и экспериментально сформировать сложные психические процессы, ближе подойти к их структуре. Экспериментально-генети­ческий метод был широко использован в советской психологии в исследованиях Л.С.Выготского,А.В.Запорожца, П.Я.Галь­перина и дал много ценных фактов, проч­но вошедших в психологическую науку.

Третьим методом психологии, особен­но важным для нейропсихологии и пато­психологии, является экспериментально-патологический, или метод синдромного анализа тех изменений в поведении, кото­рые наступают при патологических состо­яниях мозга или при исключительном развитии какой-либо одной стороны пси­хических процессов.

Этот метод применим в относительно редких случаях. Психолог, зная один фак­тор, заведомо изменяющий протекание пси­хических процессов, может узнать, какое влияние этот фактор оказывает на проте­кание всей психической деятельности субъекта в целом.

В наиболее ясных формах этот метод выступает в нейропсихологических иссле­дованиях. Он заключается в том, что пси­холог, наблюдающий за людьми, у которых очаговое поражение мозга вызывает пере­мещение или искажение одного из усло­вий нормального протекания психических процессов (например, зрительного воспри-

ятия, слухоречевои памяти или прочного сохранения программы деятельности), под­вергает детальному анализу протекание целого комплекса психических процессов и устанавливает, какие из них остаются со­хранными и какие нарушаются. Подобный анализ дает возможность установить, ка­кие именно психические процессы внут­ренне связаны с нарушенным (или исклю­ченным) фактором и какие не зависят от него; он позволяет описать целый синдром (иначе говоря, комплекс изменений, возни­кающих при изменении одной какой-либо функции) и дает возможность выявить вза­имную зависимость (корреляцию) отдель­ных психологических процессов.

Подобный метод может быть применим в общей психологии или психологии ин­дивидуальных различий, в которых сверх­развитие какой-либо стороны психической жизни (например, яркой зрительной па­мяти) или какая-нибудь индивидуальная особенность нервных процессов (например, слабость или недостаточная подвижность нервных процессов) может вызвать пере­стройку всех психических процессов и стать решающим фактором в возникно­вении целого комплекса индивидуальных особенностей личности.

Все описанные нами в общих чертах методы являются методами психологичес­кого исследования. Однако, наряду с ними, большое значение для психологии имеют краткие методы количественной и каче­ственной оценки психических процессов (знаний, навыков, умений) и простые мето­ды измерения уровня их развития.

Такие методы имеют широкое приме­нение в психологии и известны под назва­ние психологических тестов (проб). Пси­хологические тесты (пробы) состоят из задач, которые предъявляются широкому кругу испытуемых для установления их знаний, навыков или умений. Для того, чтобы эти тесты (пробы) могли дать объек­тивные и измеримые данные, они предва­рительно проводятся на большом количе­стве испытуемых (детях определенного возраста или людях одного образования). Из всех этих задач отбираются те, которые успешно решает значительное число (на­пример, две трети) всех испытуемых, лишь после этого они предъявляются тем субъек­там, знания, навыки или умения которых подлежат измерению. Результаты этих

исследовании оцениваются в условных баллах или в ранговых оценках (указыва­ющих, какое место данный испытуемый мог бы занять по отношению к соответствую­щей группе испытуемых).

Применение психологических тестов (проб) может иметь известное значение для ориентировки в психических особенностях больших популяций. Критическая оцен­ка этого метода будет дана ниже при рас­смотрении его значения для измерения ин­дивидуальных различий испытуемых.

Легко видеть, что значение всех опи­санных методов неодинаково для тех раз­делов психологической науки, о которых было сказано выше, и если метод струк­турного анализа остается основным для всех разделов психологии, то эксперимен­тально-генетический метод занимает веду­щее место в детской, а метод синдромного анализа — в патологической или диффе­ренциальной психологии.

Практическое значение

ПСИХОЛОГИИ

Психология имеет большое значение не только для решения ряда основных теоре­тических вопросов о психической жизни и сознательной деятельности человека.

Она имеет также практическое значе­ние, возрастающее по мере того, как основ­ным вопросом общественной жизни ста­новится управление поведением человека на научных основах и учет человеческого фактора в промышленности и обществен­ных отношениях.

Психологическая наука имеет большое практическое значение для ряда областей, из которых мы упомянем лишь главней­шие.

Первой из этих областей является об­ласть промышленности и труда, а раздел прикладной психологии, который занима­ется связанными с этими областями воп­росами, называется инженерной психоло­гией и психологией труда.

Современная индустрия, включающая управление механизмами, транспортом, авиацией и т.п., предполагает сложное вза­имодействие системы "человекмаши­на". Сложная техника должна быть при­способлена к возможностям человека; необходимо создать такие условия, при которых управление системами протека-

ло бы в оптимальном варианте и могло бы осуществляться с наименьшими затрата­ми времени и с наименьшим числом оши­бок. Эти требования должны прежде всего относиться к рациональному построению пультов управления, которые в современ­ных механизмах состоят из большого чис­ла индикаторов, требующих максимальной обозримости и доступности информации. Естественно, что эти требования могут быть удовлетворены лишь при учете законов че­ловеческого восприятия, объема человечес­кой памяти и тех способов их организации, которые могли бы наилучшим образом приспособить машину к возможностям че­ловека. С другой стороны, современная ин­дустрия ставит ряд вопросов подбора лю­дей, наиболее подходящих к условиям тех или иных форм работы и организации условий, которые обеспечивали бы опти­мальные условия сохранения внимания и минимального истощения человека. Они ставят вопрос о том, какие психологичес­кие факторы необходимо учесть для обес­печения максимальной надежности рабо­ты и минимальной аварийности.

Все эти вопросы разрабатываются ин­женерной психологией и психологией труда, которые становятся важной состав­ной частью научной организации произ­водства.

Второй сферой практического приме­нения психологии является обучение и вос­питание подрастающего поколения, ина­че говоря сфера педагогики.

Известно, что возрастающий объем зна­ний, которые должны быть усвоены в про­цессе школьного обучения, требует наибо­лее рациональной организации методов обучения. Это существенно зависит от пси­хологических особенностей ребенка, воз­раста детей и их познавательных процес­сов при обучении в школе.

Педагогическая психология является той отраслью прикладной психологии, ко­торая должна обеспечить научное обосно­вание программ и методов обучения, уста­новить круг тех понятий, которые доступны детям соответствующего возраста и те способы подачи материала, которые обес­печат его наилучшее усвоение. Развивший­ся за последнее время новый раздел педа­гогики — программированное обучение (или теория программированного, поэтап­ного усвоения знаний) вносит научную

психологическую основу для разработки оптимальной последовательности предла­гаемого материала и применения наибо­лее эффективных методов обучения. Та­кие вопросы, как степень развернутости процесса поэтапного усвоения знаний, со­отношение наглядных и словесно-логи­ческих средств обучения, способы опти­мальной формулировки правил, приемы, обеспечивающие адекватное усвоение по­нятий и перенос принципов, усвоенных в процессе обучения, составляют только часть тех вопросов, которые изучаются пе­дагогической психологией, вносящей суще­ственный вклад в научное обоснование пе­дагогического процесса.

Второй стороной использования психо­логии для рационального построения обу­чения и воспитания является анализ тех психологических особенностей детей, ко­торые мешают их успешному обучению.

Известно, что успешность обучения за­висит не только от рационально организо­ванных программ и методов, но и от соста­ва учащихся. В каждом классе наряду с успевающими учениками имеются и та­кие, которые не могут успешно овладеть школьной программой и задерживают ус­пешную работу всего класса.

Однако существенным является тот факт, что неуспеваемость, которую обнару­живают эти ученики, может иметь различ­ную основу.

Одни ученики не успевают потому, что они являются умственно отсталыми и орга­ническое недоразвитие их мозга делает их неспособными воспринимать сколько-ни­будь сложный материал. Эти дети долж­ны быть выведены из массовой школы и переведены в специальную, вспомогатель­ную школу. Другие являются полностью нормальными детьми, но их неуспеваемость связана с тем, что они, пропустив извест­ную часть программы, не могут успешно продвигаться дальше и усвоение дальней­шего материала не имеет в их знаниях нужной основы. Эти дети нуждаются в спе­циальных дополнительных занятиях, ко­торые могут ликвидировать их пробелы. Третьи ученики обнаруживают трудности в обучении потому, что они являются фи­зически ослабленными, перенеся какое-нибудь заболевание. Они могут успешно сосредотачивать свое внимание лишь в течение ограниченного времени, быстро ис-

тощаются и не в состоянии овладеть соот­ветствующим материалом; они должны учиться при соблюдении соответствующе­го режима и в этих условиях могут ус­пешно справиться с программой. Наконец, четвертая группа учеников испытывает трудности обучения не потому, что входя­щие в ее состав дети являются умственно отсталыми, а потому, что они имеют ка­кие-либо частные дефекты, например, де­фекты слуха, которые препятствуют сво­евременному и полноценному речевому общению и приводят к временной за­держке развития. Такие дети должны быть переведены в школы для тугоухих, где спе­циальные приемы и методы позволят ком­пенсировать их дефекты.

Важнейшей задачей должно быть свое­временное распознавание тех причин, которые приводят к неуспеваемости раз­личных групп детей, и диагностика раз­личных форм неуспеваемости. Эта задача может быть выполнена лишь при ближай­шем участии психологов, которые могут описать психологические особенности не­успевающих детей, выяснить основные при­чины задержки в их развитии и оказать существенную помощь в устранении опи­санных дефектов.

Третьей сферой практического приме­нения психологии является медицина.

Известно, что протекание любой болез­ни зависит не только от болезнетворного агента и состояния организма, но и от того, как больной сам представляет свою бо­лезнь, как относится к ней, как оценивает ее, иначе говоря, от того, что врачи-тера­певты называют "внутренней картиной болезни". Однако само отношение к болез­ни связано с рядом психологических фак­торов, особенностями эмоционального строя личности, характера тех обобщений, кото­рыми располагает личность. Изучение ха­рактерологических особенностей и строя личности, которыми занимается психо­логия, имеет поэтому важное значение в медицине, позволяет ближе подойти к на­учной основе практики психотерапии, пси­хогигиены и психопрофилактики.

Особое место занимает психология в специальных отраслях медицины — невро­логии и психиатрии.

Здесь она может оказать существенную помощь в решении двух важнейших воп­росов — диагностики и природы заболе-

вания, с одной стороны, и восстановления нарушенных функций — с другой.

Известно, что очаговые поражения мозга лишь частично выражаются в таких симп­томах классической неврологии, как из­менение чувствительности, рефлексов, то­нуса и движений. Значительная часть больших полушарий головного мозга не имеет прямого отношения ни к одному из упомянутых процессов и поражение этих участков не приводит к их заметным на­рушениям. Эти части больших полушарий связаны с осуществлением высших форм психической деятельности — анализом поступающей информации, формировани­ем планов и программ действий, контро­лем над протеканием сознательной дея­тельности. Именно поэтому поражение этих отделов мозга, не вызывая отчетливых фи­зиологических симптомов, может привес­ти к заметным нарушениям сложных форм психической деятельности.

В течение последних десятилетий воз­никла новая область психологической на­уки, о которой мы уже упоминали выше, — нейропсихология. Она позволила увидеть, какие факторы, входящие в состав сложных форм психической деятельности, связаны с определенными участками мозга и какие виды нарушений психических процессов имеют место при их поражении. Благода­ря этому стало возможно ввести новый и практически важный метод диагностики локальных поражений мозга, использую­щий психологический анализ характера нарушений высших психических процес­сов топической (локальной) диагностики мозговых поражений. Этот метод прочно вошел в практику неврологической и ней­рохирургической клиники. <...>

Не менее важное значение имеет пси­хология и для уточнения диагностики пси­хических заболеваний. Нарушения вос­приятия и действия, памяти и мышления носят совершенно различный характер при различных формах умственного недораз­вития и при различных психических за­болеваниях. Поэтому применение методов экспериментальной патопсихологии в пси­хиатрической клинике позволяет суще­ственно уточить диагностику психических заболеваний и входит как существенная составная часть в общую психопатологию.

Большое практическое значение имеет психология в разработке основ восстанов-

ления функций, нарушенных при мозговых поражениях.

Еще сравнительно недавно считалось, что функции, нарушенные в результате ло­кальных поражений мозга, не восстанав­ливаются и поражение мозга (особенно его ведущего, доминирующего полушария) приводит к необратимым расстройствам и обрекает больного на полную инвалид­ность.

Однако учение о сложном системном построении высших психических процес­сов показало, что каждая сложная форма психической деятельности осуществляет­ся с помощью целой системы совместно работающих зон мозга, и позволило ко­ренным образом пересмотреть эти поло­жения. Оно показало, что функциональ­ные системы, нарушающиеся при любом очаговом поражении мозга, могут быть перестроены на основе создания новых функциональных систем, опирающихся на неповрежденные отделы мозга. Таким об­разом, нарушенные функции могут быть восстановлены на новых основах.

Теория восстановления высших пси­хических функций, нарушенных при ло­кальных поражениях мозга, путем спе­циального восстановительного обучения, разработанная в психологической науке, стала одной из важных составных частей современной медицины.

Следует, наконец, упомянуть и послед­нюю область практического применения психологии — судебную психологию. Сле­дователь и судья постоянно имеют дело со сложными формами психической деятель-

ности человека, с его мотивами и характе­рологическими чертами, с границами его восприятия и памяти, с особенностями его мышления. Поэтому учет психологических характеристик этих процессов должен быть обязательным компонентом в подго­товке и деятельности судебно-следственных работников.

Психология разработала научный под­ход к двум важным разделам судебно-следственной практики: анализу свидетель­ских показаний и психологической диаг­ностике причастности к преступлению.

Было доказано, что свидетельские по­казания обеспечивают достоверный мате­риал лишь в известных пределах и степень этой достоверности может быть установ­лена с помощью специального эксперимен­тально-психологического исследования.

С другой стороны, совершенное пре­ступление оставляет следы не только во внешней обстановке, но и в психике са­мого преступника, поэтому существуют объективные психологические методы, с помощью которых эти следы могут быть обнаружены.

Естественно, что включение психологии в решение этих вопросов позволяет сделать важный вклад в построение судебно-след-ственного дела на научной основе и состав­ляет важный раздел практического при­ложения психологии.

Таким образом, психология является не только важным разделом науки, но и имеет широко разветвленные области прак­тического применения, давая научную ос­нову для важных областей практики.

Ю. Б. Гиппенрейтер

[ПСИХОЛОГИЯ ЖИТЕЙСКАЯ И НАУЧНАЯ]1

Любая наука имеет в качестве своей основы некоторый житейский, эмпиричес­кий опыт людей. Например, физика опи­рается на приобретаемые нами в повсе­дневной жизни знания о движении и падении тел, о трении и инерции, о свете, звуке, теплоте и многом другом.

Математика тоже исходит из представ­лений о числах, формах, количественных соотношениях, которые начинают форми­роваться уже в дошкольном возрасте.

Но иначе обстоит дело с психологией. У каждого из нас есть запас житейских пси­хологических знаний. Есть даже выдаю­щиеся житейские психологи. Это, конеч­но, великие писатели, а также некоторые (хотя и не все) представители профессий, предполагающих постоянное общение с людьми: педагоги, врачи, священно­служители и др. Но, повторяю, и обычный человек располагает определенными пси­хологическими знаниями. Об этом можно судить по тому, что каждый человек в ка­кой-то мере может понять другого, по­влиять на его поведение, предсказать его поступки, учесть его индивидуальные осо­бенности, помочь ему и т. п.

Давайте задумаемся над вопросом: чем же отличаются житейские психологичес­кие знания от научных? Я назову вам пять таких отличий. Первое: житейские пси­хологические знания конкретны; они при-

урочены к конкретным ситуациям, конк­ретным людям, конкретным задачам. Го­ворят, официанты и водители такси — тоже хорошие психологи. Но в каком смысле, для решения каких задач? Как мы знаем, часто — довольно прагматических. Также конкретные прагматические задачи реша­ет ребенок, ведя себя одним образом с ма­терью, другим — с отцом, и снова совсем иначе — с бабушкой. В каждом конкрет­ном случае он точно знает, как надо себя вести, чтобы добиться желаемой цели. Но вряд ли мы можем ожидать от него такой же проницательности в отношении чужих бабушки или мамы. Итак, житейские пси­хологические знания характеризуются конкретностью, ограниченностью задач, ситуаций и лиц, на которые они распро­страняются.

Научная же психология, как и всякая наука, стремится к обобщениям. Для этого она использует научные понятия. Отра­ботка понятий — одна из важнейших функ­ций науки. В научных понятиях отража­ются наиболее существенные свойства предметов и явлений, общие связи и соот­ношения. Научные понятия четко опреде­ляются, соотносятся друг с другом, связы­ваются в законы.

Например, в физике благодаря введе­нию понятия силы И. Ньютону удалось описать с помощью трех законов механи­ки тысячи различных конкретных случа­ев движения и механического взаимодей­ствия тел.

То же происходит и в психологии. Мож­но очень долго описывать человека, пере­числяя в житейских терминах его каче­ства, черты характера, поступки, отношения с другими людьми. Научная же психоло­гия ищет и находит такие обобщающие понятия, которые не только экономизиру-ют описания, но и за конгломератом част­ностей позволяют увидеть общие тенден­ции и закономерности развития личности и ее индивидуальные особенности. Нужно отметить одну особенность научных пси­хологических понятий: они часто совпа­дают с житейскими по своей внешней фор­ме, т. е. попросту говоря, выражаются теми же словами. Однако внутреннее содержа­ние, значения этих слов, как правило, раз-

1 Гиппенрейтер Ю.Б. Введение в общую психологию: Курс лекций. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1988. С. 10—18.

личны. Житейские термины обычно более расплывчаты и многозначны.

Однажды старшеклассников попроси­ли письменно ответить на вопрос: что та­кое личность? Ответы оказались очень раз­ными, а один учащийся ответил так: "Это то, что следует проверить по документам". Я не буду сейчас говорить о том, как поня­тие "личность" определяется в научной психологии, — это сложный вопрос <...>. Скажу только, что определение это сильно расходится с тем, которое было предложе­но упомянутым школьником.

Второе отличие житейских психоло­гических знаний состоит в том, что они носят интуитивный характер. Это связа­но с особым способом их получения: они приобретаются путем практических проб и прилаживаний.

Подобный способ особенно отчетливо виден у детей. Я уже упоминала об их хорошей психологической интуиции. А как она достигается? Путем ежедневных и даже ежечасных испытаний, которым они подвергают взрослых и о которых пос­ледние не всегда догадываются. И вот в ходе этих испытаний дети обнаружива­ют, из кого можно "вить веревки", а из кого нельзя.

Часто педагоги и тренеры находят эф­фективные способы воспитания, обучения, тренировки, идя тем же путем: экспери­ментируя и зорко подмечая малейшие по­ложительные результаты, т. е. в опреде­ленном смысле "идя наощупь". Нередко они обращаются к психологам с просьбой объяснить психологический смысл найден­ных ими приемов.

В отличие от этого научные психоло­гические знания рациональны и вполне осознанны. Обычный путь состоит в выд­вижении словесно формулируемых гипо­тез и проверке логически вытекающих из них следствий.

Третье отличие состоит в способах пе­редачи знаний и даже в самой возмож­ности их передачи. В сфере практической психологии такая возможность весьма ог­раничена. Это непосредственно вытекает из двух предыдущих особенностей житей­ского психологического опыта — его кон­кретного и интуитивного характера. Глу­бокий психолог Ф.М. Достоевский выразил свою интуицию в написанных им произ­ведениях, мы их все прочли — стали мы

после этого столь же проницательными психологами? Передается ли житейский опыт от старшего поколения к младшему? Как правило, с большим трудом и в очень незначительной степени. Вечная пробле­ма "отцов и детей" состоит как раз в том, что дети не могут и даже не хотят перени­мать опыт отцов. Каждому новому поко­лению, каждому молодому человеку при­ходится самому "набивать шишки" для приобретения этого опыта.

В то же время в науке знания акку­мулируются и передаются с большим, если можно так выразиться, КПД. Кто-то дав­но сравнил представителей науки с пиг­меями, которые стоят на плечах у вели­канов — выдающихся ученых прошлого. Они, может быть, гораздо меньше ростом, но видят дальше, чем великаны, потому что стоят на их плечах. Накопление и передача научных знаний возможна бла­годаря тому, что эти знания кристал­лизуются в понятиях и законах. Они фиксируются в научной литературе и пе­редаются с помощью вербальных средств, т. е. речи и языка, чем мы, собственно говоря, и начали сегодня заниматься.

Четвертое различие состоит в мето­дах получения знаний в сферах житейской и научной психологии. В житейской пси­хологии мы вынуждены ограничиваться наблюдениями и размышлениями. В на­учной психологии к этим методам добав­ляется эксперимент.

Суть экспериментального метода состо­ит в том, что исследователь не ждет стече­ния обстоятельств, в результате которого возникает интересующее его явление, а вызывает это явление сам, создавая соот­ветствующие условия. Затем он целенап­равленно варьирует эти условия, чтобы выявить закономерности, которым данное явление подчиняется. С введением в пси­хологию экспериментального метода (от­крытия в конце прошлого века первой эк­спериментальной лаборатории) психология, как я уже говорила, оформилась в самостоя­тельную науку.

Наконец, пятое отличие, и вместе с тем преимущество, научной психологии состо­ит в том, что она располагает обширным, разнообразным и подчас уникальным фак­тическим материалом, недоступным во всем своем объеме ни одному носителю житейской психологии. Материал этот

накапливается и осмысливается, в том чис­ле в специальных отраслях психологичес­кой науки, таких, как возрастная психоло­гия, педагогическая психология, пато- и нейропсихология, психология труда и ин­женерная психология, социальная психоло­гия, зоопсихология и др. В этих областях, имея дело с различными стадиями и уров­нями психического развития животных и человека, с дефектами и болезнями пси­хики, с необычными условиями труда — условиями стресса, информационных пе­регрузок или, наоборот, монотонии и ин­формационного голода и т. п., — психолог не только расширяет круг своих исследо­вательских задач, но и сталкивается с но­выми неожиданными явлениями. Ведь рас­смотрение работы какого-либо механизма в условиях развития, поломки или функ­циональной перегрузки с разных сторон высвечивает его структуру и организацию.

Приведу короткий пример. Вы, конеч­но, знаете, что у нас в г. Загорске существу­ет специальный интернат для слепоглухо­немых детей. Это дети, у которых нет слуха, нет зрения и, конечно, первоначально нет речи. Главный "канал", через который они могут вступать в контакт с внешним ми­ром, — это осязание.

И вот через этот чрезвычайно узкий ка­нал в условиях специального обучения они начинают познавать мир, людей и себя! Процесс этот, особенно вначале, идет очень медленно, он развернут во времени и во многих деталях может быть увиден как бы через "временную лупу" (термин, который использовали для описания этого феноме­на известные советские ученые А.И. Меще­ряков и Э.В. Ильенков). Очевидно, что в случае развития нормального здорового ре­бенка многое проходит слишком быстро, стихийно и незамеченно. Таким образом, помощь детям в условиях жестокого экс­перимента, который поставила над ними природа, помощь, организуемая психолога­ми совместно с педагогами-дефектологами, превращается одновременно в важнейшее средство познания общих психологических закономерностей — развития восприятия, мышления, личности.

Итак, обобщая, можно сказать, что раз­работка специальных отраслей психологии является Методом (методом с большой бук-

вы) общей психологии. Такого метода ли­шена, конечно, житейская психология.

Теперь, когда мы убедились в целом ряде преимуществ научной психологии перед житейской, уместно поставить воп­рос: а какую позицию научные психологи должны занять по отношению к носите­лям житейской психологии?

Предположим, вы окончили универси­тет, стали образованными специалистами-психологами. Вообразите себя в этом со­стоянии. А теперь вообразите рядом с собой какого-нибудь мудреца, не обязатель­но живущего сегодня, какого-нибудь древ­негреческого философа, например. Этот мудрец — носитель многовековых раз­мышлений людей о судьбах человечества, о природе человека, его проблемах, его сча­стье. Вы — носитель научного опыта, ка­чественно другого, как мы только что ви­дели. Так какую же позицию вы должны занять по отношению к знаниям и опыту мудреца? Вопрос этот не праздный, он неиз­бежно рано или поздно встанет перед каж­дым из вас: как должны соотноситься в вашей голове, в вашей душе, в вашей дея­тельности эти два рода опыта?

Я хотела бы предупредить вас об одной ошибочной позиции, которую, впрочем, не­редко занимают психологи с большим на­учным стажем. "Проблемы человеческой жизни, — говорят они, — нет, я ими не занимаюсь. Я занимаюсь научной психо­логией. Я разбираюсь в нейронах, рефлек­сах, психических процессах, а не в "муках творчества".

Имеет ли эта позиция некоторые ос­нования? Сейчас мы уже можем ответить на этот вопрос: да, имеет. Эти некоторые основания состоят в том, что упомянутый научный психолог вынужден был в про­цессе своего образования сделать шаг в мир отвлеченных общих понятий, он вы­нужден был вместе с научной психологией, образно говоря, загнать жизнь in vitro1, "разъять" душевную жизнь "на части". Но эти необходимые действия произвели на него слишком большое впечатление. Он забыл, с какой целью делались эти не­обходимые шаги, какой путь предполагал­ся дальше. Он забыл или не дал себе тру­да осознать, что великие ученые — его предшественники — вводили новые поня-

В пробирку (лат.)

тия и теории, выделяя существенные сто­роны реальной жизни, предполагая затем вернуться к ее анализу с новыми средст­вами.

История науки, в том числе психоло­гии, знает немало примеров того, как уче­ный в малом и абстрактном усматривал большое и жизненное. Когда И.П.Павлов впервые зарегистрировал условнорефлек-торное отделение слюны у собаки, он за­явил, что через эти капли мы в конце кон­цов проникнем в муки сознания человека. Выдающийся советский психолог Л.С.Вы­готский увидел в "курьезных" действиях типа завязывания узелка на память спо­собы овладения человеком своим поведе­нием.

О том, как видеть в малых фактах от­ражение общих принципов и как перехо­дить от общих принципов к реальным жизненным проблемам, вы нигде не про­чтете.

Вы можете развить в себе эти способ­ности, впитывая лучшие образцы, заклю­ченные в научной литературе. Только по­стоянное внимание к таким переходам, постоянное упражнение в них может сфор­мировать у вас чувство "биения жизни" в научных занятиях. Ну, а для этого, конеч­но, совершенно необходимо обладать жи­тейскими психологическими знаниями, возможно более обширными и глубокими.

Уважение и внимание к житейскому опыту, его знание предостерегут вас еще от одной опасности. Дело в том, что, как известно, в науке нельзя ответить на один вопрос без того, чтобы не возникло десять новых. Но новые вопросы бывают разные: "дурные" и правильные. И это не просто слова. В науке существовали и существу­ют, конечно, целые направления, которые заходили в тупик. Однако, прежде чем окончательно прекратить свое существо­вание, они некоторое время работали вхо­лостую, отвечая на "дурные" вопросы, ко­торые порождали десятки других дурных вопросов.

Развитие науки напоминает движение по сложному лабиринту со многими тупи­ковыми ходами. Чтобы выбрать правиль­ный путь, нужно иметь, как часто говорят, хорошую интуицию, а она возникает толь­ко при тесном контакте с жизнью.

В конечном счете, мысль моя простая: научный психолог должен быть одновре-

менно хорошим житейским психологом. Иначе он не только будет мало полезен на­уке, но и не найдет себя в своей профессии, попросту говоря, будет несчастен. Мне бы очень хотелось уберечь вас от этой участи.

Один профессор сказал, что если его сту­денты за весь курс усвоят одну-две основ­ные мысли, он сочтет свою задачу выпол­ненной. Мое желание менее скромно: хотелось бы, чтобы вы усвоили одну мысль уже за одну эту лекцию. Мысль эта следу­ющая: отношения научной и житейской психологии подобны отношениям Антея и Земли; первая, прикасаясь ко второй, чер­пает из нее свою силу.

Итак, научная психология, во-первых, опирается на житейский психологический опыт; во-вторых, извлекает из него свои задачи; наконец, в-третьих, на последнем этапе им проверяется.

А теперь мы должны перейти к более близкому знакомству с научной психоло­гией.

Знакомство с любой наукой начинает­ся с определения ее предмета и описания круга явлений, которые она изучает. Что же является предметом психологии? На этот вопрос можно ответить двумя спосо­бами. Первый способ более правильный, но и более сложный. Второй — относительно формальный, но зато краткий.

Первый способ предполагает рассмот­рение различных точек зрения на предмет психологии — так, как они появлялись в истории науки; анализ оснований, почему эти точки зрения сменяли друг друга; знакомство с тем, что в конечном счете от них осталось и какое понимание сложи­лось на сегодняшний день.

Все это мы будем рассматривать в после­дующих лекциях, а сейчас ответим кратко.

Слово "психология" в переводе на рус­ский язык буквально означает "наука о душе" (гр. psyche — "душа" + logos — "по­нятие", "учение").

В наше время вместо понятия "душа" используется понятие "психика", хотя в языке до сих пор сохранилось много слов и выражений, производных от первона­чального корня: одушевленный, душевный, бездушный, родство душ, душевная болезнь, задушевный разговор и т. п.

С лингвистической точки зрения "ду­ша" и "психика" — одно и то же. Однако с развитием культуры и особенно науки

значения этих понятий разошлись. Об этом мы будем говорить позже.

Чтобы составить предварительное пред­ставление о том, что такое "психика", рас­смотрим психические явления. Под пси­хическими явлениями обычно понимают факты внутреннего, субъективного опыта.

Что такое внутренний, или субъектив­ный, опыт? Вы сразу поймете, о чем идет речь, если обратите взор "внутрь себя". Вам хорошо знакомы ваши ощущения, мысли, желания, чувства.

Вы видите это помещение и все, что в нем находится; слышите, что я говорю, и пытаетесь это понять; вам может быть сей­час радостно или скучно, вы что-то вспо­минаете, переживаете какие-то стремления или желания. Все перечисленное — эле­менты вашего внутреннего опыта, субъек­тивные или психические явления.

Фундаментальное свойство субъектив­ных явлений — их непосредственная пред-ставленностъ субъекту. Что это означает?

Это означает, что мы не только видим, чувствуем, мыслим, вспоминаем, желаем, но и знаем, что видим, чувствуем, мыслим и т.п.; не только стремимся, колеблемся или принимаем решения, но и знаем об этих стремлениях, колебаниях, решениях. Ины­ми словами, психические процессы не толь­ко происходят в нас, но также непосредст­венно нам открываются. Наш внутренний мир — это как бы большая сцена, на кото­рой происходят различные события, а мы являемся одновременно и действующими лицами, и зрителями.

Эта уникальная особенность субъектив­ных явлений открываться нашему созна­нию поражала воображение всех, кто за­думывался над психической жизнью человека. А на некоторых ученых она про­извела такое впечатление, что они связали с ней решение двух фундаментальных воп­росов: о предмете и о методе психологии.

Психология, считали они, должна за­ниматься только тем, что переживается

субъектом и непосредственно открывает­ся его сознанию, а единственный метод (т.е. способ) изучения этих явлений — само­наблюдение. Однако этот вывод был пре­одолен дальнейшим развитием психо­логии.

Дело в том, что существует целый ряд других форм проявления психики, которые психология выделила и включила в круг своего рассмотрения. Среди них — фак­ты поведения, неосознаваемые психичес­кие процессы, психосоматические явления, наконец, творения человеческих рук и ра­зума, т. е. продукты материальной и ду­ховной культуры. Во всех этих фактах, явлениях, продуктах психика проявляет­ся, обнаруживает свои свойства и поэто­му через них может изучаться. Однако к этим выводам психология пришла не сразу, а в ходе острых дискуссий и драма­тических трансформаций представлений о ее предмете.

В нескольких последующих лекциях мы подробно рассмотрим, как в процессе развития психологии расширялся круг изучаемых ею феноменов. Этот анализ по­может нам освоить целый ряд основных понятий психологической науки и сос­тавить представление о некоторых ее ос­новных проблемах. Сейчас же в порядке подведения итога зафиксируем важное для нашего дальнейшего движения раз­личие между психическими явлениями и психологическими фактами. Под пси­хическими явлениями понимаются субъ­ективные переживания или элементы внутреннего опыта субъекта. Под психо­логическими фактами подразумевается го­раздо более широкий круг проявлений психики, в том числе их объективные формы (в виде актов поведения, телесных процессов, продуктов деятельности людей, социально-культурных явлений), которые используются психологией для изучения психики — ее свойств, функций, законо­мерностей.

В. А. Иванников

[ОТРАСЛИ ПСИХОЛОГИИ]1

[Предмет и задачи общей психологии]

Сегодня психология участвует не толь­ко в решении научных задач, но и в реаль­ной жизни, помогая развиваться конк­ретным коллективам, семье, отдельному человеку.

При выделении психологии как от­дельной науки никто не думал о разделе­нии ее на отдельные отрасли, связанные с различными сферами жизни человека. Психология была единой наукой, изучав­шей все проявления психики человека и животных, поэтому при выделении при­кладных отраслей традиционный раздел психологии получил название общей пси­хологии.

Что изучает общая психология?

Человек думает, говорит — он обладает речью и мышлением; человек вспоминает просмотренный кинофильм, мечтает об от­пуске. Это возможно благодаря памяти и воображению. Жизнь любого из нас напол­нена волнениями о разных событиях, ко­торые радуют или огорчают, т.е. вызыва­ют определенные чувства. Ежедневно мы стремимся к чему-либо, проявляя волю и настойчивость в достижении малых и боль­ших целей.

Человеческие ощущения, восприятие, внимание, память, мышление, речь, вообра­жение, чувства, воля — все это отдельные стороны нашей психики, или психические процессы.

Каждый из нас отличается личными ус­тойчивыми особенностями, более или ме­нее постоянными качествами. Один любит рыбную ловлю, другой — заядлый коллек­ционер, у третьего — "божий дар" музы­канта. Стало быть, у нас разные интересы, разные способности. И вообще мы все очень разные. Один веселый, другой спокойный, третий вспыльчивый. Интересы, способно­сти, темперамент, характер — это психи­ческие свойства человека.

Но наличие устойчивых психических свойств не означает, что человек постоянно пребывает в одном и том же состоянии. Порой мы бываем угрюмы, раздражитель­ны, тревожны, порой — веселы, общитель­ны, а иногда испытываем мучительный разлад с собой. Это — психические состоя­ния.

Все эти процессы, состояния, свойства личности, связанные в один тугой узел, и составляют наш внутренний мир, нашу ду­шевную жизнь, т. е. психику. А наука, изу­чающая психику человека, общие законо­мерности психической деятельности, — это и есть общая психология. И еще, выделе­ние отраслей этой науки в другие, само­стоятельные области — это, с одной сто­роны, требование жизни, а с другой — показатель зрелости психологии. Показа­тель того, что она приобрела способность решать задачи многих областей жизни. Это прорыв психологии в практику.

За сто лет, прошедших со времени со­здания первой лаборатории эксперимен­тальной психологии, были разгаданы мно­гие тайны мышления, внимания, памяти и других психических процессов. Открыва­лись новые факты, которые не могли быть доступны простому наблюдению. Так, на­пример, ученые выяснили, что построение образа предметов является активной ра­ботой всего организма, начиная от двига­тельной активности органа восприятия до общей физической активности человека. Казалось бы, чтобы увидеть предмет, дос­таточно перевести на него взгляд. Но ка­кую работу проделывают при этом наши глаза! Попробуйте во время фотосъемки по­трясти свой аппарат — вместо четкой фо­тографии вы получите смазанное изобра­жение. А вот глаз практически никогда не находится в покое, он постоянно дви-

1 Иванников ВЛ. Психология сегодня. М.: Знание, 1981. С. 15—93.

жется (эти движения очень малы и пото­му незаметны), однако без помех воспри­нимает движущиеся предметы. Более того, такое состояние глаз, как оказалось, есть необходимейшее условие нормального вос­приятия предметов. Остановить глаз не­возможно, он постоянно либо совершает небольшие скачки в разные стороны, либо медленно "дрейфует". Чтобы видеть, глаз должен постоянно двигаться, "ощупывая" предметы и выискивая наиболее характер­ные признаки объектов, по которым те опознаются.

Интересные и неожиданные результа­ты были получены при исследовании па­мяти. Очень многие жалуются на свою память. Если человеку показать тридцать слов или цифр, то из них он обычно запо­минает с первого раза пять—семь, в иных случаях — семь—девять. Но оказалось, что помним мы гораздо больше, только быст­ро забываем. Если эти тридцать слов рас­положить таблицей, т. е. в виде пяти строк, каждая из которых включает шесть слов, и, показывая на короткое время, попросить запомнить слова каждой строки, то резуль­таты не меняются, однако если сразу после того как изображение исчезает, указать, какую строчку надо воспроизвести, испы­туемый почти без ошибок делает это. Зна­чит, какое-то время испытуемый помнит почти все. А потом этот материал не от­кладывается в памяти, с тем чтобы его можно было бы извлечь в нужное время. Обычно мы запоминаем не все, что видели или слышали, а то, что надо для дела. Мно­го усилий уделяют психологи изучению человеческого мышления. В обыденной речи мышлением называют самые различ­ные психические явления. Мы говорим: "Я думаю о своем сыне", "Я думаю о лет­нем отдыхе". Но чаще всего это не мысли, а воспоминания, образы воображения, меч­ты. Мысль — всегда решение какой-либо новой задачи, анализ ее условий, выбор путей, которые могут привести к нужному результату, и их опробование. И в повсед­невной жизни подлинное мышление — не такое уж частое событие. Большую часть своих поступков мы совершаем не заду­мываясь, по привычному шаблону.

Попробуйте решить вот такую задачу: из емкости, вмещающей 15 литров воды, надо отлить ровно 3 литра, но вам дали всего две мерки — 8 и 5 литров. Вы без

Емкость Мерки
1. 12 л 6 и 2 л
2. 16 л 9 и 3 л
3. 10 л 7 и 4 л
4. 8 л 4 и 2 л

труда решаете такую задачу: надо внача­ле взять из емкости 8 литров, а затем из них отлить 5 и останется нужных 3 лит­ра. Решите еще несколько таких задач:

Надо получить 4 л 6 л 3 л

Если вы задачи № 3 и 4 решили тем же способом, что и две первые задачи, то вы, действуя привычно, не заметили, что есть более простой способ их решения: № 3 — 10—7 = 3, № 4 — от 8 сразу от­нять искомых 2 литра. Это следствие сформировавшейся установки на способ решения аналогичных задач.

Каковы законы движения мысли? Как перед человеком возникает мыслительная задача, каким образом отыскиваются спо­собы ее решения, от чего зависит успеш­ность решения? Все эти и многие другие вопросы служат предметом изучения пси­хологов. Результаты, полученные в психо­логических исследованиях мышления, не только помогают понять движение чело­веческой мысли, но имеют важное значение при создании "думающих" машин, воспро­изводящих некоторые стороны мыслитель­ной деятельности человека.

В настоящее время одна из централь­ных проблем — разработка психологии личности, поиск ответа на вопросы о том, что представляет собой личность, чем она определяется: какое значение имеют врож­денные биологические особенности чело­века и какое — социальные условия жиз­ни, в которых складывается личность. Идет интенсивное изучение внутренних побудительных сил поведения, деятельно­сти человека — его потребностей, интере­сов, убеждений, установок и причин, их определяющих. Для дальнейшего разви­тия нашего общества первостепенное зна­чение имеет ясное понимание того, что та­кое всесторонне развитая, гармоническая личность, в чем состоит своеобразие спо­собностей человека к разным видам дея­тельности, каковы условия, ведущие к их развитию и проявлению.

Но главная задача общей психологии — создание теории психики, объединяющей и объясняющей все полученные в иссле-

дованиях факты и закономерности. И пер­вые вопросы, которые возникают при по­строении такой теории, — вопросы о роли психики в живом мире, о тех функциях, которые она выполняет в эволюции и в жизни каждого организма, о механизмах психического отражения предметов, явле­ний, закономерностей окружающего мира. Эти вопросы общая психология решает в тесной связи с зоопсихологией и психо­физиологией.

В 20-х годах нашего века советский ученый А.Н.Северцев поставил вопрос об эволюционной роли психики. Он пришел к выводу, что приспособление высших жи­вотных с их сложной организацией к бы­стро меняющимся условиям внешней сре­ды было бы невозможно без изменения их поведения, регулируемого психикой. В работах советского психолога А.Н.Ле­онтьева были показаны необходимость и условия появления и развития психичес­кого отражения — от простейшей чув­ствительности до сложных форм челове­ческого сознания.

Психическое отражение представляет собой важнейшее звено человеческой де­ятельности, благодаря которому осуществ­ляется ориентировка в окружающем ми­ре, необходимая для того, чтобы направить практические действия на удовлетворение материальных и духовных потребностей. Человеческая психика в отличие от пси­хики животных имеет общественно-исто­рическую природу: она складывалась и совершенствовалась в ходе развития об­щества, в результате усвоения каждым но­вым поколением опыта предшествующих поколений.

В понимании психики большую роль играет изучение ее мозговых механизмов. Так, например, исследование процессов, про­исходящих в мозгу при воздействии внеш­них раздражителей, позволило понять, почему каждый новый раздражитель (сти­мул) выделяется на фоне других, воспри­нимается ясно и четко. Если при этом регистрировать физиологические реакции человека, то можно проследить, скажем, су­жение сосудов руки и расширение сосудов головы, движения глаз и головы в направ­лении к месту раздражителя, при этом отмечаются также изменения электро­физиологической активности мозга и дру­гие реакции, обеспечивающие наилучшие

условия восприятия данного и последую­щих раздражителей. Этот комплекс реак­ций был назван ориентировочной реак­цией.

Если стимул повторяется несколько раз, то описанные реакции на него уменьшают­ся вплоть до полного исчезновения, а сам стимул перестает обращать на себя внима­ние: либо вовсе не замечается, либо почти сливается с фоном. Были выделены нейро­ны, которые меняют свою активность по мере повторения стимула. Одни нейроны (их назвали нейронами новизны) вначале отвечают на новый стимул усилением сво­ей активности, но по мере повторения сти­мула их активность уменьшается, а потом и вовсе исчезает. Другие (нейроны привы­кания) при появлении нового стимула тор­мозят активность, а по мере повторения постепенно восстанавливают ее до прежнего уровня. Команды от этих нейронов посту­пают в соответствующие центры, выклю­чая один и возбуждая другой. В результа­те одни реакции прекращаются (например, текущая деятельность), а другие появляют­ся (сужение или расширение сосудов, изме­нение чувствительности органов чувств и т.д.). При повторении раздражителя ней­роны новизны и привыкания меняют свою активность и ориентировочная реакция угасает.

Закономерности возникновения и уга­сания ориентировочных реакций, установ­ленные психофизиологией, дают возмож­ность объяснить многие факты внимания и восприятия, их учет оказывается необ­ходимым для выявления оптимальных условий функционирования психических процессов.

Все прикладные отрасли психологии, решая свои собственные теоретические и практические задачи, обогащают общую психологию новыми фактами и идеями, на основе которых разрабатывается общая те­ория — фундамент всех отраслей психоло­гии. У общей психологии, как и у других областей психологического знания, имеется хорошая возможность для своего дальней­шего развития.

Что же дает общая психология любо­му из нас? Чем вооружает родителей как воспитателей и учителей собственных де­тей?

Общая психология помогает объяснить различные типичные явления психики,

помогает устанавливать причины психи­ческих явлений. Психологические знания о свойствах памяти, ощущениях, представ­лениях, чувствах, волевых качествах и т.п. позволят современным родителям уви­деть индивидуальные особенности своих детей, обнаружить у них зарождение но­вых, очень важных для будущего качеств, новых чувств, новых черт воли и фор­мирующегося характера. Информирован­ность в вопросах психологии удержит от ошибок в воспитании, проистекающих из упрощенных житейских представлений о психических явлениях. Знание общей пси­хологии крайне важно для самосознания и самовоспитания.

Психология и медицина

Вторая половина XX века характерна ускорением ритма жизни. Невиданные ранее скорости передвижений, поток ин­формации, вызывающий бурные эмоции при невозможности повлиять на ход собы­тий, увеличение числа конфликтов на ра­боте, дома, в службах быта, распростране­ние профессий, требующих постоянного эмоционального напряжения, — все это способствовало быстрому росту сердечно­сосудистых и душевных заболеваний, травм мозга, связанных с техническими авариями. В диагностике и лечении ду­шевных заболеваний психологи приняли участие с момента организации первых клиник для душевнобольных. Но постепен­но стала выявляться также существенная роль психологии при сосудистых и онко­логических заболеваниях (в том числе при опухолях мозга), при черепно-мозговых травмах и других так называемых сома­тических болезнях.

Значительная часть сосудистых забо­леваний, травм и опухолей приводит к по­ражению различных участков головного мозга. При этом нарушается нормальное осуществление различных психических функций и для уточнения места пораже­ния мозга и, главное, для восстановления нарушенных психических функций нужен психолог.

При инфарктах, онкологических и дру­гих соматических заболеваниях течение болезни и выздоровление больного во мно­гом зависит от реакции больного на за­болевание, от его душевного состояния.

Одни впадают в панику, не соответствую­щую тяжести заболевания, и становятся инвалидами, хотя по своему состоянию мог­ли бы жить почти нормальной жизнью. Другие, напротив, не понимая тяжести сво­его состояния, ведут неправильный образ жизни, усугубляя свою болезнь. И в том, и в другом случае требуется вмешательство психолога, создающего правильное отноше­ние больного к своему заболеванию, форми­рующего вместе с врачом хорошее настрое­ние и желание скорейшего выздоровления.

Первые медицинские клиники, в кото­рые пришел психолог (или в которых вра­чам пришлось заниматься психологией), были клиниками нервных и душевных заболеваний. Если задача врача — поста­вить диагноз и подобрать лечебные сред­ства, то цель психолога в клинике — вы­яснить нарушения психики больного. Выявляется реакция больного на заболе­вание, идет поиск компенсации возни­кающих психических отклонений, врачу даются рекомендации о путях нормализа­ции психических процессов при выздоров­лении. Принимает участие психолог так­же и в психотерапевтическом лечении.

Нарушения психических процессов, приводящие человека в клинику, не все­гда видны не только окружающим, но и самому больному (или видны всем, кроме больного). Попадая к врачу, больные обыч­но жалуются на быструю утомляемость, затруднения в работе, на плохое внима­ние, память и плохую сообразительность (пациентов с такими жалобами примерно 50% от всех поступивших в клинику, при­чем большинство жалуется на ухудшение памяти и внимания). Вторая группа жа­лоб включает изменение характера, повы­шенную раздражительность, снижение ин­тереса ко всему, подавленное настроение. Встречаются больные, которые жалуются только на бессонницу, головные боли и боли в других органах. Есть и такие, которые ни на что не жалуются, а объек­тивные обследования нередко выявляют значительные расстройства психики этих людей. И при этом оказывается, что ча­сто нарушено не то, на что жалуется боль­ной. Дело в том, что нарушение одной функции (памяти, внимания, мышления) обязательно сказывается на других пси­хических функциях. Еще не так давно психика представлялась набором отдель-

ных способностей — восприятия, памяти, мышления, эмоций и т.д. Сейчас мы уже не можем не рассматривать психику как единое целое, которое проявляется то как работа памяти, то как мыслительная дея­тельность, то как внимание в зависимос­ти от тех задач, которые в данный момент решает человек. Ведь для запоминания чего-либо необходимо это увидеть или ус­лышать, обратить на это внимание, понять и связать со своим прежним опытом, удивиться или остаться равнодушным, захотеть запомнить, реально запечатлеть и воспроизвести. Поэтому мы различаем память как способность к запечатлению событий и память как реальную челове­ческую деятельность по сохранению и вос­произведению того, что связано с жизнью человека и необходимо ему. И вот когда больной жалуется на свою память, психо­лог должен найти звено нарушения памя­ти и объяснить причину нарушения.

Это может быть первичное расстрой­ство оперативной памяти на текущие со­бытия (корсаковский синдром, был опи­сан С.С. Корсаковым при алкогольных отравлениях). При таком нарушении па­мяти больной не может вспомнить, что с ним только что было, не помнит то, что было вчера, хотя все, что было до заболева­ния, помнит хорошо.

Больные с корсаковским синдромом не узнают лечащего врача, здороваются с ним по нескольку раз в день, не помнят, наве­щали ли их сегодня родственники.

Но память может быть нарушена и при сохранной способности запечатления и воспроизведения запоминаемого материа­ла. При резко сниженной умственной работоспособности (вследствие каких-то заболеваний) больной жалуется на свою память. Объективное обследование дей­ствительно обнаруживает у него наруше­ния памяти в виде резких колебаний объема запоминаемого. Когда здоровому человеку несколько раз предлагали запом­нить по десять слов, с 4—6 раз он уверен­но воспроизводил все десять. У больных со сниженной умственной работоспособ­ностью результаты выглядят примерно так: при первом представлении десяти слов они запоминают 5—7, затем — 3—6, затем 2, 6, 3, 1, 5, О, 1, т.е. если в норме наблюдается увеличение числа запомина­емых слов, то у больных быстро наступа-

ет истощение и результаты ухудшаются, причем особенно резко при опосредован­ном запоминании. При опосредованном запоминании человек может пользовать­ся любыми знаками, которые можно со­отнести с запоминаемыми словами. Напри­мер, испытуемый может нарисовать что-то, отложить карточку на каждое слово и т.д. Обычно такие приемы помогают за­поминанию и воспроизведению. Больные же с пониженной работоспособностью ухудшают свои результаты по сравнению с непосредственным запоминанием. Поэто­му психолог, заметив значительные ко­лебания в запоминании или подозревая снижение работоспособности, обычно пред­лагает больному задание на опосредован­ное запоминание. Значит, при снижении работоспособности мы наблюдаем на­рушение памяти, но не как первичный дефект, а как вторичное расстройство памяти при сохранной способности к запе­чатлению.

Еще одна возможная причина нару­шения памяти — аффективное состояние человека. Эмоциональная неустойчивость, появляющаяся вследствие болезни или травмы, приводит к дезорганизации памя­ти — забываются намерения, выпадают из памяти события, нужная информация, на­рушается внимание и как следствие по­является недифференцированное отрывоч­ное запоминание. Такие нарушения памяти наблюдаются и в норме при сильных эмо­циональных переживаниях, волнении, стра­хе (например, во время ответственных эк­заменов, при авариях и других стрессовых ситуациях).

Значительные расстройства памяти на­блюдаются и при нарушении мотиваци-онной сферы у больного. Каждый по свое­му опыту знает, что лучше запоминаются события, которые вызвали интерес, были связаны с выполнением действий. Влия­ние мотивации на запоминание очень хоро­шо показано в опытах советского психоло­га Б.В.Зейгарник по воспроизведению незаконченных действий. Испытуемому предлагали выполнять ряд заданий, но по­ловину из них не давали завершить, пред­лагая другую работу. Чередование задач, которые испытуемому позволяли доводить до конца и незавершенных, было случай­ным. Сразу после опыта у испытуемого спрашивали, какие задания он выполнял.

В первую очередь и в большем количестве испытуемый называл те задания, которые ему не дали завершить. У больных с нару­шенной мотивационной сферой, эмоцио­нальной вялостью, общей пассивностью такой эффект не наблюдается — незавер­шенные и завершенные задания воспроиз­водятся одинаково.

При обследовании больных психологу приходится постоянно помнить о том, что некоторые психологические феномены яв­ляются не следствием болезни как тако­вой, а реакцией на ослабление памяти. Так, при значительных расстройствах запоми­нания в ответах испытуемых появляется множество вымышленных фактов, т.е. про­валы памяти заполняются придуманными событиями. Это может выглядеть как на­рушение мышления, но фактически это нео­сознанная попытка больного восполнить дефекты своей памяти.

Таким образом, на примере нарушений памяти видно, что за дефектом той или иной психической функции стоят различ­ные причины, различные нарушения, прояв­ляющиеся в исследуемой функции. И за­дача психолога заключается в том, чтобы этот первичный дефект вычленить и объяс­нить, почему и как страдают различные психические функции. Это необходимо сделать и потому, что в ходе лечения сле­дует контролировать динамику изменения состояния больного и восстановления отдельных психических функций — ус­пешность лечения определяется степенью восстановления психических процессов.

Большие и сложные задачи стоят се­годня перед психологами при решении проблем социального устройства людей, перенесших то или иное психическое заболевание. Так, значительная часть больных шизофренией нигде не работает, лишается контактов с другими людьми. Причины подобного положения многочис­ленны — это и нарушения познаватель­ных психических процессов (восприятия, памяти, внимания, мышления), и разруше­ния на этой основе профессиональных навыков и знаний, это и нарушение со­знания, деградация личности больного, мотивов поведения. Значение таких на­рушений зависит от объективных харак­теристик человека до заболевания (харак­тер работы, уровень образования, семейное положение и пр.). Задача психолога со-

стоит в том, чтобы после всестороннего анализа личности больного и его психи­ческих функций предложить ему соответ­ствующую профессию. Часто больные не работают лишь вследствие отрицатель­ного отношения к труду и поощрения такого отношения со стороны семьи. По­этому, наряду с восстановлением трудовых навыков или обучением новой профессии, требуется большая работа по изменению отношения больных к трудовой деятель­ности. Известно, что при благоприятном отношении членов семьи к возможности больного трудиться или при необходи­мости этого (отсутствие других трудоспо­собных в семье) на работу устраиваются больные даже с нарушенными трудовыми установками.

Роль психолога в области социально-трудовой реабилитации состоит в разра­ботке психологически обоснованных реко­мендаций для больных по восстановлению трудоспособности, созданию взаимоотноше­ний в семье больного и в трудовом кол­лективе, куда он приходит работать.

Большая и важная работа ведется пси­хологами по выявлению и отбору детей с задержками умственного развития для на­правления их в специальные школы, по разработке методик обучения таких детей, по организации помощи в коррекции их поведения, по их трудоустройству. Имеющиеся данные показывают, что сре­ди неуспевающих учеников значительную часть составляют дети с задержками ум­ственного развития и дети с аномальной психикой. Особенности умственно отста­лых детей заключаются не только в нару­шении у них познававательных процессов, но и в глубоких нарушениях эмоцио­нально-волевой сферы, приводящих к не­гативным последствиям в формировании личности. Раннее выявление таких детей и специальная организация их отношений с окружающими, специальные методы их обучения позволяют сгладить последствия дефектов умственного развития. Свое­образие интеллектуальной деятельности умственно отсталых детей заключается в том, что они не всегда правильно понима­ют инструкции, не учитывают всех условий выполнения действий, не могут спланиро­вать способы их выполнения, нарушают последовательность операций, теряют цель и т.д. Коррекционно-педагогическая рабо-

та с такими детьми позволяет обучать их при условии подбора адекватных методов обучения и особой организации процесса усвоения. Умственно отсталым детям по сравнению с нормальными требуется более детальная ориентировка в предмете с от­работкой каждой мелкой операции и вве­дение специальных приемов сокращения и автоматизации операций.

В последние годы во все более ши­роких масштабах проводится психологи­ческая экспертиза (трудовая, судебная, во­енная).

В области трудовой и судебной экс­пертизы от психолога требуется психоло­гический анализ нарушения личности больного, его познавательной и эмоцио­нально-волевой сферы, анализ нарушения отдельных психических процессов. Такая информация, предоставляемая психоло­гами, есть одно из важнейших условий вы­работки правильного заключения о воз­можностях трудовой деятельности или вменяемости (и, отсюда, ответственности за свое поведение) обследуемого человека.

В последние годы у нас интенсивно раз­вивается новая отрасль науки, находящая­ся на стыке психологии и медицины, — психотерапия <...>. Психотерапия, как способ лечения, конечно, должна проводить­ся врачом. Задача психолога — дать меди­цине теоретические обоснования для раз­работки методов психотерапии и совместно с врачом участвовать в профилактике пси­хических нарушений. Причиной многих нарушений психики бывают психические травмы, которые человек получает, когда затрагиваются самые важные для него лич­ностные ценности. Воздействуя словом на больного, врач должен знать причину, вы­звавшую заболевание, уметь переключить внимание больного на незатронутые болез­нью чувства, противопоставив их патоло­гически зафиксированным переживаниям. Эту работу по выявлению строения со­знания больного и содержания его бессоз­нательных переживаний вместе с врачом должен проводить психолог.

Одна из причин, вызывающих душев­ный дискомфорт, а затем патологическое душевное состояние, — неопределенность в межличностных отношениях, возникающая из-за конфликтов (семейных, производ­ственных и др.). Неопределенность вообще является фактором, вызывающим в про-

стых случаях мобилизацию организма, а в более сложных — тревожность, тяжелые эмоциональные состояния. Неопределен­ность в этико-моральной сфере человека может приводить к психическим травмам, если не срабатывают механизмы психоло­гической защиты. К сожалению, эти воп­росы в психологии пока еще очень слабо разработаны. Поведение человека в ситуа­ции неопределенности исследуется лишь в лабораторных условиях. Но тем не менее уже удалось убедиться в том, что человек, попадая в ситуации неопределенности, ста­рается избавиться от нее пусть даже це­ной создания ложных представлений. Так, если испытуемого заставить предсказывать события, которые на самом деле наступа­ют случайно, то человек всегда старается найти какую-то закономерность наступ­ления событий. И несмотря на случайный характер чередования событий, ему кажет­ся, что он находит такие правила или "об­раз" изменений среды и в своем поведе­нии старается использовать найденную логику.

Каждый на своем опыте знает, как му­чительно переносится неопределенность (например, детьми в ожидании отметки на письменных экзаменах).

Проигрывание различных вариантов разрешения неопределенности служит од­ним из путей психологической защиты. Постепенное уменьшение неопределеннос­ти нередко используется в обыденной жиз­ни как средство смягчения психической травмы от неприятных известий. Так, преж­де чем сообщить человеку плохие новости, его вынуждают с помощью других сообще­ний как бы проигрывать в уме возможные неприятные события, ожидать их с боль­шой вероятностью.

Если лечение патологических состоя­ний осуществляет с помощью психотера­пии врач, то применение психотерапии как метода профилактики нежелательных состояний требует участия и психолога. Есть виды работ, где из-за особенностей профессии и организации труда возни­кают факторы, вызывающие неблаго­приятные психические состояния. Напри­мер, труд на рыболовецких океанических судах почти полгода проходит вдали от родины, от семьи, без выходных, с ночны­ми сменами, в однообразной обстановке, с риском для жизни в случае аварии и т.д.

Эти факторы вызывают чувство тревоги, <...>, нарушение сна, переутомление, сни­жение интереса, вялость, бурные взрывы чувств в конфликтных ситуациях, труд­ности во взаимодействии руководителя и подчиненных. Задача психолога — не до­пустить появления душевного дискомфор­та с перерастанием его в болезненные со­стояния и неврозы. Безусловно, эта работа проводится в тесном контакте с врачом. Но у психолога здесь есть свои специфи­ческие задачи, разрешение которых спо­собствует сохранению психического здо­ровья людей.

Кабинеты психотерапии сейчас успеш­но работают во многих городах нашей страны. Здесь лечат неврозы, психосома­тические заболевания (т.е. заболевания организма, имеющие нервно-психическую основу) — сердечно-сосудистые, гастриты, язвенную болезнь, аллергические пораже­ния кожи, бронхиальную астму.

Большое значение для психологии и ме­дицины имеет новая отрасль медицинской психологии — нейропсихология.

Еще сравнительно недавно — в начале нашего века — мозг представлялся мозаи­кой центров письма, счета, речи, понима­ния слов, восприятия музыки, пространства, конструктивных, моторных действий, дви­жений глаз и т.д. Но таких центров наби­ралось все больше и больше, и коры голов­ного мозга уже не хватало, чтобы все их разместить. К тому же часто случались ошибки при диагнозе: например, у боль­ного явно была нарушена речь, а при опера­ции выяснялось: поражен не центр речи, как предполагалось, а совсем другой учас­ток мозга. То было время, когда высшие психические функции человека понима­лись принципиально так же, как и простые физиологические отправления. В физио­логии тогда господствовали механицизм и атомизм. Целостные физиологические функции еще не рассматривались, но были достаточно изучены простые функции. Так, было известно, что печень выделяет желчь, поджелудочная железа — инсулин, боле­вое раздражение вызывает ответный реф­лекс, раздражение сетчатки светом — ощу­щение света. Считалось, что чтение, речь, письмо, счет, двигательные, конструктивные действия представляют собой такие же простые функции, и, значит, каждая из них осуществляется своим особым нервным

центром коры головного мозга. Но в кон­це 20-х годов нашего века советский пси­холог Л.С. Выготский пришел к убеж

дению, что сложные психические функ­ции человека есть многозвенные действия, включающие несколько отдельных про­стых актов. В отличие от простых психи­ческих функций (ощущения запаха, света, звука) сложные психические процессы (восприятие сюжетных картин, звукового состава речи, сложных грамматических структур, выполнение арифметических счетных операций, произвольное запоми­нание и т.д.) представляют собой систем­ные действия, достигающие своей цели че­рез ряд простых промежуточных актов.

Значит, чтобы представить организа­цию сложных психических процессов на уровне мозга и на ее основе разрабатывать методы диагностики локальных (т.е. огра­ниченных) поражений мозга, требовалось выяснить строение каждой психической функции и выделить все звенья, составля­ющие сложную систему. Эту работу мог­ли проделать только психологи. Поэтому не был случайным приход психологов в неврологические и нейрохирургические клиники. И хотя работа по созданию тео­рии высших психических функций, по выяснению их взаимосвязей, по их мозго­вой организации еще далека от заверше­ния, сегодня уже сложилось достаточно четкое представление о строении психи­ческих функций, об их локализации в коре головного мозга, а это дает возможность успешно вести диагностическую и лечеб­ную работу с больными. Рассмотрим это на примере двигательных действий. Чело­веку, чтобы осуществлять те или иные двигательные действия, необходимо воспри­нимать положение собственных конечнос­тей, суставов, степени сокращения мышц. Такое восприятие достигается с помощью сигналов, идущих от мышц и суставов в определенные центры мозга, и если оно на­рушено, то человек не может придать, ска­жем, руке нужную позу, поддерживать рав­новесие тела при движении и т. д. Не менее важно правильное восприятие простран­ства (право — лево, верх — низ, вперед — назад). Ведь любое движение всегда осу­ществляется в пространстве. При наруше­нии пространственного восприятия чело­век не может решить, куда повернуть, возвращаясь, допустим, в свою больничную

палату, — направо или налево; не может правильно застелить постель — распола­гает одеяло поперек кровати, не может при еде правильно держать ложку.

Сложное двигательное действие (напри­мер, письмо) строится из отдельных дви­жений, и чтобы это действие совершалось плавно и непрерывно, необходимо своевре­менное завершение каждого отдельного движения, которое служит сигналом к началу нового движения. Если этого не происходит, то действие застревает на ка­ком-то одном движении. Больной, начав писать слово, например, с буквы О, повто­ряет на одном месте круговое движение, не в силах переключиться на следующую букву.

Любое двигательное действие здорово­го человека предполагает программу и ко­нечную цель этого действия, а также спо­собность контролировать его ход. Если же эта способность нарушена, выполнение дей­ствия затрудняется. Больной заменяет сложную программу на более простую или автоматически повторяет какой-то один элемент программы, например, вместо че­редования фишек (две черные, две белые) выкладывает подряд фишки одного цвета. Аналогично построены речевая деятель­ность и умение проводить счетные опера­ции, восприятие, произвольное запомина­ние. Удалось установить, что сложные психические функции состоят из элемен­тарных и что каждой элементарной соот­ветствует определенный участок коры го­ловного мозга. Например, за восприятие положения конечностей, состояния мышц и суставных сочленений "отвечает" один участок коры (постцентральная область), за пространственное восприятие — другой участок (теменно-затылочные отделы), за своевременность перехода от одного дви­жения к другому — третий участок (пре-моторная кора), за выработку программ и контроль действия — четвертый участок (отделы лобных долей). Таким образом, сложная психическая функция оказыва­ется размещенной по многим участкам коры головного мозга. И каждый из них, выполняя свою простую задачу, обеспе­чивает успех сложной функции. Все участ­ки объединены в целостную систему. Она — материальная основа высших психических функций человека. Итак, в человеческом мозге нет отдельных, единичных центров

для каждой сложной психической функ­ции — расположение их мозаично, разбро­сано по всей коре мозга. Природа нашла в таком способе размещения и строения сложных функций большой резерв эконо­мии массы мозга.

Мозг похож на "конструктор", из дета­лей которого можно собрать множество предметов. В различных психических фун­кциях есть общие звенья, общие элементы. А каждый участок коры головного мозга входит не в одну, а в несколько функ­циональных систем. Если спросить, что общего между пространственными дви­жениями (например, приданием рукам определенного положения в пространстве), арифметическими счетными операциями, восприятием географических карт, часов, пониманием логико-грамматических струк­тур речи, письмом, то ответить будет труд­но — на первый взгляд общего-то ничего нет. Но при патологии теменно-затылоч-ных отделов мы видим нарушение всех пе­речисленных процессов, и причина этих на­рушений в том, что во все эти процессы входит одно общее для всех них звено — пространственное восприятие и представ­ление. Больной с таким поражением моз­га не может правильно воспроизвести за­данное положение рук в пространстве и сказать, глядя на часы без цифр, который час, не может писать и списывать буквы, воспроизвести по памяти карту (помеща­ет Москву за Уралом, Волгу западнее Дона). Он делает ошибки в элементарных ариф­метических примерах: так, больной, вычи­тая из тридцати одного семь, получает либо двадцать два, либо двадцать четыре и не знает, какой ответ правильный (он от трид­цати отнимает семь, а затем не знает, что делать с оставшейся единицей). Больной испытывает большие трудности при пони­мании речи с логическими отношениями (фразы "брат отца" и "отец брата", "что после лета" и "перед летом", "какое число перед десятью", "под столом" и "над сто­лом"). Описанный способ локализации высших психических функций приводит к тому, что функция нарушается при по­ражении различных отделов мозга, но каж­дый раз она будет нарушаться по-разному в соответствии со специализацией нару­шенного участка мозга, т.е. из нее каждый раз станет выпадать то звено, чья работа обеспечивалась пораженным нервным

центром. Рассмотрим это на примере на­рушения речевой деятельности.

Чтобы правильно понимать речь и са­мому говорить правильно, необходимо уметь анализировать звуковой состав речи. Если такая способность нарушена — а это случается при значительных поражениях височных отделов мозга, — то больной воспринимает речь как жужжание воды или шум листьев. При меньших пораже­ниях аппарата речевого слуха речь на родном языке воспринимается как чужая, а при повторениях слов, в письме и в соб­ственной речи допускаются ошибки в виде замены звуков, похожих по звуча­нию (б—п, д—т, с—з и т.д.). Сочетание слогов ба—па воспринимается как папа либо как баба. Вместо слова "комната" больной под диктовку пишет "гонмада". Речь такого больного бессвязна, на слух она как набор слов с нарушенным звуча­нием или близких по звучанию (слово "колос" больной произносит как "холст", "корос"). При поражении теменно-заты-лочных отделов коры возникают наруше­ния понимания логико-грамматических отношений между словами. Больной без труда понимает фразу "отец и мать ушли в кино и дома остались старая няня и дети", но не может понять выражение "на ветке дерева гнездо птицы". Для него зву­чат одинаково слова "солнце освещается землей" и "земля освещается солнцем", "брат отца" и "отец брата".

Правильное произношение нужных звуков достигается за счет определенного положения губ и языка говорящего. Если поражаются нижние отделы постцентраль­ной зоны коры, то нормальный образ поло­жения губ и языка не формируется или сильно искажается. В результате из-за не­возможности найти нужное положение языка и губ речь больного расстраивает­ся. В более простых случаях больной пу­тает близкие по произношению (артику­ляции) звуки (д, т, н—л, б, п—м) и вместо слова "халат" со слуха пишет "ханат", "ха-дат", вместо слова "стол" — "стот", "енот", "слол", "слон".

При поражении нижних отделов пре-моторной коры нарушается способность плавных слитных переходов от одного зву­ка к другому, от одного слова к сле­дующему. Больной как бы застревает на одном слове или слоге и вместо слова

муха повторяет муму... му... му , а при письме под диктовку пишет "нос—нос", "зуб—зос", "сон—вое—сое". Наконец, для нормальной речи необходимо правильное построение фразы, выстраивание слов в предложение и плавный переход от одно­го слова к другому. При поражении ниж­них заднелобных отделов коры возникают трудности самостоятельного построения фразы вплоть до полной невозможности рассказать о чем-то. Больной в состоянии повторить фразу, употребить привычные речевые обороты (назвать дни недели, ряд чисел), но не может рассказать что-либо на заданную тему.

Таким образом, речь оказывается на­рушенной при поражении очень многих участков коры головного мозга, но каж­дый раз эти расстройства бывают разны­ми. Задача психолога в том, чтобы при нарушении речи (или другой функции) найти то звено, которое разладилось, ука­зав место поражения мозга.

В последние годы диагностическая ра­бота психолога в клинике постепенно ус­тупает место восстановительной работе. Если в постановке диагноза нейрохирур­гу помогают и невропатологи, и патофи­зиологи, и различного рода методики, в том числе с применением ЭВМ, то реаби­литационная работа по восстановлению нарушенных психических функций и воз­вращению больного к нормальной жизни и работе немыслима без участия психо­лога. Ведь чтобы восстановить поврежден­ную болезнью психическую функцию, надо знать ее строение, знать, чем и как можно заменить пораженный участок мозга. Разрушенные нервные клетки не восстанавливаются, и реабилитационная работа фактически заключается в пост­роении психической функции на другой мозговой основе. Вот пример восстанов­ления способности читать у больного с поражением затылочной области.

В результате ранения в голову боль­ной перестал узнавать буквы, хотя про­должал хорошо воспринимать их зри­тельно (в более легких случаях больные путают буквы, похожие по написанию, "и" и "н", "з" и "е"). Однако моторные образы у букв у него сохранились (мог само­стоятельно писать) и, обводя пальцем букву, он легко узнавал ее. Под руковод­ством профессора А.Р. Лурия началась

работа по обучению чтению с помощью руки. Вначале больной обводил контуры буквы, затем только воспроизводил паль­цем ее контуры в воздухе, на следующем этапе рука пряталась в карман и палец там рисовал букву. Постепенно пациент научился довольно свободно читать с по­мощью руки. И хотя внешне его чтение было похоже на обычное, как у всех, мож­но было легко убедиться в том, что это не так. Достаточно было крепко сжать паль­цы больного так, чтоб он не мог ими шеве­лить, и он терял способность читать: раз­рушалась вновь сформированная система, включающая движение руки как необ­ходимое звено. Такой метод восстанов­ления утраченной функции основывался на положениях Л.С.Выготского и А.Н.Ле­онтьева о прижизненном построении высших психических функций и соот­ветствующих функциональных мозговых систем.

В последние годы под руководством профессора Л.С. Цветковой ведутся успеш­ные работы и по восстановлению нарушен­ной речевой деятельности. Поскольку, как мы видели, речевая деятельность наруша­ется по-разному при различных пораже­ниях мозга, то и методы восстановления речи каждый раз должны подбираться соответственно психологической природе дефекта. Так, при нарушенной способнос­ти зрительно узнавать буквы можно вос­пользоваться сохранностью двигательных образов букв и построить на основе дви­жений новую функциональную систему. При нарушении регуляции положения языка и губ применяется "озвученное чте­ние": больному предъявляют изображение предмета или сюжетной картинки и на­зывают предмет или описывают содержа­ние картинки — так делается попытка восстановить нарушенную функцию через нормальные сохранившиеся воспринима­ющие системы (зрение и слух), которые осуществляют опосредованно нарушенный контроль за произносимыми словами.

Для восстановления нарушенной спо­собности переходить от одного слога или слова к следующему, строить фразы (кон­струкции предложения) используется ме­тод внешнего развертывания слов и пред­ложений с опорой на серию фишек или карточек. <...>

[Психологическая жизнь коллектива]

Человек — общественное существо. В этом его отличие от других живых су­ществ. Это значит, что главное место в его жизни занимает решение не биологичес­ких задач (питание, защита от неблагоп­риятных условий среды, поддержание вида), а социальных, общественных задач (про­изводство, воспитание и обучение, наука и культура и пр.). Это значит, что в его пси­хике главное место занимают не природ­ные образования, а свойства, приобретен­ные при жизни в обществе. Эти новые свойства есть не что иное, как присвоен­ный человеком исторический опыт чело­вечества. <...>

Вне общества человек не может жить. Ребенок, лишенный в раннем возрасте кон­тактов с людьми, вырастает разве что в че­ловекообразное существо. Известно, что слепоглухие от рождения (или потерявшие зрение и слух в первые годы жизни) нор­мально растут, но психика их остается пол­ностью неразвитой. Проходят годы, но в психике и в поведении таких детей не вы­рабатывается ничего или очень мало чело­веческого. Только специальными приема­ми, включающими ребенка в совместную со взрослыми деятельность, можно присоеди­нить таких детей к обществу, сформиро­вать у них полноценную человеческую пси­хику.

Без контактов со взрослыми ребенок не становится человеком. Даже в нор­мальной, по общему мнению, семье ребе­нок, лишенный настоящих, богатых кон­тактов, развивается неполноценно. Ребенок — "локатор, настроенный на тысячи ис­точников" информации, "раздражителей". Окружающие его взрослые что-то прием­лют, а что-то осуждают в тех, кто живет и работает с ними рядом, терпимы или нетерпимы к слабостям других, быстро и искренне откликаются на их горе или проявляют нравственную глухоту, при­ходят на помощь или отходят в сторон­ку — совокупность всех этих и многих других качеств и составляет живой пор­трет взрослого, зеркально отражаемый в портрете ребенка. Закон зеркальности — неумолимый закон воспитания. <...>

Всей живой природе свойственно тяго­тение к группе, к объединению. Чаще все­го объединения связаны с продолжением рода. Но нередки сообщества животных, направленные в основном на совместную добычу пищи, защиту от врагов, неблагоп­риятных условий внешней среды и т.д. Для людей объединение в сообщество является необходимым условием: почти все их по­требности удовлетворяются посредством коллективной трудовой деятельности об­щества; формирование сознания людей так­же происходит только в обществе. Произ­водя предметы потребления, люди вступают друг с другом в определенные отношения, координируют усилия, обмениваются ре­зультатами труда. Ребенок не сможет при­нять участие в жизни общества, не научив­шись общаться с другими людьми и не усвоив форм и приемов человеческих взаи­моотношений .

Поведение человека всегда вариативно, отличается даже в похожих ситуациях, и при сравнении поведения отдельных лю­дей может возникнуть вопрос: а сущест­вует ли вообще сходство в поведении?

Вот взять, скажем, крайнюю форму от­рицательных поступков ребят — правона­рушения. Зачастую у похожих поступков разные мотивы. Один украл ружье, чтобы иметь престижную в глазах товарищей вещь, другой — чтобы защитить себя от грубости отца-алкоголика, один угнал чу­жой автомобиль ради "шикарной" поезд­ки в лес, другой — чтобы показать друзь­ям, что он не трус. Исследователи пытаются заглядывать глубже кажущихся различий или подобий в поступках. Социальная пси­хология рассматривает людей как членов, участников различных групп.

Живя в обществе, человек принадлежит одновременно стране, нации, классу, партии, трудовому коллективу, семье, дружеской компании и пр. Эти объединения раз­личны и по причинам, их породившим, и по сложности отношений внутри них, и по степени и форме зависимости человека от них. Но во всех случаях человек, являясь членом одной или нескольких групп, не может вести себя без учета норм поведе­ния данной группы. Каждый из нас дей­ствует с учетом мнения других о наших поступках, особенно мнения тех соци­альных групп, к которым мы принадле­жим. Эта ориентация на общественное

мнение проявляется по-разному. Либо не­посредственно в нашем поведении, когда мы действуем так, как того требует и ждет от нас группа, что не всегда соответствует нашим желаниям; либо в эмоциональных переживаниях, когда мы поступаем не так, как того хотят окружающие, отступаем от правил и переживаем это отклонение от "нормы"; либо в мысленных поисках — прежде всего для самих себя — аргумен­тов, оправдывающих наше поведение, если оно отличается от принятого в обществе.

Общественное мнение во все времена было реальной силой. Его призывали на помощь, старались обмануть, боялись. Эта зависимость от общественного мнения ве­ликолепно выражена в известных словах Фамусова: "Ах, боже мой, что станет гово­рить княгиня Марья Алексевна!" или в другом не менее популярном замечании о том, что "...злые языки страшнее пистоле­та". Как могут влиять мнения группы на поведение ее членов, показывают наблюде­ния исследователей в различных коллек­тивах.

При опросе учащихся одной из школ было выявлено: ребята осуждают списы­вание контрольных работ. Но если млад­шие (1—4-й классы) осуждают и тех, кто списывает и тех, кто дает списывать, то в 7—8-х классах ребята осуждают списыва­ние вообще, но считают, что еще хуже не помочь товарищу на контрольной. Если тот, кто сделал контрольную, откажет в по­мощи тому, кто не сделал и обратился к нему, его все осудят. Для школьников стар­ших классов мнение сверстников часто сильнее учительского. Действовать в согла­сии с мнением своих товарищей по классу нередко важней, чем в согласии со своим внутренним "Я". Статистика правонару­шений говорит, что почти пятая часть под­ростков, совершивших преступление, сде­лала это, стремясь доказать свою взрослость и получить одобрение своей группы.

Необходимо помнить, что под влияни­ем группы человек изменяет не только свое поведение и свои сознательные оценки. Ка­чественно меняются и другие свойства— характеристики отдельных психических процессов: пороги восприятия, объем па­мяти, продуктивность мышления и пр. Ин­тересные результаты были получены пси­хологами при исследовании изменений болевой чувствительности человека в ин-

дивидуальных и групповых опытах. Вна­чале у каждого школьника (12—14 лет) определяли порог болевой чувствительно­сти к электрическому току. Экспери­ментатор постепенно увеличивал силу тока до тех пор, пока подросток условным сиг­налом не сообщал, что он больше не может переносить боль. Предельная величина переносимой силы тока у разных ребят оказывалась разной. Затем объединили в пары школьников с близкими порогами болевой чувствительности и повторили опыт. В этих условиях все участники опы­тов переносили силу тока в среднем на 13% большую, чем в первом опыте. В тре­тьей серии опытов каждый подросток вы­бирал себе партнера для парных испыта­ний самостоятельно. И пороги болевой чувствительности увеличились еще боль­ше — в среднем на 37%. О чем говорят эти опыты? О том, что даже то, как преодо­левают подростки боль, зависит от группо­вого влияния, а не просто от их силы воли.

Влияние группового мнения выявля­ется, например, при зрительной оценке длины линий. Испытуемому школьнику предъявлялась на карточке эталонная ли­ния, а затем его просили найти равную ей на другой карточке, где были изображены три линии разной длины. Если опыт прово­дился с каждым учеником отдельно, то ученик решал задачу правильно. Но вот экспериментатор подговаривал нескольких ребят давать неправильные ответы, т.е. фор­мировал группу из 7—8 человек, которая давала заведомо неверные ответы в при­сутствии наивного испытуемого, отвечав­шего последним и не знающего о сговоре всех остальных участников опыта. Из 123 таких испытуемых 37%, следуя мнению группы, дали неверные ответы. А осталь­ные хотя и дали правильный ответ, но волновались, считая, что он может быть ошибочным. В этом опыте показана роль группового давления и механизм подчи­нения ему, проиллюстрировано участие группы в выработке установок у своих членов. <...>

Если в семье у родителей и в среде взрослых родственников выработаны еди­ные подходы и мнения к различным ду­ховным ценностям и об этом говорится вслух постоянно и доказательно, то и дети принимают позиции родных, которые пе­реходят позднее в их установки.

Единые требования семьи к детям, еди­ные правильные взгляды на жизнь и со­здают поле "группового давления" со зна­ком плюс.

Ребенок принес домой чужую вещь, на­пример, игрушку. И все домашние как бы в один голос осуждают его, высказывая су­ровые и справедливые оценки. Так дается коллективный урок нравственности.

"Выключи эту муру", — говорит отец сыну, услышав симфоническую музыку по радио. "Ну, опять завели симфонию, пере­ключи на другую программу", — требует мать в присутствии дочки. Мнение роди­телей для ребенка, как правило, самое авторитетное. Оно и рождает отношение ребенка к серьезной музыке и, возможно, на всю жизнь, если кто-то, к счастью, не "сломает" эту установку и не сформирует новую. <...>

Психологи давно заметили: если один человек имеет положительную установку по отношению к другому, а другой выра­жает положительное отношение к какому-то явлению, то у первого человека часто тоже формируется положительное отноше­ние (установка) к этому явлению. Проще говоря, если ребенок любит и уважает отца и мать не только за то, что они его родите­ли, но прежде всего за их общественные и трудовые достижения, то практически все, что говорят или делают родители, форми­рует у растущего человека положительные установки на различные важные явления жизни: труд, познание, дружбу и т.д. Имен­но установка положительно оцениваемого коллектива (группы) определяет поведение отдельного человека. Но если человека по­мещают во враждебную для него группу, то конформного поведения не наблюдается, т.е. человек не подстраивается под мнение враждебной группы, а следует своим соб­ственным оценкам. То же самое происхо­дит и при формировании установок. Если определенные взгляды подавать человеку как исходящие от положительной для него группы, то эти взгляды принимаются, если же их подавать от имени враждебной груп­пы, то они отвергаются.

Установки играют огромную роль в оценке различных событий и явлений. Так, еще до встречи ребенка с каким-то явле­нием уже обычно существует определен­ное отношение к нему, сформированное ранее. Это отношение и придает опреде-

ленную окраску психическим пережи­ваниям ребенка. Опыты показали, что в информационном сообщении легче вос­принимается и запоминается то, что соот­ветствует собственным установкам. В эксперименте, поставленном американски­ми учеными, 144 студентам прочитали доклад об экономической программе Руз­вельта. В докладе было 50% аргументов за программу и 50% — против. Студенты составляли три группы: группу с положи­тельным отношением к программе, с отри­цательным и с нейтральным. Опрос после доклада показал, что доводы "за" запомни­ли лучше те, кто имел положительную установку к программе; доводы "против" запомнили лучше студенты с отрицатель­ной установкой, а группа с нейтральной установкой одинаково запомнила доводы и "за" и "против".

В доме курят все взрослые, но детям внушаются мысли о вреде курения, о том, что "сигарета сушит мозг", что табак спо­собствует раковым заболеваниям и т. д. Дети не могут довериться таким сообще­ниям — они противоречат их первичным установкам, сформированным наблюдени­ями за действиями родителей, которые курят с удовольствием. Эта установка и рождает у ребят подход к курению как к удовольствию.

Учителя запрещают мальчикам носить длинные волосы. Но с экранов телевизо­ров, кино, обложек журналов смотрят на детей молодые люди, почитаемые общест­вом, — спортсмены, актеры, рабочие, у ко­торых прически современны и соответству­ют идеалу школьников. Вот потому-то учащиеся и ищут ту информацию, кото­рая поддержала бы их позицию. Как не вспомнить мудрое изречение Амброза Бир­са: "Спрашивать совета — искать одобре­ния уже принятому решению".

Наличие установок широко учитывает­ся в массовой пропаганде при определенной интерпретации событий. Об одном и том же событии можно дать информацию раз­ными способами, формируя разное отноше­ние к этому событию. Например, факт про­хода войск через болота можно подать так:

1) войска продвинулись на 5 миль;

2) войска застряли после 5-мильного марша.

В первом сообщении подчеркнут факт продвижения вперед — успех войск, во вто-

ром — то, что они застряли и не могут двигаться вперед.

Два сообщения могут вызвать у слу­шателей различную оценку, разное отно­шение к событиям или к тем, кто о них сообщал, если первичные установки к со­бытиям уже существуют и прочны.

Наличие установок сильно сказывает­ся на восприятии и оценке другого чело­века, на приписывании ему определенных мотивов поведения и конкретных намере­ний. В одном из опытов двум группам школьников показали одну и ту же фото­графию. Одной группе сказали, что это опасный преступник, рецидивист, второй — что это крупный ученый. Затем попроси­ли дать словесный портрет человека на фотографии. В первой группе испытуемые говорили, что глубоко посаженные глаза свидетельствуют о злобном характере; во второй — подчеркивали глубину мысли ученого. Противоположные оценки дава­лись в двух группах по всем чертам лица в соответствии с заранее заданным обра­зом преступника или ученого.

Все эти примеры показывают, что по­ведение человека, его взгляды на мир, оцен­ки в существенных чертах зависят от об­щества, от коллектива людей, определяются его включенностью в различные соци­альные группы (класс, партия, трудовой или учебный коллектив). Думается, здесь не­безынтересно рассмотреть еще один аспект сферы социальной психологии — деятель­ность группы.

Что такое социальная группа? Это объе­динение людей, действующих совместно как единое целое. Психология не может изучать человека абстрактного, т.е. вне реальной его жизни в обществе. С самого начала истории трудовая деятельность людей была коллективной. А современное производство без кооперации попросту немыслимо. Труд остается коллективным даже тогда, когда человек работает в оди­ночку: во-первых, он пользуется опытом предшествующих поколений, а во-вторых, производит вещи (или идеи), которые бу­дут нужны другим людям и учитывают их потребности и вкусы. Эту зависимость людей друг от друга и роль труда в объе­динении людей превосходно выразил Ан-туан де Сент-Экзюпери: "Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том и состоит, что оно объединяет людей: ибо нет

ничего в мире драгоценнее уз, соединяю­щих человека с человеком". И далее он пре­дупреждает о возможных последствиях, к которым могут привести людей их непра­вильно осознанные потребности: "Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в оди­ночестве, и все наши богатства — прах и пыль, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить".

Чтобы правильно понять причины того или иного поведения людей и эффективно вести воспитательную работу через раз­личные каналы, успешно руководить про­изводством, требуются знания о жизни реальных коллективов, об их влиянии на становление личности, о правилах форми­рования самих коллективов, их структуре и особенностях руководства, о специфике взаимоотношений людей в них. <...>

В каждом большом коллективе фор­мируются свои группы из 3—5—7 чело­век, получившие название неформальных, так как формально, официально такие группы нигде не обозначены и чаще все­го об их существовании никто не думал и уж, конечно, никто не принимал их в расчет при управлении работой коллек­тива. Что такое неформальная группа? Это объединение людей по интересам и цен­ностям, которые они разделяют. Каждый вновь приходящий в коллектив работник полностью адаптируется лишь после вступления в какую-то неформальную группу. Причем каждая из них, как пра­вило, ведет себя в отношении с другими группами или официальным руковод­ством как единое целое, защищая инте­ресы всех в своей группе. Претензии к одному из ее членов вызывают ответную реакцию всех остальных. Группа высту­пает стабилизатором настроения своих членов, их уверенности в себе, обеспечи­вает их адаптацию, если изменяются ус­ловия. Известно, например, что при миг­рации в другие края или страны быстрее адаптируются те, кто переезжал группой. При опросе сотрудников одного предпри­ятия выяснилось, что из 265 человек, име­ющих на предприятии друзей (т.е. состо­ящих членами неформальных групп), 78% выражают удовлетворенность своей рабо­той и 63% отмечают, что у них обычно хорошее настроение. Из 99 человек, не имеющих на предприятии друзей, хоро-

шее настроение обычно наблюдается толь­ко у 45% опрошенных.

Мнение группы для ее членов является очень значимым. Для некоторых людей оно значит гораздо больше, чем поощ­рение или наказание со стороны офици­альных руководителей. Человек, потеряв­ший свое место в группе, как правило, старается уйти из этого коллектива или переходит в другую, если коллектив боль­шой и насчитывает несколько неформаль­ных групп. В небольших коллективах формирование неформальной группы дол­жно быть заботой официального руково­дителя. Если личные отношения сотруд­ников не формируются на основе общих норм поведения, то такой коллектив, как правило, менее работоспособен. Рано или поздно в таких коллективах возникают конфликты, которые оттесняют деловые вопросы на второй план. Поэтому для не­больших коллективов реальной проблемой является подбор людей на совместимость, на способность организовать единую, спло­ченную группу.

В каждой производственной группе выделяются лица, которые берут на себя большие обязанности, чем этого требует их служебное положение. Такого челове­ка остальные члены группы признают ее лидером, неформальным руководителем. Он выступает как источник значимой ин­формации и консультант по многим про­изводственным и непроизводственным вопросам, регулирует отношения в группе, представляет ее вовне, а поведение лидера служит образцом групповых норм и цен­ностей.

Каждый из членов группы занимает в ней свое определенное место. Одни пользу­ются большим авторитетом, другие мень­шим. С развитием группы могут происхо­дить изменения в положении отдельных ее членов и реже смена лидера.

Руководителям больших коллективов необходимо учитывать наличие неформаль­ных групп и их лидеров. <...>

Иногда в группах выделяются два ли­дера: к мнению одного прибегают, решая деловые вопросы, другой пользуется вы­соким авторитетом в организации обще­ния. С учетом их различных качеств и обстоятельств жизни группы за каждым из них закрепляется свое место в груп­повой иерархии.

В небольших коллективах, составляю­щих по численности одну неформальную группу, особенно важно обеспечивать доб­рые отношения между официальным руко­водителем (бригадир, мастер) и неформаль­ным лидером. Иногда рекомендуется во главе таких маленьких групп ставить не­формальных лидеров. <...>

Особенности отношений между члена­ми группы и самими группами, между ру­ководителем и лидером, между руководи­телем и подчиненными образуют то, что называется психологическим климатом в коллективе. Этот климат в значитель­ной мере определяет состояние работаю­щих или обучающихся в данном кол­лективе: их удовлетворенность работой, желание трудиться с полной отдачей, хо­рошее настроение. Поэтому поддержание благоприятного психологического клима­та в коллективе является одной из глав­ных задач руководителя. Ведь духовно-нравственная атмосфера коллектива во многом определяет решение производст­венных вопросов. Известно, что передовые бригады и лучшие спортивные команды отличаются хорошим психологическим климатом. Все это говорит о том, что не­обходимо учитывать при подборе кадров психологическую совместимость людей, т.е. совместимость установок, интересов, ценностей, норм поведения, привычек и личностных качеств.

Задачей каждого руководителя долж­но быть создание в коллективе нравст­венной и деловой атмосферы, достижение взаимопонимания в производственных воп­росах. <...>

Крайне важен стиль руководства в со­здании психологического климата в про­изводственных группах. Уже в первых со­циально-психологических работах были условно выделены три разных типа руко­водства: авторитарный (директивный), де­мократический и анархический (попусти­тельский). В книге Г. Гибша и М. Форверга описаны три разных стиля руководства бригадами.

При авторитарном руководстве брига­дир все решения принимает сам. Возраже­ния и советы бригады отвергаются. Любое нарушение намеченного порядка порицает­ся, даже если рабочие не виноваты. Руко­водитель держится в стороне от рабочих. При демократическом стиле многие воп-

росы по работе бригадир решает с учетом мнения рабочих, постоянно находится вме­сте с бригадой, следит, чтобы загруженность каждого была равномерной. Обращение с рабочими спокойное, доброжелательное. При анархическом (попустительском) сти­ле руководства бригадир пускает дело на самотек. Он редко бывает с бригадой, в ее жизнь не вмешивается, и задания она час­то получает не от него, рабочие сами рас­пределяют их.

Эти три бригады отличались и по про­изводственным успехам, и по психологи­ческому климату. По объему выполненной работы первое место занимала бригада, ру­ководимая авторитарно (из девяти раз она шесть была на первом и трижды на вто­ром месте). Бригада, руководимая демок­ратически, дважды была первой и четыре раза занимала второе место. Однако по психологическому климату выделялась демократически руководимая бригада. Она была более сплоченной. За один и тот же период из нее уволился один человек, а из авторитарной ушли пятеро. Анархически руководимая бригада имела наихудшие показатели в работе и наименьшую груп­повую сплоченность. Итак, в конечном счете по совокупности показателей наилуч­шей оказалась бригада с демократическим стилем руководства. Авторитарный же стиль приемлем и дает хорошие показа­тели лишь на короткое время, когда надо быстро решить какую-то задачу. Длитель­ного же авторитарного руководства груп­па не выдерживает (много производствен­ных травм, увольнений). Анархический стиль оказывается негодным во всех ситуа­циях — и по результатам работы, и по пси­хологическому климату в коллективе. Ко­нечно, в реальной жизни такие "чистые" стили руководства почти не встречаются. Однако как ведущую тенденцию в руко­водстве их можно выделить для после­дующей корректировки работы руково­дителей.

Большое внимание социальная психо­логия уделяет человеческому общению. На неумение устанавливать контакты с дру­гими людьми жалуются многие молодые специалисты, работающие на производстве, где по роду выполняемых обязанностей им необходимо постоянно вступать в контак­ты с коллегами, рабочими, руководством предприятия. <...> Уже выяснены суще-

ственные факторы, влияющие на взаимо­отношения людей <...>. Верное понима­ние обращенной к человеку речи дости­гается только при правильном понимании ситуации, по поводу которой речь произ­носится. Например, фраза жены "Я купи­ла сегодня тебе сапоги" может означать:

1) надень их и иди погуляй с собакой, это теперь твоя обязанность и незачем ссы­латься на плохую погоду;

2) все готово к отъезду на дачу. Я успе­ла купить сапоги;

3) хотя тебе сапоги не нравились, я их тебе купила и ты будешь их носить;

4) наконец я купила сапоги, какие мне хотелось.

Не зная контекста, человек, конечно, по­лучает новую информацию: сообщение о покупке сапог. Но насколько она беднее той, которая фактически содержится в словах говорящего!

Большое значение имеют внеречевые средства передачи информации — поза, жест, мимика, пространственное располо­жение партнера и т.д. В разных нацио­нальных культурах значения этих средств могут не совпадать, и человек, не знаю­щий традиций данной культуры и посту­пающий в соответствии со своим прош­лым опытом, может попасть в неловкое положение, неправильно интерпретировать события. Например, в Китае о печальных событиях принято говорить с улыбкой, чтобы не огорчать собеседника, траурный цвет там белый, а не черный, как в Евро­пе. В отличие от европейцев у народов Востока нет обычая пожимать руку. Для европейцев нормальное расстояние меж­ду говорящими около 70 см, для жителей Среднего Востока и Южной Америки это слишком далеко. Мексиканец при раз­говоре постарается подойти к европейцу поближе, для того же особенно с непри­вычки будет естественно отступать, под­держивая "естественную" дистанцию, при этом он будет чувствовать себя неловко: ведь ему непонятно, как трактовать пове­дение партнера!

Большие надежды возлагают на соци­альную психологию службы массовой ин­формации.

Повышение эффективности пропаган­ды, выявление социально-психологических причин правонарушений, разработка меро­приятий по исправлению правонарушите-

лей, обеспечение устойчивости семьи и многие другие вопросы не могут быть ус­пешно решены сегодня без участия специ­алистов по социальной психологии.

Психология и школа

В одном из своих писем студентам пе­дагогического института замечательный советский педагог В.А.Сухомлинский пи­сал: "Что самое главное, самое важное в педагогическом труде? Самое главное, до­рогие друзья, — это видеть в своем учени­ке живого человека. Умственный труд ре­бенка, его успехи и неудачи в учении — это его духовная жизнь, его внутренний мир, игнорирование которого может при­вести к печальным результатам".

Плох тот учитель, который видит в уче­никах только "существо", усваивающее ка­кой-то пункт программы. Такой учитель не замечает главного — воспитательного эффекта своего поведения. А воспитание в школе идет, если можно так выразиться, всем ходом событий — тоном разговора учителя, его манерой держаться, его оцен­ками, отношением к разным ученикам. Воспитывают и поведение товарищей по классу, и способы, уровень проведения ме­роприятий — вся атмосфера школьной жизни.

Для подлинного решения многих воп­росов воспитания учителю необходимо полное знание о ребенке, о законах его ум­ственного развития, формирования его как личности, знания возрастных особенностей его психики. Учитывая это, все крупные педагоги так или иначе занимались изу­чением психологии детей. Наиболее от­четливо потребность в знании детской пси­хологии выразил известный советский ученый П.П.Блонский теоретически и практически, когда... ушел из педагогики в психологию, "чтобы не потерять оконча­тельно педагогики". Анализ процесса обу­чения и воспитания в школе показывает, что существует много проблем, решение которых невозможно без привлечения дан­ных психологии, без работы в школе спе­циалиста-психолога.

Кто из учителей не убеждался: что­бы управлять процессом обучения, мало знать подлежащий усвоению материал, ме­тодику организации обучения, надо знать "объект", на который направлено обуче-

ние — ученика, уметь определить его воз­можности, его состояние, обучаемость, мо­тивы .

Много вопросов к психологу возника­ет и при построении учебных программ, при анализе неуспеваемости, организации помощи отстающим. Еще раз сошлемся на авторитет В.А.Сухомлинского.

"...Нельзя требовать от ребенка невоз­можного. Любая программа по любому предмету — это определенный уровень, круг знаний, но не живой ребенок. К этому уров­ню, к этому кругу знаний разные дети идут по-разному. Один ребенок уже в первом классе может совершенно самостоятельно прочитать задачу и решить ее, другой же сделает это в конце второго, а то и третье­го года обучения... Искусство и мастер­ство обучения и воспитания заключаются в том, чтобы раскрыть силы и возможности каждого ребенка, дать ему радость успеха в умственном труде".

Процесс воспитания очень сложен. Что­бы получить нужный эффект, необходимо строить особые отношения учитель—уче­ник. Надо уметь понимать мотивы поведе­ния ребенка, уметь снимать негативное отношение к учебе, к учителям, учитывать возрастные, индивидуальные особенности учеников, воспитательные последствия любых действий учителя и массовых ме­роприятий.

Необходимо также разрабатывать пси­хологию учительского труда, которая по­могла бы педагогу совершенствовать свое мастерство. Ведь он, как и ученики, жи­вет в обществе, помимо работы у него есть свои интересы, свои заботы и проблемы, радости и огорчения. Он, как и все, под­вержен настроениям. Но плохо, если педа­гог в школе дает волю своему настроению, не скрывает своих симпатий и антипатий к ученикам, не замечает воспитательных последствий своих поступков. Стиль по­ведения учителя в школе никак не мо­жет быть нейтральным, личным делом учителя или расцениваться только со стороны этики поведения. Ведь чуть ли не каждое его действие имеет огромное воспитательное значение и может приво­дить к серьезным последствиям в фор­мировании личности ребенка. Профессия учителя в чем-то сродни профессии акте­ра — и тот и другой не могут демонстри­ровать на работе свое настроение, свое

отношение к событиям. Случается, что собственный душевный дискомфорт учи­теля оборачивается его обособленностью. Он замыкается в своих переживаниях, бедах. И вот уж не способен остро и чут­ко воспринимать "душевные токи", иду­щие от детей, не может отозваться на ра­дость, на боль ребенка. Это значит, что наступает душевная глухота и слепота, по сути, профессиональная дисквалификация.

Давно назрел вопрос о создании психо­логии учительского труда. Подготовка учителя, помимо обучения предмету, ко­торый он станет преподавать, обучения педагогике и основам детской психологии, должна включать такие разделы науки, как психология отношений, психология кол­лективов, личности, а также специальные практикумы по саморегуляции поведения.

Одна из задач работы психолога, зани­мающегося современной школой, — ана­лиз процессов обучения и поиск путей их оптимизации. Перед психологом встают такие проблемы, как:

1. Обеспечить условия развивающего обучения, чтобы оно не сводилось просто к усвоению учениками новых знаний и на­выков, а совершенствовало их психические способности.

2. Сформировать у школьников пот­ребность в обучении, познавательные ин­тересы.

3. Привести обучение в соответствие с возрастными особенностями детской пси­хики.

Эти проблемы порождают множество вопросов по составлению программ обуче­ния, отбору учебных дисциплин, организа­ции школьного обучения, выбору крите­риев оценки психического развития и обученности и т. д.

Главные черты человеческого характе­ра видны уже в раннем детстве. Об этом не раз писали классики педагогики. А.С.Ма­каренко утверждал, что основное воспи­тание человека заканчивается к пяти го­дам. Я.Корчак высказывал те же мысли. В.А. ухомлинский горячо призывал быть внимательным к личности ребенка с са­мого раннего возраста.

Нельзя уповать на природу ребенка, надеяться на то, что он сам по себе выра­стет хорошим во всех отношениях. Пе­дагоги и родители, формируя детский характер, должны учитывать все его слож-

ности, изменения. "Воспитание может сде­лать все, — писал Марк Твен, который был не только большим писателем, но и глу­боким знатоком детской психологии. — Ему доступен любой взлет и любые паде­ния. Безнравственное оно может превра­тить в нравственное, а нравственное объя­вить безнравственным, оно может ангелов низводить до простых смертных и простых смертных возводить в ангелы. И любое из этих чудес оно может сотворить за какой-нибудь год, даже полгода".

Работы психологов за последние два де­сятилетия выявили новые возрастные воз­можности детей. Это позволило сократить сроки начального обучения с 4 до 3 лет и существенно изменить учебные прог­раммы.

Советская психология выделяет шесть периодов психического развития ребенка: младенческий — до года, раннее детство — от года до 3 лет, дошкольный — от 3 до

7 лет, младший школьный — от 7 до 11 —12 лет, подростковый — от 11 —12 до 14—15 лет и ранний юношеский — до 17—18 лет. Каждому возрастному периоду присущи свои особенности пси­хики, свои виды деятельности, свои пот­ребности, особая восприимчивость (сензи-тивность) к различным воздействиям и условиям жизни.

Для младенчества самая характерная черта — развитие непосредственно эмоцио­нального общения ребенка со взрослым (обычно с матерью) и первичное, также с помощью взрослого, познание мира. В ран­нем детстве развивается предметная дея­тельность ребенка — он постоянно дей­ствует с предметами, стараясь овладеть способами обращения с ними, осваивает простейшие навыки самообслуживания, на­чальные формы общественного поведения.

8 дошкольном возрасте решающее зна­чение для психического развития ребенка приобретает ролевая игра. В ней идет оз­накомление с такими видами деятельнос­ти взрослых, которые в своей реальной сложности ребенку недоступны (игра в школу, в больницу и т.д.). Но самое суще­ственное, что возникает в игре, — это ре­альные отношения детей в коллективе, "подлинная социальная практика ребен­ка" (Д.Б.Эльконин). Возникает первый жизненный опыт отношений между людь­ми (сотрудничество, помощь, конфликты).

Игра — средство активного познания ок­ружающего мира, его освоения.

На первых возрастных этапах физи­ческое и психическое развитие особенно тесно переплетаются, оказывая друг на друга положительное или отрицательное воздействие. Так, ограничение (вследствие заболеваний) физической активности в раннем детстве приводит к обеднению де­ятельности и задержкам в развитии пси­хическом. Наоборот, повышенная физичес­кая активность ребенка в этом возрасте способствует более раннему психическо­му развитию и создает предпосылки для новых видов деятельности ребенка, разви­тия его двигательной активности. Поэто­му забота о физическом здоровье ребен­ке в младшем возрасте — это и забота о его нормальном психическом развитии

При переходе от дошкольного к школь­ному детству происходят серьезные изме­нения в психологическом облике ребенка. Учение — новый для него вид деятельности, пользующийся вниманием и уважением со стороны окружающих, приобщающий ребенка к "взрослому" миру. Ребенок зани­мает новое положение — положение школь­ника, имеющее общественную значимость и предусматривающее определенный круг прав и обязанностей. Это меняет его жиз­ненную позицию, его отношение к действи­тельности, к другим людям, к самому себе, способствует возникновению осознанных мотивов учения. Уже на ступени младше­го школьного возраста возможно форми­рование "теоретического" отношения к изучаемым предметам, выражающегося в осознанном стремлении разобраться в ло­гике научного знания, способах его добы­вания, желании совершенствоваться, приоб­ретая новые знания и умения.

Однако все эти изменения происходят не автоматически. В огромной мере они зави­сят от того, как построен сам процесс школь­ного обучения. Обучение в школе всегда идет вслед за развитием науки, чаще всего новые разделы просто добавляются к школьной программе. Пока наука развивалась не очень быстрыми темпами, этот путь обогащения учебных программ устраивал школу. С ус­корением же темпов развития науки все прибавляющиеся знания создают что-то вроде абсурдной ситуации для обучающих­ся — не хватит жизни, чтобы все выучить в одной лишь отрасли знаний! Поэтому воз-

никает проблема отбора материала, выбора целей обучения.

В середине прошлого века ученый-хи­мик, например, мог за два-три часа просмот­реть все рефераты в своей области науки, опубликованные в течение года. В наше время химику пришлось бы тратить на чте­ние таких рефератов значительно больше времени. Практически у научного ра­ботника, который захотел бы читать все новинки только по своей отрасли, не оста­лось бы времени для собственных исследо­ваний.

Выход из создавшегося тупика один — изменение целей обучения. Основной це­лью современной школы должна стать вы­работка у детей умения давать научную оценку мира. Ребята должны научиться ориентироваться в физике, химии, матема­тике и т. д., усвоив понятия, лежащие в основе большинства явлений, изучаемых данной наукой.

Однако до сих пор по большинству раз­делов школьных дисциплин обучают не умению ориентироваться в предмете, а в ос­новном умению запоминать, конкретным знаниям и навыкам решения отдельных типов задач. Даже в математике задачи да­ются, во-первых, только решаемые; во-вто­рых, только с полным набором необходи­мых для решения условий; в-третьих, без лишних данных в отличие от реальных жизненных и научных задач, где попада­ются и нерешаемые задачи, и с неполными условиями, и с избыточными для решения сведениями. Это приводит к узости в ус­воении материала. Узость проявляется при малейшем изменении условий решаемой задачи. <...>

В обучении, ориентированном только на приобретение знаний и закрепление навыков, никогда не формируется ни по­знавательная мотивация, ни умение ори­ентироваться в предмете. Поэтому получа­емая сумма знаний лежит в голове ученика "мертвым грузом". Такое обучение не ста­новится развивающим, не ведет за собой психического развития и не формирует потребности в обучении. Занятия в школе переживаются как скучная необходимость.

Еще в начале 30-х годов выдающийся психолог Л.С.Выготский выдвинул и обо­сновал точку зрения, согласно которой обу­чение должно идти впереди психического развития ребенка, "вести его за собой". Это

значит, что обучение призвано не только опираться на достигнутый детьми уровень развития мышления, внимания, памяти и других психических процессов, но и ак­тивно строить новые способы ориентиров­ки в действительности, новые уровни поз­навательной деятельности. В дальнейшем это положение Л.С.Выготского было раз­вито и конкретизировано его учениками и последователями. Советские психологи П.Я.Гальперин, Д.Б.Эльконин, В.В.Давы­дов, Н.Ф.Талызина и другие выяснили кон­кретные закономерности связи обучения и умственного развития детей и на этой основе разработали принципы новых про­грамм и методы обучения ряду учебных предметов.

Было установлено, что к подлинному развитию ведет только такое обучение, которое формирует у ребенка умение ана­лизировать изучаемый материал, ориен­тироваться в нем, выделять главное, суще­ственное. В каждой науке и соответственно в каждом учебном предмете отражено определенное предметное содержание, опре­деленная сторона действительности. Струк­тура каждого такого предмета должна базироваться на исходных, фундаменталь­ных отношениях, без выяснения которых усвоение знаний превращается в слепое заучивание формулировок, правил, спосо­бов решения задач. На выявление таких фундаментальных отношений и должны быть в первую очередь направлены дейст­вия учащегося. При этом первоначально и сам материал, и действия по его усвое­нию должны быть представлены во внеш­ней, максимально развернутой форме, т.е. в форме реальных действий с реальными предметами и их изображениями, схема­ми, чертежами. Только впоследствии в результате ряда превращений такие дейст­вия могут стать внутренними, т.е. вы­полняться "в уме", без опоры на реальные предметы.

Попробуем проиллюстрировать это нес­колькими примерами. Исходя из приве­денных выше общих положений, Д.Б.Элько­нин разработал новую программу обучения чтению в начальной школе. Она строится на выделении и усвоении детьми главного компонента соотношения графического (письменного) и звукового (произносимо­го или слышимого) образа слова, соот­ношения звуков в слове с отображающим

его отношением букв. Чтобы читать, мало помнить, какой звук обозначает данная буква, надо уметь анализировать звуковой состав слова — выделять звуки и уста­навливать их последовательность. Однако именно этому никогда всерьез не учили в школе, считая, что выделение звукового состава слова и определение последова­тельности звуков — дело чрезвычайно про­стое и доступное каждому без всякого обу­чения. Необходимо было найти такие формы и способы обучения, которые от­крывали бы ребенку звуковую сторону речи, формировали бы умение находить отношения звуков. В качестве подобного действия было избрано составление таб­лиц звукового состава слова из фишек — цветных квадратиков, каждый из которых обозначает одну букву. В процессе обуче­ния дети получают карточку с изобра­жением предмета и рядом клеток, коли­чество которых соответствует количеству звуков в слове, обозначающем этот пред­мет. Ребенок должен назвать предмет и заполнить клетки фишками, указывая, ка­кой звук обозначает каждая из них. По­степенно вводятся разные фишки для обо­значения звуков разного типа: гласные звуки обозначаются фишками одного цве­та, согласные — фишками другого цвета, позднее разными цветами обозначаются также твердые и мягкие согласные. Раз­вернутое действие по анализу звукового состава слова при помощи фишек сменя­ется анализом, производимым только на слух. И лишь в конечном итоге фишки заменяются буквами. При таком обуче­нии дети не просто приобретают навыки чтения. Оно ведет к значительному сдвигу в общем умственном развитии, к совер­шенно новому (по сути дела, научному, лин­гвистическому) осознанию речи и позднее оказывает неоценимую помощь в овладе­нии орфографией.

Другим примером может служить раз­работанная под руководством П.Я.Гальпе­рина методика обучения письму. Сравни­вались три типа обучения. Первый из них был, так сказать, классическим. Ученику давался образец буквы и показывалось ее написание. Он должен был повторить дей­ствие и научиться правильно писать бук­ву. Результаты обучения такого типа пока­зали: для правильного написания первой буквы ученику необходимо 174 повторе-

ния, второй — 163 и 20 повторений для двадцатой по счету буквы.

Второй тип обучения был основан на анализе строения букв, выделении опор­ных точек, определяющих место, в кото­ром линия меняет свое направление. Од­нако такой анализ производил взрослый, ученику же давались уже размеченные образцы. Он переносил опорные точки с образца на специально разграфленную бумагу, а потом соединял их. При таком способе обучения для правильного напи­сания первой буквы потребовалось 22 про­бы, второй — 17иот5до11 проб для пятнадцатой—двадцатой букв. При тре­тьем типе обучения ребенка учили само­стоятельно анализировать буквы, находить опорные точки и затем использовать их (проставлять в образце, наносить на бума­гу и соединять). При таком обучении на первую букву затрачивалось 14повторе­ний, на вторую — 8, а начиная с девятой, все буквы писались правильно с первого раза. Выигрыш от такого способа обуче­ния очевиден: время обучения сокращает­ся в несколько раз, а качество обучения значительно повышается.

Остановимся, наконец, на методике обу­чения счету, разработанной П.Я.Гальпери­ным и В.В.Давыдовым.

Традиционное обучение счету, так же как чтению и письму, не основывается на психологическом анализе действия счета и выделении лежащего в его основе от­ношения вещей. За единицу принимается либо отдельный предмет, либо элемент со­вокупности, множества. В результате дети хотя и обучаются считать, но выполняют это действие механически и нередко захо­дят в тупик, сталкиваясь с более сложны­ми математическими действиями и отно­шениями.

Психологами было выделено главное отношение, лежащее в основе понятия еди­ницы и числа, — отношение меры и из­меряемого. Дети выполняли действия по измерению при помощи реальных мерок как дискретных (раздельных), так и не­прерывных величин — протяженностей, объемов сыпучих тел и др. Они убежда­лись в том, что в зависимости от едини­цы измерения величина одного и того же предмета может быть выражена разными цифрами. Понятие единицы, числа насы­щалось, таким образом, реальным содер-

жанием. И дети, наряду с овладением счетом, учились по-новому видеть мир, выражать в отношениях вещей их коли­чественную сторону. Это сказывалось и в легкости последующего перехода к выпол­нению действий сложения и вычитания, решения арифметических задач, и в воз­никновении правильной зрительной (те­перь уже без реального действия измере­ния!) оценки соотношений величины в затрудненных условиях, обычно вызыва­ющих неизбежные ошибки.

Приведенные примеры не единствен­ные. В последние годы в школу пришли психологи, они практически показали воз­можности психологии в создании научно обоснованных методов обучения.

Вместе с проблемой разработки новых программ и методик есть в школьном обучении не менее сложная проблема фор­мирования положительных учебных моти­вов, формирования учебных интересов.

Учебная деятельность школьника по-лимотивирована, это значит, что имеется несколько причин, по которым ученик ходит в школу и изучает школьные пред­меты. Это и познавательный интерес, и стремление приобщиться к миру взрослых, и потребность доставить удовольствие ро­дителям хорошими отметками, и удовлет­ворение своего самолюбия, и желание не огорчать первого учителя, и многое дру­гое. Обычно выделяют три типа мотивов учебной деятельности: познавательные, социальные и собственно учебные. Позна­вательные — это когда ученик учится ради познания. Тесно связаны с учением и учеб­ные мотивы — желание стать умнее, полу­чить больше знаний. Социальные мотивы могут быть положительными (стать спе­циалистом и приносить пользу родине, доставить радость родителям, самоутвер­диться и т.д.) и отрицательными (избег­нуть наказания). Среди мотивов обычно выделяется один главный, который в боль­шей мере определяет учебную деятельность (ведущий мотив). Соотношение этих мо­тивов не остается неизменным. В процессе обучения происходит смена ведущего мо­тива.

Школьная практика и специальные ра­боты психологов показали, что успехи в обучении самым тесным образом связа­ны с мотивацией. Было замечено, что отри­цательная мотивация обучения не приво-

дит к успехам в развитии. Не всегда яв­ляется развивающим и учение с положи­тельной мотивацией. Все дело в том, какое место в системе интересов ребенка зани­мает новое знание, новое умение. Если ни­какого, то это новое, появившись в со­знании ребенка, исчезает почти бесследно, не оставляя того развивающего эффекта, на который рассчитывали обучающие. Раз­вивает то, что входит в основную ведущую деятельность, отвечает ведущему мотиву. Даже самая лучшая программа и методи­ка обучения предмету не даст эффекта, если ученик не хочет заниматься этим предме­том. <...>

В психолого-педагогическом экспери­менте слабо успевающим было предложе­но заниматься с неуспевающими младших классов, и такое изменение позиции за­ставило старшего восполнять свои пробе­лы в знаниях, чтобы успешно выполнять функции "учителя". Постепенно это при­водило к повышению интереса к школь­ным предметам, повышению самооценки и изменению реального положения его соб­ственных учебных дел.

В одной московской школе в экспери­ментальный класс собрали всех неуспева­ющих, создав более благоприятные усло­вия для учебы. Первой задачей учителей было постараться заменить отрицательное отношение к учебе положительным. В те­чение первого года обучения это достига­лось путем поощрения учеников, успешно выполняющих простые задачи. Уже на фоне измененной мотивации к обучению проводились и другие мероприятия по пре­одолению отставания в учебе.

Сейчас психологи считают (и в этом их убеждает опыт лучших школ нашей страны), что оценивать следует у детей не просто знание, а успех, победу, преодоление трудностей в учении. Успех — вот перво­причина радости в учении. Замечательный педагог и психолог-практик В.А.Сухом-линский призывал: "Не ловите детей на незнании, отметка — не наказание, отмет­ка — радость". <...>

В психологии уже стало аксиомой: ре­бенок развивается только в деятельнос­ти. Растущий человек не может быть без дела — он растет в делах, мужает в по­ступках. В деятельности дети проверяют усвоенные ими представления и правила, вырабатывают свое отношение к поступ-

кам других. Собственный поступок для них и эксперимент, и проба сил, и само­утверждение, и выражение направлен­ности личности. Поступок, мотивы кото­рого родились из сплава мыслей и чувств растущего человека, свидетельствует о том, что интересы и склонности его уже из­бирательны, что процесс самовоспитания становится основным, главным в его раз­витии. <...>

В школе почти все поощрения и на­казания связаны с успехами и неудачами в изучении школьных предметов. А по­скольку дети не равны по своим пси­хофизиологическим и другим возможно­стям, то успехи в школе у всех разные. Более того, глядя на ученика сквозь приз­му его отметок за предмет, учителя рас­сматривают слабоуспевающего либо как ленивого, либо как неспособного. И сами ученики эти отметки за предмет воспри­нимают не только как оценку своим спо­собностям, но и своей личности. Поэтому учебные успехи уже в первом классе мо­гут определить отношения ребенка со взрослыми, с другими детьми, могут опре­делить отношение его к самому себе.

Исследования показали: к слабым ученикам учителя подчас относятся хуже, чем к сильным. Установлено, что "пло­хому" ученику дается на ответ меньше времени. При неверном ответе его не просят подумать, ему не предлагают воп­росы в качестве подсказки и ругают за поведение и учебу слабого ученика чаще. Его реже спрашивают, если он поднимает руку, с ним меньше работают на уроке. А желание учиться у такого всегда оце­нивается ниже, чем у сильного. Часто оцениваются по-разному объективно оди­наковые ответы.

Такое отношение к слабому ученику не может не сказываться на формирова­нии его личности. Оно усугубляет учеб­ные трудности, снижает интерес к учебе; это ведет к тому, что плохой ученик начи­нает искать на уроке и вообще в школе возможности развлечься, что, в свою оче­редь, усиливает негативное отношение к нему учителей и других учеников. На та­кое их отношение ученик зачастую отве­чает грубостью, агрессивностью, ложью, прогулами. А всегда ли первый ученик, имеющий одни отличные отметки, самый лучший товарищ, самый авторитетный?

Самый способный и самый справедливый, самый смелый? <...>

Механизм формирования отрицатель­ных черт личности у всех детей одина­ков. При невыполнении требований стар­ших или детского коллектива ребенок порицается, наказывается. Возникающая аффективная реакция требует выхода из эмоционально неприятного положения. А поскольку аффект возникает всегда, когда желания ребенка превышают его возможности, то выход находится, напри­мер, в снижении притязаний, и тогда вы­растает тихий, забитый и пассивный че­ловек, неуверенный в своих силах, хотя объективно в своей области он может хо­рошо делать свое дело. Чаще ребенок ищет причину неудач не в реальных сво­их возможностях, а в чрезмерных тре­бованиях или других объективных, по его мнению, условиях, т.е. фактически при­чину он выдумывает, а затем начинает оп­равдывать свое поведение, прибегая к лжи, грубости и т.д. Если конфликт продол­жается долго, то формируются устойчи­вые негативные черты характера. Иногда выход находится в игнорировании своих неудач в школе и желании самоутвер­диться в других делах (спорт, уличные компании и т.д.).

Нормальный выход из конфликта — это работа над собой в плане расширения своих возможностей — выбирается деть­ми, к сожалению, относительно редко. Поэтому перевоспитание должно идти че­рез переключение с интереса к себе на ин­терес к какой-то реальной деятельности, а затем, после того как достигнуты успе­хи там, на интересы коллектива. При этом необходимо помнить, что формиро­вание нового поведения возможно лишь при положительных мотивах, а не в ре­зультате принуждения. Ни об одном ре­бенке нельзя сказать, что он плохой. Ведь дети растут, меняются. Они сложны. Один и тот же бывает в чем-то плох, в чем-то хорош. <...>

Особую проблему создают в начальных классах дети с задержками умственного развития. Ведь при поступлении в школу проверка готовности к школьному обуче­нию отсутствует. Причины умственной от­сталости детей не всегда лежат в органи­ческих дефектах развития мозга. Часто отставание от сверстников связано с недос-

таточными контактами ребенка со взрос­лыми и другими детьми (неблагополучная семья, физические дефекты, препятствую­щие общению, частые болезни, ограничи­вающие активность ребенка, и т.д.).

Неудачи обучения таких детей уже в первом классе приводят к резко негатив­ным изменениям в их характере, к фор­мированию агрессивности, лживости, по­вышенной обидчивости, невозможности общения с классом, а в конечном счете и к полной порой неспособности учиться в школе с детьми своего возраста. Практика работы психологов показывает, что этих нежелательных последствий в формирова­нии личности детей с задержками пси­хического развития можно избежать, если проверять заранее готовность к обучению, организовать специальные формы учебы таких детей.

Все отмеченные недостатки в школь­ном воспитании и образовании требуют привлечения в той или иной форме к школьной работе психолога. Есть пробле­мы, требующие совместных усилий педа­гога и психолога, а есть такие, с которы­ми, кроме психолога, не сможет справиться никто. Это, например, диагностика умст­венного и личностного развития, анализ отношений в детском коллективе и от­ношений учитель — ученик, рекомен­дации по профессиональной ориентации и т.д. <...>

Психология и техника

В наш век НТР большинство современ­ных машин, освобождая человека от огром­ных физических нагрузок и расширяя ди­апазон его активности, резко увеличивает его психическую нагрузку. Представим себе, к примеру, психическое напряжение летчика или подводника. Современные ЭВМ, частично снимая нагрузки на про­стые психические функции (память, вос­приятие, внимание, счет), предъявляют по­вышенные требования к планирующим и прогностическим способностям человека. Чем сложнее техника, тем больше она требует от человека; использовать многие психические функции (и часто на пределе их возможностей), уметь решать сложные задачи, контролировать свое эмоциональное состояние, обладать высокой профессио­нальной выучкой и т. д. Пульт управле-

ния современной мартеновской печи — это несколько десятков приборов, а на пульте современной электростанции приборов и индикаторов около 2 тыс., современный ре­активный самолет имеет около полутыся­чи индикаторов, кнопок и рукояток. Лег­ко себе представить, что произойдет, если все приборы и ручки управления располо­жить без учета возможностей человечес­ких движений, восприятия, памяти или если общая конструкция машины будет безостановочно требовать от работника максимального использования всех его психических возможностей.

Раньше срок жизни орудий и машин исчислялся столетиями; за этот срок путем проб и ошибок удавалось нащупать наибо­лее подходящую форму орудия и машин­ных характеристик. Современная же тех­ника изменяется столь быстро, обходится так дорого, что отлаживать и приспосабли­вать машину в ходе ее работы некогда — необходимо заранее научно обосновывать требования будущего работника к машине и создавать ее с учетом его человеческих возможностей. Эти задачи призваны ре­шать психология труда и инженерная пси­хология. Они разрабатывают методы оцен­ки состояний и психических возможностей человека в трудовой деятельности, оценки степени владения профессией, психологи­ческой оценки машин и изделий. Они же дают рекомендации по психологическому проектированию новой техники и деятель­ности человека.

Современная техника приносит нам не только облегчение и удобства. За комфорт, скорость, свободу от физических нагрузок приходится порой расплачиваться травмами, а то и смертельным исходом. Причиной ава­рий машин зачастую выступают неправиль­ные действия самого управляющего техни­кой. 70—80% всех катастроф в авиации и на автотранспорте происходит из-за таких действий. Ежегодно в мире в автокатастро­фах погибает около 200 тыс. человек и 7 млн человек получают травмы. <...>

Но еще чаще возникает проблема эф­фективности использования новой маши­ны, а в ряде случаев вообще ее нормальной работы.

...На двух новых шлифовальных стан­ках органы управления были расположе­ны очень низко (на расстоянии 47—65 см от пола) и примерно в 1 м от основного

рабочего места. Такое расположение вне зоны оптимальной досягаемости застав­ляло станочника бесполезно терять время и быстро утомляло. В результате произво­дительность станков оказалась на 22—37% ниже расчетной. Все эти неудачи произош­ли от того, что, конструктор станков исхо­дил лишь из технических характеристик и не учел физических возможностей чело­века. Приведенный пример демонстриру­ет очень грубую ошибку проектировщика, которую можно было заметить без всяко­го научного анализа.

Но возникают проблемы, которые не ре­шаются на уровне элементарного здравого смысла. Вот факт, имевший место в элект­ротехнической промышленности. Каждо­му ясно, если два станка наматывают про­вод на катушку, то, естественно, больше намотает тот, у которого скорость намот­ки выше. И конструкторы стремились все­мерно ее увеличить. На последних станках удалось добиться очень высокой скорости. Но увеличения производительности не после­довало, а процент брака увеличился. В чем причина? Найти ее помог психологический анализ деятельности намотчиц. Оказалось, виновата во всем... скорость намотки про­вода! Она была выше психических возмож­ностей работниц — люди не успевали заме­чать дефекты намотки, обрывы, перекосы. В результате станки приходилось часто ос­танавливать, простои тормозили выработ­ку. Когда психологами Московского уни­верситета была предложена оптимальная скорость намотки провода, производитель­ность труда возросла на 15%. <...>

Некоторое время казалось, что пробле­ма соотношения человека и техники мо­жет быть решена путем отбора подходя­щих именно для данной профессии людей. Предполагалось, что для каждой профес­сии существуют свои психофизиологичес­кие особенности, свой оптимальный тип человека, который станет работать в дан­ной профессии наиболее успешно. Есть люди, заведомо не способные работать ус­пешно в данной профессии.

И первые работы психологов подтвер­ждали такую точку зрения. Например, предложенный психологом Г. Мюнстер-бергом метод отбора водителей трамваев привел к значительному снижению коли­чества несчастных случаев. Однако все ока­залось не так просто. Психологи ожидали,

что среди передовиков производства будут люди только одного типа (по психофизио­логическим показателям). Казалось, что люди со слабым типом нервной системы не выдержат там, где велики физические и нервные нагрузки, где всегда надо быть в напряжении, быстро решать сложные за­дачи. Но ожидания психологов не подтвер­дились. Среди передовых шоферов, ткачих и представителей других профессий про­цент лиц со слабым и сильным типом нервной системы оказался примерно оди­наков. Значит ли это, что тип нервной си­стемы не играет никакой роли в профессио­нальной деятельности? Нет. Среди шоферов лиц со слабым типом нервной системы намного меньше, чем с сильным, а в слож­ных условиях горных дорог и длительных рейсов слабый тип среди шоферов, как правило, не удерживается. Нет слабого типа и среди диспетчеров аэропортов, операто­ров сложных и опасных производств (хи­мическое, энергетическое). Как же они ока­зываются среди передовиков, если они вообще не удерживаются в некоторых профессиях? Дело в том, что слабый тип не вообще хуже сильного, а лишь по опреде­ленным характеристикам. По другим же своим свойствам он может оказаться луч­ше. Он обладает более высокой чувстви­тельностью и большей эмоциональностью. Он осторожнее. Чаще следует правилам. Поэтому среди шоферов, часто попадающих в аварии, людей этого типа фактически нет.

Шофер сильного типа, обладая уверен­ностью, что в трудной ситуации сумеет из­бежать аварии, часто думает во время рабо­ты о посторонних вещах. Шофер со слабым типом постоянно занят оценкой дорожной ситуации и прогнозом ее изменений, зара­нее готовится к возможным действиям. Зато машина такого водителя быстрее из­нашивается — он как бы перекладывает на машину свою неуверенность и страх перед аварией, постоянно работая педалями и ры­чагами переключения скорости.

В.Г.Местников описал работу двух раз­метчиков высокого класса, обладающих различными профессионально важными свойствами, но добивающихся одинаково высоких трудовых результатов.

Психологический анализ деятельности передовиков производства показал: люди с различным типом нервной системы доби­ваются успеха в работе существенно раз-

личными способами, находя свой индиви­дуальный стиль. Это позволяет любому че­ловеку успешно трудиться в большинстве профессий, не требующих повышенной вы­носливости и эмоциональной устойчивос­ти. Но тот факт, что различные типы лю­дей находят свой индивидуальный почерк, заставляет думать над разными способами обучения профессии. Сейчас всех учат оди­наково, по единому образцу, а научиться работать ученики должны каждый по-сво­ему, как им удобно. Иначе некоторые не выдерживают и отсеиваются. Особенно ве­лик отсев в сложных профессиях. Напри­мер, в летных училищах он достигает от 30 до 70%, принося государству значительный ущерб. Поэтому, наряду с индивидуальны­ми способами отбора, для ряда специально­стей более выгодным бывает отбор канди­датов по психофизиологическому соответ­ствию профессии. Во время второй мировой войны в США стали применять психологи­ческий отбор курсантов в летные училища. В результате отсев вдвое уменьшился.

При обследовании 500 учеников авто­школы по психофизиологическим методи­кам была выявлена группа потенциальных аварийщиков. Действительно, 46 человек этой группы в течение года после оконча­ния училища дважды попадали в аварии.

Статистика показывает, что водители автомашин-холостяки, алкоголики, невра­стеники попадают в аварии втрое чаще, чем остальные. <...>

Хороший эффект дает перераспреде­ление обязанностей и участков работы среди рабочих с различными индивиду­альными особенностями. Так, на одной из шахт перемещение рабочих, сделанное на основе только самых простых физиологи­ческих показателей, позволило уменьшить травматизм и поднять производитель­ность труда.

Особенно часто отбор приходится вес­ти по степени эмоциональной устойчивос­ти человека в экстремальных, стрессовых ситуациях. Работа современного операто­ра на первый взгляд проста. Часто все де­журство заполнено лишь ожиданием не­поладок и их устранением. Операторские помещения на многих участках обставле­ны удобной мебелью, хорошо освещены, в них можно послушать музыку. Но среди операторов аэропортов (диспетчеров) 35% страдает язвенной болезнью, у многих ги-

пертония, неврозы. Такая же картина и среди операторов химического производ­ства, диспетчеров энергосистем, машинис­тов скоростных локомотивов.

Особенности работы оператора в том, что: 1) ему приходится иметь дело с боль­шим числом объектов, множеством их па­раметров и характеристик. Например, диспетчер крупного аэропорта помнит о десятке самолетов на земле и в воздухе, их тип, высоту и скорость полета, запас горю­чего, очередность посадки и взлета и мно­гое другое; 2) оператор часто имеет дело с высокими скоростями и сложностью уп­равляемых процессов (авиация, химическое производство, электроэнергетика); 3) управ­ление объектами и процессами является не прямым, а дистанционным, и оператору непосредственно недоступны сами процес­сы, например, химического производства; 4) неисправности или ошибки в управле­нии часто грозят крупными авариями с большими материальными потерями, рис­ком для жизни людей.

Сложность управления такими объек­тами, большие нагрузки на внимание, па­мять и мышление, постоянное ожидание опасности создают значительное напря­жение. Так, при полете на современном истребителе пульс у летчика доходит до 120 ударов в 1 мин, а при переходе через зву­ковой барьер — до 160. При стыковке космических кораблей или дозаправке са­молетов в воздухе отмечается до 180 со­кращений сердца в 1 мин, а дыхание при этом учащается до 30—50 раз в 1 мин.

При создании в лаборатории экстре­мальных условий работы около 30% ис­пытуемых действуют значительно хуже, около 40% практически не меняют своих результатов и 30% улучшают свою дея­тельность. По особенностям поведения че­ловека в стрессовой (особо напряженной) ситуации выделяют пять типов операто­ров: напряженный, трусливый, тормозной, агрессивно-бесконтрольный и прогрессив­ный. Как и всякая классификация, упо­мянутое деление несколько условно, одна­ко довольно точно описывает изменения деятельности оператора в экстремальных условиях <...>.

Такая классификация типов поведения определяется не только индивидуально-пси­хологическими особенностями человека, но и степенью владения своей профессией.

Когда оператор только начинает осваивать свою профессию, то даже в поведении прогрессивного типа наблюдаются скован­ность, излишняя возбудимость и напряжен­ность, неуверенность в своих действиях. По мере освоения профессии и совершенство­вания трудовых навыков напряженность снижается, появляются уверенность и на­дежность в работе. Наоборот, плохое вла­дение навыками, неумение разобраться в причинах аварии и устранить ее приводят к страху перед возможной аварией, ско­ванности действий, суетливости, нервным срывам. Поэтому повышение профессио­нального мастерства становится одной из самых важных проблем современного про­изводства и психологии, чья задача — разработать научно обоснованные рекомен­дации обучения профессии. <...> Разра­ботанные под руководством З.А.Решетовой новые методы обучения на часовом заводе ускорили адаптацию молодых рабочих, а также снизили текучесть кадров. Оказа­лось, одна из причин ухода молодых рабо­чих с завода та, что они не справлялись с заданиями и, занимая последние места в бригадах, не смогли смириться с более низ­ким статусом по сравнению со статусом своих приятелей и знакомых. <...>

Хороший результат в обучении опера­торов дает активный способ подачи инфор­мации. Традиционное обучение операторов страдает теми же недостатками, что и школь­но-вузовское: оно слишком формально, так как работа идет в основном с печатным словом. Учащемуся дается для заучивания подробное описание установки, управление и ремонт которой предстоит освоить. Пись­менно же излагаются и инструкции по эк­сплуатации. В распоряжении ученика так­же полная технологическая схема и список возможных неполадок при работе установ­ки. Все это создает большую нагрузку на память и внимание, и будущий оператор вынужден искать особые оценки состояний объекта и отказов в работе.

По предложению психологов в обуче­нии операторов сейчас широко применя­ются наглядные средства обучения — ко­мандно-информационные мнемосхемы, сокращающие сроки обучения и повыша­ющие его качество. <...>

Наряду с квалификацией, стиль работы и ее итоги определяются состоянием чело­века. Высокая надежность и эффективность

наблюдается только при оптимальном сос­тоянии работающего. Например, из-за утом­ления появляется неуверенность при выра­ботке решений, в действиях, внимание лег­ко отвлекается на побочные раздражители, снижается чувствительность и пропуска­ются нужные сигналы, ухудшается коорди­нация движений, нарушается память, сни­жаются интеллектуальные способности (быстрота принятия и нахождение правиль­ных, нешаблонных решений).

Одно из условий, вызывающих неже­лательные состояния человека в процессе труда, — монотонность многих производ­ственных процессов и связанных с ними действий (конвейер, управление движущи­мися объектами и т.д.).

На железнодорожном транспорте одна из серьезнейших проблем — борьба с утомлением машинистов. По данным психологов, около 60% железнодорожных аварий связано с потерей машинистами бдительности. Описано много случаев, ког­да они засыпали или впадали в особое со­стояние типа гипнотического. В таких случаях человек, ведущий состав, несмот­ря на предупреждающие сигналы семафо­ров, не останавливает локомотива, и он врезается в вагоны стоящего на станции поезда. Причина таких состояний маши­нистов — недогруженность их деловой ин­формацией и перегрузка стереотипной, не требующей осмысления (мелькание шпал, деревьев, равномерное покачивание). Про­тив сонливости применяют периодически подаваемые звуковые сигналы, световые раздражители, устраиваются специальные "рукоятки бдительности", которые авто­матически включают сирену.

Для борьбы с монотонностью меняется, если возможно, технология труда в сторо­ну снижения однообразия. Одно из средств снимать усталость от монотонии — повы­шение интереса к труду, изменение его смысла. Немецкий психолог К.Левин за­метил что человек не может длительно выполнять однообразные действия по инст­рукции и, чтобы продолжать работу, выду­мывает для себя особый смысл в тех дей­ствиях, которые ему предлагает экспери­ментатор. Применяются отвлекающие моменты — музыка, освещение, изменение ритма работы.

Эффективный заслон однообразию — смена рабочих операций в течение дня,

недели, месяца. Это не дает накопиться ус­талости от однообразия.

В сложных условиях работы хроничес­кое утомление приводит к переутомлению и другим нарушениям здоровья операто­ров. Наиболее подробно такие состояния описаны в работе Ф.Д.Горбова и В.И.Ле­бедева. Они показали множество случаев переутомления и невротических реакций летчиков. При переутомлении в первую очередь теряется интерес к прежде люби­мому делу, с трудом выполняется самая обычная профессиональная задача. Как ни странно, но переутомленный с большей охо­той берется за дела сложные, чем за про­стые. И как правило, выполняет их успеш­но, без проявления невротических симп­томов. При выполнении простых заданий (например, пилотирование самолета по курсу) возникают ощущения остановки са­молета, онемение рук и ног, потемнение в глазах.

В условиях, требующих быстрого пере­ключения или раздвоения внимания, воз­никают невротические срывы с потерей сознания или памяти. Например, полеты строем на заданной высоте или дозаправ­ка в воздухе требует от летчика умения постоянно переключать внимание с при­борной доски на другие самолеты. В та­ких условиях бывают потери сознания, нарушения полета, аварии.

Описанные выше случаи изменения пси­хики и поведения человека в труде проявля­ются, как правило, в экстремальных услови­ях. Однако чаще всего психологу труда или инженерному психологу приходится иметь дело не с исключительными случаями, а с обычной деятельностью. Работа психолога на производстве преимущественно связана с организацией рабочего места (поза рабоче­го, размещение рукояток, индикаторов, поле обзора, пространственная организация пане­лей, освещение и т.д.), с разработкой инфор­мационных индикаторов, мнемосхем для сложных систем, разработкой режимов тру­да и отдыха, а также с инженерно-психоло­гической (эргономической) экспертизой со­здаваемых машин и изделий. <...>

Большое внимание в последнее время стало уделяться анализу групповых отно­шений внутри малых производственных коллективов (экипажи самолетов, косми­ческих кораблей, группы операторов, ма­шинисты блюминга).

В современном производстве многими процессами и объектами нередко управляет всего несколько человек, имеющих персо­нальные четкие функции и осуществляю­щих единую взаимосвязанную деятельность.

В такой группе неизбежно формиру­ется субординация, подчас складываются присущие только данной группе способы взаимодействий. Нередко два отличных пилота, объединенных в единый экипаж, не только не показывают хороших резуль­татов, но могут из-за несогласованности действий создать аварийную ситуацию. Нецелесообразно объединять в одном та­ком малом коллективе лидеров, не способ­ных уступать, а также людей, плохо отно­сящихся друг к другу, людей с быстрыми и, наоборот, медленными реакциями на собы­тия, управляющих вместе одним объектом.

Все подобные рекомендации — на уров­не простого здравого смысла. Однако есть отношения и более сложные, они не раскры­ваются без научного анализа, а при этом значат очень много для жизни коллектива. Как мы уже видели, такие отношения изу­чаются особой отраслью психологической науки — социальной психологией,

Не только психология труда и инже­нерная психология вносят вклад в созда­ние и использование новой техники. Не­малое значение для технического прогресса имеют исследования, ведущиеся в общей, педагогической, социальной психологии и даже в такой, казалось бы, далекой от тех­ники области, как зоопсихология.

Например, результаты исследований сигнального общения птиц позволили пред­ложить меры по отпугиванию пернатых от аэропортов, где раньше их скопления часто создавали аварийные ситуации для самолетов; птицы попадали в двигатели, разбивали стекла кабины пилотов. Запи­сывая на магнитофонную ленту крики тех или видов птиц, предупреждающих пер­натую родню об опасности, и воспроизво­дя эти крики через громкоговоритель, можно достаточно эффективно отпугивать птиц от взлетных полос.

Итоги исследований химических сигна­лов насекомых продиктовали подбор хими­ческих веществ, привлекающих или отпу­гивающих этих насекомых. С помощью таких веществ можно заманить в ловушку всех самцов определенного вида, оставив са­мок бесплодными.

Раздел II

ИСТОРИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ

Часть 1. Из истории развития представлений о предмете психологии

А.В.Пе тровский, М. Г. Ярошевский

ИСТОРИЯ ПСИХОЛОГИИ — ОСОБАЯ ОТРАСЛЬ ЗНАНИЯ1

Термин "психология" древнегреческого происхождения. Он составлен из двух слов: "псюхе" — душа и "логос" — знание или изучение. Предложен же был этот термин не в Древней Греции, внесшей бесценный вклад в наше понимание психической жиз­ни, а в Европе в XVI веке. Мнения истори­ков о том, кто изобрел слово "психология", расходятся. Одни считают его автором соратника Лютера Филиппа Меланхтона, другие — философа Гоклениуса, который применил слово "психология" в 1590 году для того, чтобы можно было обозначить им книги ряда авторов. Это слово полу­чило всеобщее признание после работ не-

мецкого философа Христиана Вольфа, кни­ги которого назывались "Рациональная психология" (1732) и "Эмпирическая пси­хология" (1734). Учитель же Вольфа — Лейбниц пользовался еще термином "пнев-матология". До XIX века это слово не употреблялось ни в английской, ни во фран­цузской литературе.

Об использовании слова "психолог" (с ударением на последнем слоге) в русском языке говорит реплика Мефистофеля в пушкинской "Сцене из Фауста": "Я психо­лог... о вот наука!.." Но в те времена пси­хологии как отдельной науки не было. Психолог означал знатока человеческих страстей и характеров.

В XVI веке под "душой" и "логосом" понималось нечто иное, чем в период ан­тичности. Если бы, например, спросили у Аристотеля (у которого мы впервые нахо­дим не только разработанную систему психологических понятий, но и первый очерк истории психологии), к чему отно­сится знание о душе, то его ответ сущест­венно отличался бы от позднейших, ибо такое знание, с его точки зрения, имеет объектом любые биологические явления, включая жизнь растений, а также те про­цессы в человеческом теле, которые мы сейчас считаем сугубо соматическими (ве­гетативными, "растительными").

^Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии: В 2 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. Т.1. С. 42—47, 50—52.

Еще удивительнее был бы ответ пред­шественников Аристотеля. Они понимали под душой движущее начало всех вещей, а не только организмов. Так, например, по мнению древнегреческого мудреца Фалеса, магнит притягивает другие тела потому, что обладает душой. Это учение о всеоб­щей одушевленности материи — гилозо­изм — может показаться примитивным с точки зрения последующих успехов в по­знании природы, однако оно было круп­ным шагом вперед на пути от анимисти­ческого (мифологического) мышления к научному.

Гилозоизм видел в природе единое ма­териальное целое, наделенное жизнью, по­нятой как способность ощущать, запоми­нать и действовать. Принцип монизма, выраженный в этом воззрении, делал его привлекательным для передовых мысли­телей значительно более поздних эпох (Те-лезио, Дидро, Геккеля и других).

Анимизм же (от лат. "анима" — душа) каждую конкретную вещь наделял сверхъ­естественным двойником — душой. Пе­ред взором анимистически мыслившего человека мир выступал как скопление произвольно действующих душ. Элемен­ты анимизма представлены, как отмечал Г.В. Плеханов, в любой религии. Ани­мистические донаучные взгляды на душу веками влияли на понимание человеческих мыслей, чувств, поступков. Эти рудименты дают о себе знать и в значительно более поздние времена в представлениях об обитающем в мозгу "внутреннем человеке" (скрывающемся под термином "душа", "со­знание", "Я"), который воспринимает впе­чатления, размышляет, принимает решения и приводит в действие мышцы.

Господствовавшая в средние века рели­гиозная идеология придала понятию о душе определенное мировоззренческое содержа­ние (душа рассматривалась как бесплотная, нетленная сущность, переживающая брен­ное тело, служащая средством общения со сверхъестественными силами, испытываю­щая воздаяние за земные поступки и т.д.).

Именно это отнюдь не "языческое" со­держание имплицитно было заложено в древнегреческом по своей этимологии сло­ве "психология", когда оно впервые стало прилагаться к совокупности сведений о душевных явлениях. Нет ничего более ошибочного, как делать на этом основа-

нии вывод, будто человечество не знало тог­да иных взглядов на психику и сознание, кроме религиозно-идеалистических. Ца­рившая в университетах схоластическая философия (ее и представляли те, кто со­здал термин "психология") действительно подчинялась диктату церкви. Однако даже в пределах этой философии возникали, от­ражая запросы новой социальной практи­ки, передовые идеи.

В борьбе с церковно-богословской кон­цепцией души утверждалось самосознание рвавшейся из феодальных пут личности. Отношением к этой концепции определял­ся общий характер любого учения.

В эпоху Возрождения, когда студенты какого-нибудь университета хотели с пер­вой лекции оценить профессора, они кри­чали ему: "Говорите нам о душе!". Наи­более важное в те времена могли расска­зать о душе не профессора, кругозор которых был ограничен сочинениями ан­тичных авторов и комментариями к ним, а люди, представления которых не изла­гались ни в лекциях, ни в книгах, объе­диненных Гоклениусом под общим названием "Психология". Это были вра­чи типа Вивеса или Фракасторо, худож­ники и инженеры типа Леонардо да Вин­чи, а позднее — Декарт, Спиноза, Гоббс и многие другие мыслители и натуралис­ты, не преподававшие в университетах и не претендовавшие на то, чтобы разраба­тывать психологию. Длительное время по своему официальному статусу психология считалась философской (и богословской) дисциплиной. Иногда она фигурировала под другими именами. Ее называли мен­тальной философией (от лат. mental — психический), душесловием, пневма-тологией. Но было бы ошибочно пред­ставлять ее прошлое по книгам с этими заглавиями и искать ее корни в одной только философии. Концентрация психо­логических знаний происходила на мно­гих участках интеллектуальной работы человечества. Поэтому история психоло­гии (до момента, когда она около ста лет назад начала вести свою историческую ле­топись в качестве самостоятельной экс­периментальной науки) не совпадает с эволюцией философских учений о душе (так называемая метафизическая психо­логия) или о душевных явлениях (так на­зываемая эмпирическая психология).

Означает ли это, что в интересах науч­ного прогресса, радикально изменившего объяснение явлений, некогда названных словом "душа", следует отказаться от термина "психология", хранящего память об этом древнем слове-понятии?

Ответ на данный вопрос дал Л.С. Вы­готский: "Мы понимаем исторически, — писал он, — что психология как наука дол­жна была начаться с идеи души. Мы так­же мало видим в этом просто невежество и ошибку, как не считаем рабство резуль­татом плохого характера. Мы знаем, что наука как путь к истине непременно вклю­чает в себя в качестве необходимых мо­ментов заблуждения, ошибки, предрассуд­ки. Существенно для науки не то, что они есть, а то, что, будучи ошибками, они все же ведут к правде, что они преодолевают­ся. Поэтому мы принимаем имя нашей на­уки со всеми отложившимися в нем сле­дами вековых заблуждений как живое указание на их преодоление, как боевые рубцы от ран, как живое свидетельство ис­тины, возникающей в невероятно сложной борьбе с ложью"1.

Психологию на ее многовековом ис­торическом пути считали наукой о душе, сознании, психике, поведении. С каждым из этих глобальных терминов сочеталось различное предметное содержание, не го­воря уже о конфронтации противополож­ных взглядов на него. Однако при всех расхождениях, сколь острыми бы они ни были, сохранялись общие точки, где пере­секались различные линии мысли. Имен­но в этих точках "вспыхивали" искры зна­ния как сигналы для следующего шага в поисках истины. Не будь этих общих то­чек, люди науки говорили бы каждый на своем языке, непонятном для других ис­следователей этого предметного поля, будь то их современники, либо те, кто пришел после них.

Эти точки, ориентируясь на которые мы способны вернуть к жизни мысль бы­лых искателей истины, назовем категори­ями и принципами психологического по­знания <...>.

Информацию о прошлом психологии хранят не только сменявшие друг друга

философские системы, но и история есте­ственных наук (в особенности биологии), медицины, педагогики, социологии.

Объективная природа психики такова, что, находясь в извечной зависимости от своих биологических оснований, она при­обретает на уровне человека социальную сущность.

Поэтому ее причинное объяснение не­обходимо предполагает выявление ее обус­ловленности природными и общественно-историческими факторами. Исследуются же эти факторы не самой психологией, а соответствующими "сестринскими" наука­ми, от успехов которых она неизменно зависит. Но и они, в свою очередь, зави­сят от нее, поскольку изучаемые ею явле­ния и закономерности вопреки эпифено-менализму2 играют важную роль в биологической и социальной жизни. Не­возможно адекватно отобразить становле­ние психологических проблем, гипотез, концепций, абстрагируясь от развития знаний о природе и обществе, а также иг­норируя обширные области практики, связанные с воздействием на человека.

История науки — это особая область знания. Ее предмет существенно иной, чем предмет той науки, развитие которой она изучает. Следует иметь в виду, что об исто­рии науки можно говорить в двух смыс­лах. История — это реально совершаю­щийся во времени и пространстве процесс. Он идет своим чередом независимо от того, каких взглядов придерживаются на него те или иные индивиды.

Это же относится и к развитию на­уки. Как непременный компонент куль­туры она возникает и изменяется безот­носительно к тому, какие мнения по поводу этого развития высказывают раз­личные исследователи в различные эпо­хи и в различных странах.

Применительно к психологии веками рождались и сменяли друг друга представ­ления о душе, сознании, поведении. Воссоз­дать правдивую картину этой смены, вы­явить, от чего она зависела, и призвана история психологии.

Психология как наука изучает факты, механизмы и закономерности психической

1 Выготский Л.С. Собр. соч.: В 6 Т. М.: Педагогика, 1982—1984. Т. 1. С. 429.

2 Эпифеноменализм — учение о том, что психические акты не имеют самостоятельной ценности и не являются причинными факторами поведения.

жизни. История же психологии описыва­ет и объясняет, как эти факты и законы открывались (порой в мучительных поис­ках истины) человеческому уму. Итак, если предметом психологии является одна реальность, а именно реальность ощущений и восприятий, памяти и воли, эмоций и характера, то предметом истории психо­логии служит другая реальность, а имен­но — деятельность людей, занятых позна­нием психического мира.

Поскольку же знание является продук­том умственной работы, то обычно исто­рия психологии выступает как история научно-психологической мысли. <...>

Имеется определенная последователь­ность в смене "формаций" научного мыш­ления. Каждая "формация" определяет типичную для данной эпохи картину психической жизни. Закономерности этой смены (преобразования одних понятий, категорий, интеллектуальных структур в другие) изучаются историей науки, и только ею одной. Такова ее первая уни­кальная задача.

Вторая задача, которую она призвана решать, заключается в том, чтобы раскрыть взаимосвязь психологии с другими наука­ми. Подчеркивая единство науки, великий физик Макс Планк писал, что наука пред­ставляет собой внутренне единое целое. Ее разделение на отдельные отрасли обуслов­лено не столько природой вещей, сколько ограниченностью способности человеческо­го познания. В действительности существу­ет непрерывная цепь от физики и химии через биологию и антропологию к соци­альным наукам, цепь, которая ни в одном месте не может быть разорвана, разве лишь по произволу.

Уже была отмечена зависимость успе­хов психологии от успешного развития механики, биологии, социологии, кибер­нетики. В свою очередь, ее достижения восприняли многие отрасли знания.

Еще одной проблемой, никем, кроме ис­тории науки, не разрабатываемой, являет­ся выяснение зависимости процессов по­рождения и восприятия знаний (в нашем случае — знаний о психике) от социокуль­турного контекста, от идеологических вли­яний. Не выяснены, например, причины, по

которым от учения Демокрита сохра­нились лишь фрагменты (да и то извест­ные из вторых рук), тогда как от Платона дошло чуть ли не полное собрание сочине­ний. Но не исключается, что в самом этом факте отразилось своеобразие борьбы раз­личных людей вокруг вопросов, хотя и те­оретических, но захватывающих их корен­ные земные интересы.

Существует легенда, будто Платон пытался уничтожить сочинения Демокри­та1, скупая их с этой целью. (А в те време­на уничтожить произведения какого-ни­будь автора было нетрудно).

Во всяком случае, Платон, заимствуя у Демокрита сведения, касающиеся приро­ды, ни в одной из своих работ его, как ука­зывает А.Ф. Лосев, не упоминает.

Если от прославленных авторов одной и той же эпохи в одном случае доходят, по существу, все труды, в другом, по су­ществу, ничего не остается, то есть осно­вания объяснять это не случайностью, а умышленными акциями против одного из них. Столкновение умов может превра­титься в установку на истребление сочи­нений какого-либо автора или даже его самого. Вненаучные средства, как извест­но, пускались в ход не только в древние времена. Свободную мысль, естественнона­учное исследование природы человека пы­тались приостановить кострами инквизи­ции, застенками, полицейскими мерами.

Разве не свидетельствует, например, об этом предписание Главного комитета по делам печати царской России "арестовать и подвергнуть судебному преследованию" книгу И.М. Сеченова "Рефлексы головного мозга" как ведущую к "развращению нравов"?2

Борьбу непримиримых воззрений от­ражают и многие современные дискуссии.

Научные проблемы, идеи, теории зарож­даются и трансформируются под влияни­ем потребностей общества, социальной практики. Так, новая наука, которая стро­илась на опыте, эксперименте, математике и объясняла мир из его собственных зако­нов, а не исходя из божьей воли, возникла, когда рушились феодальные порядки, став­шие препятствием для развития произво­дительных сил общества.

1 Демокрит являлся автором множества работ, охватывающих различные области знания.

2 Научное наследство. М., 1956. Т. 3 С.64.

В наши дни научно-технический про­гресс, сопряженный с революционными из­менениями, которые произвела компьюте­ризация в материальном и духовном производстве, изменил, как было сказано, и стиль психологического мышления.

Из этого явствует и третья, решаемая только историей психологии, задача: изу­чить взаимоотношения между обществен­ными запросами и научным творчеством как процессом, имеющим свою специфику.

Исторический анализ этой специфики позволяет проникнуть в лабораторию исследовательского труда отдельной лич­ности.

Здесь перед нами четвертая задача ис­тории науки. За творческой личностью стоит целый мир мыслей, неповторимых пе-

реживании, нескончаемых споров ученого с другими людьми и с самим собой, интел­лектуальных радостей и поражений, неза­вершенных исканий и сбывшихся надежд. Приобщиться к этому миру — значит осоз­нать гуманистическое, личностное начало науки.

Решая эти четыре задачи, история на­уки и определяет свой собственный пред­мет. Грубо говоря, этот предмет дан в сис­теме трех координат: историологической (развитие знаний о психическом, опосре­дованное сменой стилей мышления), соци­альной (прежде всего отношения между наукой и обществом, а также между сами­ми "обитателями" мира науки) и личнос­тной (неповторимость творческих исканий отдельного ученого).

А.В.Пе тр о веки и, М. Г. Ярошевский

[ПСИХОЛОГИЯ

КАК НАУКА О ДУШЕ]1

Некогда студенты шутили, советуя на экзамене по любому предмету на вопрос о том, кто его впервые изучал, смело от­вечать: "Аристотель". Этот древнегречес­кий философ и естествоиспытатель, жив­ший в IV веке до н.э., заложил первые камни в основание многих дисциплин. Его по праву следует считать также отцом психологии как науки. Им был написан первый курс общей психологии "О душе". Кстати, касаясь предмета психологии, мы следуем в своем подходе к нему за Ари­стотелем. Сперва он изложил историю вопроса, мнения своих предшественников, объяснил отношение к ним, а затем, ис­пользуя их достижения и просчеты, пред­ложил свои решения.

Как бы высоко ни поднялась мысль Аристотеля, обессмертив его имя, за ним стояли поколения древнегреческих муд­рецов. Притом не только философов-тео­ретиков, но и испытателей природы, на­туралистов, медиков. Их труды — это предгорья возвышающейся в веках вер­шины: учения Аристотеля о душе. Это­му учению предшествовали революцион­ные события в истории представлений об окружающем мире.

Анимизм

Переворот заключался в преодолении древнего анимизма (от лат. "анима" —

душа, дух) — веры в скрытый за видимы­ми вещами сонм духов (душ) как особых "агентов" или "призраков", которые поки­дают человеческое тело с последним дыха­нием, а по некоторым учениям (например, знаменитого философа и математика Пифагора), являясь бессмертными, вечно странствуют по телам животных и расте­ний. Древние греки называли душу сло­вом "псюхе". Оно и дало позднее имя на­шей науке.

В имени сохранились следы изначаль­ного понимания связи жизни с ее фи­зической и органической основой (срав­ните русские слова: "душа", "дух", и "дышать", "воздух"). Интересно, что уже в ту древнейшую эпоху, говоря о душе ("псю­хе"), люди как бы соединяли в единый ком­плекс присущее внешней природе (воздух), организму (дыхание) и психике (в ее пос­ледующем понимании). Конечно, в своей житейской практике они все это прекрасно различали. Когда знакомишься со знани­ем человеческой психологии по их мифам, не можешь не восхищаться тонкостью по­нимания ими стиля поведения своих бо­гов, наделенных коварством, мудростью, мстительностью, завистью и иными каче­ствами, которые придавал небожителям творец мифов — народ, познавший эту пси­хологию в земной практике своего обще­ния с ближними.

Мифологическая картина мира, где тела заселяются душами (их "двойниками" или призраками), а жизнь зависит от произво­ла богов, веками царила в общественном сознании.

Гилозоизм

Революцией в умах стал переход от анимизма к гилозоизму (от греч. слов, оз­начающих: "материя" и "жизнь"). Весь мир — универсум, космос — мыслился от­ныне изначально живым. Границы между живым, неживым и психическим не про­водилось. Все они рассматривались как по­рождение единой первичной материи (пра-материи), и тем не менее это философское учение стало великим шагом на пути по­знания природы психического. Оно покон­чило с анимизмом (хотя он и после этого на протяжении столетий, вплоть до наших

1 Петровский А.В., Ярошевский М.Г. История и теория психологии: В 2 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996. Т. 1. С. 53—77, 81, 86—93.

дней, находил множество приверженцев, считающих душу внешней для тела сущ­ностью). Гилозоизм впервые поставил душу (психику) под общие законы есте­ства.

Утверждался непреложный и для со­временной науки постулат об изначальной вовлеченности психических явлений в круговорот природы.

Гераклит и идея развития как закон (Логос)

Гилозоисту Гераклиту космос явился в образе "вечно живого огня", а душа ("пси­хея") — в образе его искорки. Все сущее подвержено вечному изменению: "Наши тела и души текут, как ручьи". Другой афоризм Гераклита гласил: "Познай само­го себя". Но в устах философа это вовсе не означало, что познать себя — значит уйти в глубь собственных мыслей и пережи­ваний, отвлекшись от всего внешнего. "По каким бы дорогам ни шел, не найдешь гра­ниц души, так глубок ее Логос", — учил Гераклит.

Этот термин "логос", введенный Герак­литом, но применяемый поныне, приобрел великое множество смыслов. Но для него самого он означал закон, по которому "все течет", и явления переходят друг в друга. Малый мир (микрокосм) отдельной души идентичен макрокосму всего миропорядка. Поэтому постигать себя (свою психею) — значит углубляться в закон (Логос), кото­рый придает вселенскому ходу вещей со­тканную из противоречий и катаклизмов динамическую гармонию.

После Гераклита (его называли "тем­ным" из-за трудности понимания и "пла­чущим", так как будущее человечества он считал еще страшнее настоящего) в запас средств, позволяющих читать "книгу при­роды" со смыслом, вошла идея закономер­ного развития всего сущего, в том числе "текущих, как ручьи" тел и душ.

Демокрит и идея причинности

Учение Гераклита о том, что от Зако­на (а не от произвола богов — властите­лей неба и земли) зависит ход вещей, пе­решло к Демокриту. Сами боги — в его изображении — не что иное, как сфери­ческие скопления огненных атомов. Че-

ловек также создан из различного сорта атомов, самые подвижные из них — ато­мы огня. Они образуют душу.

Единым и для души, и для космоса он признал не сам по себе закон, а закон, со­гласно которому нет беспричинных явле­ний, но все они — неотвратимый результат соударения атомов. Случайными кажутся события, причину которых мы не знаем.

Демокрит говорил, что хотя бы одно причинное объяснение готов был бы пред­почесть царской власти над персами. (Пер­сия была тогда сказочно богатой страной.) Впоследствии принцип причинности назва­ли детерминизмом. И мы увидим, как имен­но благодаря ему добывалось по крупице научное знание о психике.

Гиппократ и учение о темпераментах

Демокрит дружил со знаменитым ме­диком Гиппократом. Для медика важно было знать устройство живого организма, причины, от которых зависят здоровье и болезнь. Определяющей причиной Гиппок­рат считал пропорцию, в которой смеша­ны в организме различные "соки" (кровь, желчь, слизь). Пропорция в смеси была названа темпераментом. И с именем Гип­пократа связывают дошедшие до наших дней названия четырех темпераментов: сангвинический (преобладает кровь), холе­рический (желтая желчь), меланхоличес­кий (черная желчь), флегматический (слизь). Для будущей психологии этот объяснительный принцип при всей его наивности имел очень важное значение. Недаром названия темпераментов сохра­нились поныне. Во-первых, на передний план ставилась гипотеза, согласно которой бесчисленные различия между людьми умещались в несколько общих картин по­ведения. Тем самым Гиппократ положил начало научной типологии, без которой не возникли бы современные учения об ин­дивидуальных различиях между людьми. Во-вторых, источник и причину различий Гиппократ искал внутри организма. Ду­шевные качества ставились в зависимость от телесных.

О роли нервной системы в ту эпоху еще не знали. Поэтому типология являлась, го­воря нынешним языком, гуморальной (от лат. "гумор" — жидкость). Следует, впро-

чем, заметить, что в новейших теориях признается теснейшая связь между нервны­ми процессами и жидкими средами орга­низма, его гормонами (греческое слово, оз­начающее то, что возбуждает). Отныне и медики, и психологи говорят о единой ней-рогуморальной регуляции поведения.

Анаксагор

и идея организации

Афинский философ Анаксагор не при­нял ни гераклитово воззрение на мир как огненный поток, ни демокритову картину атомных вихрей. Считая природу состоя­щей из множества мельчайших частиц, он искал в ней начало, благодаря которому из беспорядочного скопления и движения этих частиц возникают целостные вещи. Из хаоса — организованный космос. Он признал таким началом "тончайшую вещь", которой дал имя "нус" (разум). От того, какова степень его представленности в различных телах, зависит их совершен­ство. "Человек, — говорил Анаксагор, — является самым разумным из животных вследствие того, что имеет руки". Выходи­ло, что не разум определяет преимущества человека, но его телесная организация оп­ределяет высшее психическое качество — разумность.

Все три принципа, утвержденные фи­лософами, о которых шла речь (Геракли­том, Демокритом, Анаксагором), создавали главный жизненный нерв будущего науч­ного способа осмысления мира, в том чис­ле и научного познания психических яв­лений. Какими бы извилистыми путями ни шло это познание в последующие века, оно имело своими регуляторами три идеи: закономерного развития, причинности и организации (системности). Открытые две с половиной тысячи лет назад объяснитель­ные принципы стали на все времена осно­вой объяснения душевных явлений.

"Софисты": поворот от природы к человеку

Новую особенность этих явлений от­крыла деятельность философов, названных софистами — "учителями мудрости". Их интересовала не природа с ее не завися­щими от человека законами, но сам че­ловек, которого первый софист Протагор

назвал "мерой всех вещей". Впоследствии кличка "софист" стала применяться к лжемудрецам, которые с помощью различ­ных уловок выдают мнимые доказатель­ства за истинные. Но в истории психо­логического познания деятельность софи­стов открыла новый объект: отношения между людьми с использованием средств, призванных доказать и внушить любое положение, независимо от его достовер­ности.

В связи с этим детальному обсужде­нию были подвергнуты приемы логичес­ких рассуждений, строение речи, харак­тер отношений между словом, мыслью и воспринимаемыми предметами. Как мож­но что-либо передать посредством языка, спрашивал софист Горгий, если его звуки ничего общего не имеют с обозначаемы­ми ими вещами? И это не софизм в смыс­ле логического ухищрения, а реальная проблема. Она, как и другие вопросы, обсуждавшиеся софистами, подготавлива­ла развитие нового направления в пони­мании души. Были оставлены поиски ее природной "материи" (огненной, атомной и др.). На передний план выступили речь и мышление как средства манипулирова­ния людьми. Их поведение ставилось в зависимость не от материальных причин, как представлялось прежним философам, вовлекшим душу в космический круго­ворот. Теперь она попадала в сеть произ­вольно творимых логико-лингвистических хитросплетений.

Из представлений о душе исчезали при­знаки ее подчиненности строгим законам и неотвратимым причинам, действующим в физической природе. Язык и мысль ли­шены подобной неотвратимости. Они полны условностей в зависимости от человеческих интересов и пристрастий. Тем самым дей­ствия души приобретали зыбкость и неоп­ределенность. Возвратить им прочность и надежность, но коренящиеся не в вечных законах мироздания, а в самом мышлении человека, стремился Сократ.

Сократ

и новое понятие о душе

Об этом философе, ставшем на все века идеалом бескорыстия, честности и независимости мысли, мы знаем со слов его учеников. Сам же он никогда ничего

не писал и считал себя не учителем муд­рости, а человеком, пробуждающим у дру­гих стремление к истине путем особой техники диалога, своеобразие которого стали впоследствии называть сократичес­ким методом. Подбирая определенные вопросы, Сократ помогал собеседнику "ро­дить" ясное и отчетливое знание. Он лю­бил говорить, что продолжает в области логики и нравственности дело своей мате­ри — повивальной бабки. Уже знакомая нам формула Гераклита "познай самого себя" означала у Сократа обращенность не к вселенскому закону (Логосу), но к внутреннему миру субъекта, его убежде­ниям и ценностям, его умению действо­вать как разумное существо согласно по­ниманию лучшего.

Сократ был мастером устного общения. С каждым встречным человеком он зате­вал беседу с целью заставить его задумать­ся о своих беспечно применяемых по­нятиях. Впоследствии его стали называть пионером психотерапии, цель которой — с помощью слова обнажить то, что скрыто за покровом сознания. В его методике таи­лись идеи, сыгравшие через много столетий ключевую роль в психологических иссле­дованиях мышления.

Во-первых, работа мысли ставилась в зависимость от задачи, создающей пре­пятствие в ее привычном течении. Имен­но с такими задачами сталкивали вопро­сы, которые Сократ обрушивал на своего собеседника, вынуждая его тем самым об­ратиться к работе собственного ума. Во-вторых, эта работа изначально носила ха­рактер диалога. Оба признака — де­терминирующая тенденция, создаваемая задачей, и диалогизм, предполагающий, что познание изначально социально, поскольку коренится в общении субъек­тов, — стали в XX веке главными ори­ентирами экспериментальной психологии мышления.

После Сократа, в центре интересов ко­торого выступила умственная деятельность индивидуального субъекта (ее продукты и ценности), понятие о душе наполнилось но­вым предметным содержанием. Его со­ставляли совершенно особые реалии, кото­рых физическая природа не знает. Мир этих реалий стал сердцевиной философии гениального ученика Сократа Платона.

Платон: душа

как созерцательница идей

Платон создал в Афинах свой научно-учебный центр, названный Академией, у входа в которую было написано: "Не зна­ющий геометрии да не войдет сюда". Гео­метрические фигуры, общие понятия, ма­тематические формулы, логические конструкции являли собой умопостигае­мые объекты, наделенные в отличие от ка­лейдоскопа чувственных впечатлений не­зыблемостью и обязательностью для любого индивидуального ума. Возведя эти объекты в особую действительность, Пла­тон увидел в них сферу вечных идеальных форм, скрытых за небосводом в образе цар­ства идей.

Все чувственно-воспринимаемое, начи­ная от непосредственно ощущаемых близ­ких предметов до воспринимаемых дале­ких звезд, — это лишь затемненные идеи, их несовершенные слабые копии. Утверж­дая принцип первичности сверхпрочных, вечных общих идей по отношению ко все­му преходящему в тленном телесном мире, Платон стал родоначальником философии идеализма.

Каким же образом осевшая в бренной плоти душа приобщается к вечным иде­ям? Всякое знание, согласно Платону, есть воспоминание. Душа вспоминает (для это­го требуются специальные усилия) то, что ей довелось созерцать до своего земного рождения.

Открытие внутренней речи как диалога

Опираясь на опыт Сократа, доказавше­го нераздельность мышления и общения (диалога), Платон сделал следующий шаг. Он под новым углом зрения оценил про­цесс мышления, не получивший выраже­ния в сократовом внешнем диалоге. В этом случае, по мнению Платона, его сме­няет диалог внутренний. "Душа, размыш­ляя, ничего иного не делает, как разгова­ривает, спрашивая сама себя, отвечая, утверждая и отрицая".

Феномен, описанный Платоном, извес­тен современной психологии как внутрен­няя речь, а процесс ее порождения из речи

внешней (социальной) получил имя "ин-териоризации" (от лат. "интериор" — внут­ренний).

У самого Платона нет этих терминов. Тем не менее перед нами феномен, проч­но вошедший в состав нынешнего науч­ного знания об умственной деятельности человека.

Личность

как конфликтующая структура

Дальнейшее развитие понятия о душе шло в направлении его дифференциации путем выделения в ней различных "частей" и функций. У Платона их разграничение приняло этический смысл. Это пояснял платоновский миф о вознице, правящем колесницей, в которую впряжены два коня: дикий, рвущийся идти собственным путем любой ценой, и породистый, благо­родный, поддающийся управлению. Возни­ца символизировал разумную часть души, кони — два типа мотивов: низшие и выс­шие побуждения. Разум, призванный согла­совать эти два мотива, испытывает, соглас­но Платону, большие трудности из-за несовместимости низменных и благородных влечений.

В сферу изучения души вводились та­кие важнейшие аспекты, как конфликт мотивов, имеющих нравственную ценность, и роль разума в его преодолении и интег­рации поведения. Через много столетий версия о взаимодействии трех компонен­тов, образующих личность как дина­мическую, раздираемую конфликтами и полную противоречий организацию, ожи­вет в психоанализе Фрейда.

Природа, культура и организм

Знание о душе — от его первых зачат­ков на античной почве до современных систем — росло в зависимости от уровня знаний о внешней природе, с одной сторо­ны, и от общения с ценностями культуры — с другой. Ни природа, ни культура сами по себе не образуют область психического. Однако ее нет без взаимодействия с ними.

Коренной поворот в познании этой об­ласти и работе по построению предмета психологии принадлежал Аристотелю. Философы до Сократа, размышляя о психических явлениях, ориентировались

на природу. Они искали в качестве экви­валента этих явлений одну из ее стихий, образующих единый мир, которым пра­вят естественные законы. Лишь сопоста­вив эти воззрения с древней верой в души как особые двойники тела, можно ощутить их взрывную силу.

Грянула великая интеллектуальная революция, от которой следует вести счет новому воззрению на психику. После со­фистов и Сократа в объяснениях души наметился поворот к пониманию ее дея­тельности как феномена культуры. Ибо входящие в состав души абстрактные по­нятия и нравственные идеалы невыводи­мы из вещества природы. Они — порож­дения духовной культуры.

Для обеих ориентации — и на приро­ду, и на культуру — душа выступала как внешняя по отношению к организму реа­лия, либо вещественная (огонь, воздух и др.), либо бесплотная (средоточие понятий, об­щезначимых норм и др.). Шла ли речь об атомах (Демокрит) или об идеальных фор­мах (Платон) — предполагалось, что и одно, и другое заносится в организм извне.

Аристотель:

душа как форма тела

Аристотель преодолел этот способ мыш­ления, открыв новую эпоху в понимании души как предмета психологического зна­ния. Не физические тела и не бестелесные идеи стали для него источником этого знания, но организм, где телесное и духов­ное образуют нераздельную целостность. Тем самым было покончено и с наивным анимистическим дуализмом, и с изощрен­ным дуализмом Платона. Душа, по Арис­тотелю, это не самостоятельная сущность, а форма, способ организации живого тела.

Аристотель был сыном медика при македонском царе и сам готовился к медицинской профессии. Семнадцати­летним юношей он появился в Афинах у шестидесятилетнего Платона и ряд лет за­нимался в его Академии, с которой в даль­нейшем порвал. Известная картина Ра­фаэля "Афинская школа" изображает Платона указывающим рукой на небо, Аристотеля — на землю. В этих образах запечатлено различие в ориентациях двух великих мыслителей. По Аристотелю, идейное богатство мира скрыто в чув-

ственно-воспринимаемых земных вещах и раскрывается в их опирающемся на опыт исследовании.

Аристотель создал свою школу на ок­раине Афин, названную Ликеем (по этому названию в дальнейшем словом "лицей" стали называть привилегированные учеб­ные заведения). Это была крытая галерея, где Аристотель, обычно прогуливаясь, вел занятия. "Правильно думают те, — гово­рил Аристотель своим ученикам, — кому представляется, что душа не может суще­ствовать без тела и не является телом".

Кто же имелся в виду под теми, кто "правильно думает"?

Очевидно, что не натурфилософы, для которых душа — это тончайшее тело. Но и не Платон, считавший душу паломницей, странствующей по телам и другим мирам. Решительный итог размышлений Аристо­теля: "Душу от тела отделить нельзя", — делал бессмысленными все вопросы, стояв­шие в центре учения Платона о прошлом и будущем души.

Выходит, что, упоминая тех, кто "пра­вильно думает", Аристотель имел в виду собственное понимание, согласно которо­му переживает, мыслит, учится не душа, а целостный организм. "Сказать, что душа гневается, — писал он, — равносильно тому, как если бы кто сказал, что душа занима­ется тканьем или постройкой дома".

Биологический опыт

и изменение объяснительных

принципов психологии

Аристотель был и философ, и исследо­ватель природы. Одно время он обучал на­укам юного Александра Македонского, который впоследствии приказал отправ­лять своему старому учителю образцы ра­стений и животных из завоеванных им стран. Накапливалось огромное количество фактов — сравнительно-анатомических, зоологических, эмбриологических и дру­гих, богатство которых стало опытной ос­новой наблюдений и анализа поведения живых существ.

Психологическое учение Аристотеля строилось на обобщении биологических фактов. Вместе с тем это обобщение приве­ло к преобразованию главных объяснитель­ных принципов психологии: организации (системности), развития и причинности.

Организация живого (системно-функциональный подход)

Уже сам термин "организм" требует рассматривать его под углом зрения орга­низации, то есть упорядоченности целого, которое подчиняет себе свои части для решения какой-либо задачи. Устройство этого целого и его работа (функция) не­раздельны. "Если бы глаз был живым су­ществом, его душой было бы зрение", — говорил Аристотель.

Душа организма — это его функция, деятельность. Трактуя организм как сис­тему, Аристотель выделял в ней различ­ные уровни способностей к деятельности.

Понятие о способности, введенное Ари­стотелем, было важным новшеством, на­всегда вошедшим в основной фонд психологических знаний. Оно разделяло возможности организма (заложенные в нем психологические ресурсы) и их реализа­цию на деле. При этом намечалась схема иерархии способностей как функций души: а) вегетативная (имеется и у расте­ний); б) чувственно-двигательная (у жи­вотных и человека); в) разумная (прису­щая только человеку). Функции души становились уровнями ее развития.

Закономерность развития

Тем самым в психологию вводилась в качестве важнейшего объяснительного принципа идея развития. Функции души располагались в виде "лестницы форм", где из низшей и на ее основе возникает функ­ция более высокого уровня. (Вслед за веге­тативной — растительной — формирует­ся способность ощущать, из которой развивается способность мыслить.)

При этом в отдельном человеке повто­ряются при его превращении из младенца в зрелое существо те ступени, которые про­шел за свою историю весь органический мир. (Впоследствии это было названо био­генетическим законом.)

Различие между чувственным воспри­ятием и мышлением было одной из пер­вых психологических истин, открытых древними. Аристотель, следуя принципу развития, стремился найти звенья, веду­щие от одной ступени к другой. В этих поисках он открыл особую область пси-

хических образов, которые возникают без прямого воздействия вещей на органы чувств. Сейчас их принято называть пред­ставлениями памяти и воображения (Аристотель говорил о фантазии). Эти образы подчинены открытому опять-таки Аристотелем механизму ассоциации — связи представлений.

Объясняя развитие характера, он ут­верждал, что человек становится тем, что он есть, совершая те или иные поступки.

Учение о формировании характера в реальных поступках, которые у людей как существ "политических" всегда предпола­гают нравственное отношение к другим, ставило психическое развитие человека в причинную, закономерную зависимость от его деятельности.

Понятие о конечной причине

Изучение органического мира побудило Аристотеля придать новый импульс главно­му нерву аппарата научного объяснения — принципу причинности (детерминизма). Вспомним, что Демокрит хотя бы одно при­чинное объяснение считал стоящим всего персидского царства. Но для него образцом служило столкновение, соударение матери­альных частиц — атомов. Аристотель же, наряду с этим типом причинности, выделя­ет другие. Среди них — целевую причину или "то, ради чего совершается действие", ибо "природа ничего не делает напрасно".

Конечный результат процесса (цель) заранее воздействует на его ход. Психи­ческая жизнь в данный момент зависит не только от прошлого, но и потребного будущего. Это было новым словом в по­нимании ее причин (детерминации). Итак, Аристотель преобразовал ключевые объяс­нительные принципы психологии: систем­ности, развития, детерминизма.

Аристотелем было открыто и изучено множество конкретных психических явле­ний. Но так называемых "чистых фактов" в науке нет. Любой ее факт по-разному видится в зависимости от теоретического угла зрения, от тех категорий и объяснительных схем, которыми вооружен исследовательский ум. Обогатив эти принципы, Аристотель предста­вил совершенно иную сравнительно с его предшественниками (подготовившими его синтез) картину устройства, функций и раз­вития души.

Психологическая мысль эпохи эллинизма

После походов македонского царя Александра (IV век до н.э.) возникает крупнейшая мировая монархия древ­ности. Вскоре она распалась, и ее распад открыл новый период в истории древне­го мира — эллинистический. Его отли­чал синтез элементов культур Греции и стран Востока.

Положение личности в обществе ко­ренным образом изменилось. Свободный грек утрачивал связь со своим родным городом, его стабильной социальной сре­дой и оказывался перед лицом непредс­казуемых перемен. Со все большей ост­ротой он ощущал зыбкость своего существования в изменившемся, ставшим чужим мире. Эти сдвиги в реальном положении и в самовосприятии личности наложили отпечаток на представления о ее душевной жизни. В них она осмысли­валась под новым углом зрения.

Вера в могущество разума, в великие интеллектуальные достижения прежней эпохи ставится под сомнение. Возникает философия скептицизма, рекомендующая вообще воздерживаться от суждений, ка­сающихся окружающего мира, по причи­не их недоказуемости, относительности, зависимости от обычаев и т.п. (Пиррон, конец IV века до н.э.). Такая интеллек­туальная установка исповедовалась, исхо­дя из этической мотивации. Полагалось, что отказ от поисков истины позволит об­рести душевный покой, достичь состояния атараксии (от греческого слова, означав­шего отсутствие волнений).

В других концепциях этого периода также идеализировался образ жизни муд­реца, отрешенного от игры внешних сти­хий и благодаря этому способного сохра­нить свою индивидуальность в непрочном мире, противостоять потрясениям, посто­янно угрожающим существованию. Этот мотив направлял интеллектуальные по­иски двух других доминировавших в эл­линистический период философских школ — стоиков и эпикурейцев. Связан­ные корнями со школами классической Греции, они переосмыслили ее идейное наследство соответственно духу новой эпохи.

Стоики: пневма и избавление от страстей

Эта школа возникла в IV веке до н.э. и получила свое название по имени того ме­ста в Афинах ("стоя" — портик храма), где ее основатель Зенон (не смешивать с софис­том Зеноном) проповедовал свое учение. Представляя космос как единое целое, со­стоящее из бесконечных модификаций огненного воздуха — пневмы, стоики рас­сматривали человеческую душу как одну из таких модификаций.

Понятие о пневме (в исходном значе­нии — вдыхаемый воздух) у первых на­турфилософов мыслилось как единое при­родное, материальное начало, которое пронизывает как внешний физический космос, так и живой организм (служа но­сителем жизни) и пребывающую там псюхе (т.е. область ощущений, чувств, мыс­лей).

У Анаксимена, как у Гераклита и других натурфилософов, воззрение на психею как частицу воздуха или огня означало ее порож-даемость внешним, материальным космосом. У стоиков же слияние псюхе и природы приобрело иной смысл. Сама природа спири­ту ал изировалась, наделялась признаками, свойственными разуму, но не индивидуаль­ному, а сверхиндивидуальному.

Согласно этому учению, мировая пнев­ма идентична мировой душе, "божествен­ному огню", который является Логосом или, как считали позднейшие стоики, — судьбой. Счастье человека усматривалось в том, чтобы жить согласно Логосу.

Как и их предшественники в классичес­кой Греции, стоики верили в примат разу­ма, в то, что человек не достигает счастья из-за незнания, в чем оно состоит. Но если прежде рисовался образ гармоничной лич­ности, в полноценной жизни которой сли­ваются разумное и чувственное (эмоцио­нальное), то у мыслителей эллинистической эпохи, когда на людей обрушивались не­взгоды, порождавшие страх, неудовлетво­ренность, тревогу, отношение к аффектам изменяется.

Стоики объявили вредными любые аффекты. В них усматривалась "порча разума", поскольку они возникают при неправильной деятельности ума. Удоволь­ствие и страдание — это ложные сужде-

ния о настоящем. Желание и страх — столь же ложные суждения о будущем.

От аффектов следует лечить как от болезней. Их нужно "с корнем вырывать из души". Только разум, свободный от любых эмоциональных потрясений (поло­жительных или отрицательных), способен правильно руководить поведением. Имен­но это позволяет человеку выполнять свое предназначение, свой долг.

Эта этико-психологическая доктрина обычно сопрягалась с установкой, которую, говоря современным языком, можно было бы назвать психотерапевтической. Люди испытывали потребность в том, чтобы ус­тоять перед превратностями жизни с ее драматическими поворотами, лишающими душевного равновесия. Изучение мышле­ния и его отношения к эмоциям носило не абстрактно-теоретический характер. Оно соотносилось с тем, чем люди живы, с обу­чением искусству жить. Все чаще к философам обращались для обсуждения и решения личных, нравственных проблем. Из искателей истин они становились це­лителями душ, прообразом будущих священников, духовников.

Эпикурейцы: атомизм и безмятежность духа

На других космологических началах, но с той же этической ориентацией на по­иски счастья и искусства жить сложи­лась школа Эпикура (конец IV века до н.э.). В своих представлениях о природе она опиралась на атомизм Демокрита, внося в него, однако, важную корректи­ву. (За диссертацию о различии между натурфилософией Демокрита и Эпикура Карл Маркс получил диплом доктора философии.) Отойдя от демокритова уче­ния о неотвратимости движения атомов по законам, исключающим случайность, Эпикур предполагал, что эти частицы могут отклоняться от своих закономер­ных траекторий. Этот вывод имел этико-психологическую подоплеку.

В отличие от версии о "жесткой" при­чинности, царящей во всем, что соверша­ется в мире (и, стало быть, в душе как разновидности атомов), допускались самопроизвольность, спонтанность измене­ний, их случайный характер. С одной сто­роны, этот взгляд запечатлел ощущение

непредсказуемости того, что может про­изойти с человеком в потоке событий, де­лающих существование непрочным. С другой стороны, [отсюда] вытекало, что в самой природе вещей заложена возмож­ность самопроизвольных отклонений и тем самым непредопределенности поступ­ков (стало быть, и свободы выбора).

Это отражало отмеченную выше инди­видуализацию личности как величины, спо­собной действовать на свой страх и риск. Впрочем, слово "страх" здесь можно упот­ребить только метафорически.

Весь смысл эпикурейского учения за­ключался в том, чтобы, проникнувшись им, люди спаслись от страха.

Учение об атомах служило именно этой цели. Живое тело, как и душа, состоит из движущихся в пустоте атомов. Со смертью они рассеиваются по общим законам все того же вечного космоса. "Смерть не име­ет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, когда же смерть на­ступает, то нас уже нет".

Представленная в учении Эпикура кар­тина природы и места человека в ней слу­жила тому, чтобы достичь безмятежности духа, свободы от страхов и, прежде всего, перед смертью и богами (которые, обитая между мирами, не вмешиваются в дела людей, ибо это нарушило бы их безмятеж­ное существование).

Как и многие стоики, эпикурейцы (соответственно изменению реалий жизни отдельной личности в эллинистическую эпоху) размышляли о путях ее независи­мости от всего внешнего. Лучший путь они усматривали в самоустранении от всех об­щественных дел. Именно такое поведение позволит избегнуть огорчений, тревог, отри­цательных эмоций и тем самым испытать наслаждение, ибо оно не что иное, как от­сутствие страдания.

Последователем Эпикура в древнем Риме был Лукреций (I век до н.э.). Он кри­тиковал стоиков за учение о разлитом в природе в форме пневмы разуме. В действи­тельности, согласно Лукрецию, существуют только атомы, проносящиеся по механичес­ким законам, под действием которых возни­кает и сам разум.

Первичным в познании являются ощу­щения, преобразуемые (наподобие того "как паук ткет паутину") в другие образы, веду­щие к разуму.

Как и мыслители предшествующего эллинистического периода, Лукреций свое учение (изложенное в поэтической форме) считал наставлением по искусству жить в водовороте бедствий, с тем, чтобы люди на­всегда избавились от страхов перед загроб­ным наказанием и потусторонними сила­ми, ибо в мире нет ничего, кроме атомов и пустоты.

Александрийская наука

В эллинистический период возникли новые центры культуры, где различные те­чения восточной мысли взаимодействовали с западной. Среди этих центров выделялись созданные в Египте (в III веке до н.э.) при царской династии Птолемеев (основанной одним из полководцев Александра Маке­донского) библиотека и музей в Александ­рии. Музей представлял собой, по существу, исследовательский институт с лаборатори­ями, комнатами для занятий со студента­ми. В нем был проведен ряд важных иссле­дований в различных областях знания, в том числе в анатомии и физиологии (на­пример, врачами Герофилом и Эразистра-том, труды которых не сохранились).

К важнейшим открытиям этих врачей, усовершенствовавших технику изучения организма, в том числе головного мозга, от­носится установление различий между чув­ствительными и двигательными нервами.

Открытие было забыто, но через две с лишним тысячи лет вновь установлено и легло в основу важнейшего для физиологии и психологии учения о рефлексе.

Среди других великих исследователей душевной жизни в ее связях с телесной выс­тупил древнеримский врач Гален (II век н.э.). В труде "О частях человеческого тела" он, опираясь на множество наблюде­ний и экспериментов и обобщив познания медиков Востока и Запада (в том числе александрийских), описал зависимость жизнедеятельности целостного организма от нервной системы.

В те времена запрещалось анатомиро­вание человеческих тел. Опыты ставились на животных. Но Гален, работая хирур­гом у гладиаторов (которых, как известно, заставляли сражаться в цирке с дикими зверями), смог расширить представления и о человеке, в том числе о его головном мозге, где, как он полагал, производится и

хранится высший сорт пневмы как носи­тельницы разума.

Широкой известностью в течение мно­гих столетий пользовалось развитое Гале-ном (вслед за Гиппократом) учение о тем­пераментах как пропорции в смеси нескольких основных "соков". Темпера­мент с преобладанием "теплого" он описы­вает как мужественный и энергичный, с преобладанием "холодного" — как медли­тельный и т.д. Большое внимание он уде­лял аффектам. Еще Аристотель писал, что возможно объяснять гнев либо меж­личностными отношениями (например, как стремление отомстить за обиду), либо "ки­пением крови" в организме.

Гален утверждал, что первичным при аффектах являются изменения в организ­ме ("повышение сердечной теплоты"). Стремление же отомстить — вторично. Через много веков между психологами вновь возникнут дискуссии вокруг вопро­са о том, что первично: субъективное пере­живание либо телесное потрясение.

Бедствия, которые переживали в жес­токих войнах с Римом и под его владыче­ством народы Востока, способствовали раз­витию идеалистических учений о душе. Именно они подготовили воззрения, ко­торые ассимилировала христианская ре­лигия.

Филон:

пневма как дыхание

Огромную популярность приобрело учение философа-мистика из Александрии Филона (I век н.э.), учившего, что тело — это прах, который получает жизнь от дыха­ния божества. Это дыхание и есть пневма. Представление о пневме, которое занимало важное место в античных учениях о душе, носило, как отмечалось, сугубо гипоте­тический характер, что создавало почву для иррациональных, недоступных эмпиричес­кому контролю картин зависимости проис­ходящего с человеком от сверхчувственных, небесных сил — посредников между зем­ным миром и Богом.

После Филона пневме приписывают функцию общения бренной части души с бестелесными сущностями, связующими ее со Всевышним. Возникает особый раздел религиозной догматики, описывающей эти "пневматические" сущности. Он был на­зван пневматол огней.

Плотин:

понятие о рефлексии

Принцип абсолютной нематериальнос­ти души утвердил Плотин (III век н.э.) — древнегреческий философ, основатель в Риме школы неоплатонизма. Во всем телесном усматривалась эманация (ис­течение) божественного, духовного перво­начала.

Если отвлечься от религиозной мета­физики, проникнутой мистикой, то приме­нительно к прогрессу психологической мысли в представлениях Плотина о душе содержался новый важный момент.

У Плотина психология впервые в ее истории становится наукой о сознании, понятом как "самосознание". Поворот интересов к внутренней психической жиз­ни человека сложился в античной культу­ре задолго до Плотина. Однако лишь кри­зис рабовладельческого общества придал этому повороту смысл отрешенности от реального мира и замкнул сознание на его собственных феноменах.

Еще не было предпосылок (при всей тенденции к индивидуализации, которая, как отмечалось, нарастала в эллинисти­ческий период) для осознания субъектом самого себя в качестве конечного само­стоятельного центра психических актов. Эти акты считались производными от пневмы (как тончайшего огнеподобного воздуха) у стоиков, атомных потоков — у эпикурейцев.

Плотин, вслед за Платоном, учил, что индивидуальная душа происходит от ми­ровой души, к которой она и устремлена. Другой вектор активности индивидуаль­ной души направлен к чувственному миру. (Здесь Плотин также следовал за Плато­ном). Но у нее Плотин выделил еще одно направление, а именно — обращенность на себя, на собственные, незримые действия и содержания. Она как бы следит за своей работой, является ее "зеркалом".

Через много столетий эта способность субъекта не только ощущать, чувствовать, помнить или мыслить, но обладать также внутренним представлением об этих фун­кциях, получила название рефлексии. Эта способность не является фикцией. Она служит неотъемлемым "механизмом" де­ятельности сознания человека, соединяю-

щим его ориентацию во внешнем мире с ориентацией в мире внутреннем, в "самом себе".

Плотин отграничил этот "механизм" от других психических процессов, на объяс­нении которых в течение веков была со­средоточена мысль многих поколений ис­следователей психики. Сколь широк бы ни был спектр этих объяснений, он, в ко­нечном счете, сводился к поискам зависи­мости душевных явлений от физических причин, процессов в организме, общения с другими людьми.

Рефлексия, открытая Плотином, не мог­ла быть объяснена ни одним из этих факторов. Она выглядела самодостаточной, невыводимой сущностью. Таковой она и оставалась на протяжении веков, став ис­ходным понятием интроспективной пси­хологии сознания.

В новое время, когда сложились реаль­ные социальные основы для самоутверж­дения субъекта в качестве независимой свободной личности, претендующей на уни­кальность своего психического бытия, реф­лексия выступила в теоретических пред­ставлениях о ней как основание и главный источник знаний об этом бытии.

Таковой она трактовалась и в первых программах создания психологии в качест­ве науки, имеющей свой собственный пред­мет, отличающий ее от других наук. Дей­ствительно, ни одна наука не занята изучением способности к рефлексии. Од­нако, выделяя рефлексию как одно из на­правлений деятельности души, Плотин в ту отдаленную эпоху не мог, конечно, и по­мыслить индивидуальную душу самодос­таточным источником своих внутренних образов и действий. Она для него — эма­нация сверхпрекрасной сферы высшего первоначала всего сущего.

Августин:

понятие о внутреннем опыте

Учение Плотина оказало влияние на Августина (IV—V века н.э.), творчество которого ознаменовало переход от антич­ной традиции к средневековому христи­анскому мировоззрению.

Августин придал трактовке души (счи­тая ее орудием, которое правит телом) осо­бый характер, утверждая, что ее основу образует воля (а не разум). Тем самым он

стал инициатором учения, названного во­люнтаризмом (от лат. "волюнтас" — воля).

Воля индивида, завися от божествен­ной, действует в двух направлениях: уп­равляет действиями души и поворачивает ее к себе самой. Все изменения, проис­ходящие с телом, становятся психичес­кими благодаря волевой активности субъекта. Так, из отпечатков, которые сохраняют органы чувств, воля творит вос­поминания.

Все знание заложено в душе, которая живет и движется в Боге. Оно не приобре­тается, а извлекается из души опять-таки благодаря направленности воли.

Основанием истинности этого знания служит внутренний опыт: душа повора­чивается к себе, чтобы постичь с предель­ной достоверностью собственную деятель­ность и ее незримые продукты.

Идея о внутреннем опыте, отличном от внешнего, но обладающем высшей истин­ностью, имела у Августина теологический смысл, поскольку проповедовалось, что эта истинность даруется Богом.

В дальнейшем трактовка внутреннего опыта, будучи освобождена от религиозной окраски, слилась с представлением об ин­троспекции как особом методе исследова­ния сознания, которым владеет психоло­гия в отличие от других наук. <...>

Крушение

античной цивилизации

Древнегреческая цивилизация в силу нараставшей социально-экономической деградации общества, которое ее породило, разрушилась. В тот период была утрачена большая часть достигнутых знаний. Вна­чале исчезла потребность читать книги. Вскоре никто не мог их уже и понять. Они сжигались для нагревания воды в общест­венных банях или же исчезали сотнями других неизвестных путей.

Жестокие удары по распадавшейся ан­тичной культуре наносила христианская церковь, которая разрушала ее памятни­ки и создавала атмосферу воинственной нетерпимости ко всему "языческому". В IV веке был уничтожен научный центр в Александрии. В начале VI века императо­ром Юстинианом закрывается просущест­вовавшая около тысячи лет Афинская

школа — последний очажок античной фи­лософии. Победившее христианство, став­шее в Европе господствующей идеологией феодального общества, культивировало не­нависть ко всякому знанию, основанному на опыте и разуме, внушало веру в непог­решимость церковных догматов и грехов­ность самостоятельного, отличного от предписанного священными книгами по­нимания устройства и предназначения че­ловеческой души.

Естественнонаучное исследование при­роды приостановилось. Его сменили рели­гиозные спекуляции. <...>

Психологические идеи средневековой Европы

В период средневековья в умственной жизни Европы воцарилась схоластика (от греч. "схоластикос" — школьный, ученый). Этот особый тип философствования ("школьная философия") с XI до XVI вв. сводился к рациональному (использующе­му логические приемы) обоснованию хри­стианского вероучения.

Томизм:

"Аристотель с тонзурой"

В схоластике имелись различные тече­ния. Но общей для них служила установ­ка на комментирование текстов. Позитив­ное изучение предмета и обсуждение реальных проблем подменялось вербаль­ными ухищрениями.

В страхе перед появившимся на ин­теллектуальном горизонте Европы Арис­тотелем католическая церковь вначале его запретила, но затем, изменив тактику, принялась "осваивать", адаптировать со­ответственно своим нуждам. С этой за­дачей наиболее тонко справился Фома Ак-винский (1225—1274), учение которого, согласно папской энциклике 1879 г., ка­нонизировано как истинно католическая философия (и психология), получившая название томизма (несколько модернизи­рованного в наши дни под именем неото­мизма).

Томизм складывался в противовес сти­хийно-материалистическим трактовкам Аристотеля, в недрах которых зарождалась опасная для церкви концепция двойствен­ной истины.

Зерна этой концепции были брошены опиравшимся на Аристотеля Ибн Рошдом, последователи которого в европейских университетах (аверроисты) полагали, что несовместимость с официальной догмой представлений о вечности (а не сотворе­нии) мира, об уничтожаемости (а не бес­смертии) индивидуальной души ведет к выводу о том, что каждая из истин имеет свою область. Истинное для одной облас­ти может быть ложным для другой и на­оборот.

Фома же, отстаивая одну истину — религиозную, "нисходящую свыше", считал, что разум должен служить ей так же ис­тово, как и религиозное чувство. Фоме и его сторонникам удалось расправиться с аверроистами в парижском университе­те. Но в Англии, в Оксфордском уни­верситете, концепция "двойственной исти­ны" в дальнейшем восторжествовала, став идеологической предпосылкой успехов философии и естественных наук.

Иерархический шаблон Фома распрос­транил и на описание душевной жизни, различные формы которой размещались в виде своеобразной лестницы в ступенча­том ряду — от низшего к высшему. Каж­дое явление имеет свое место. Положены грани между всем существующим и одно­значно определено, чему где быть. В ступен­чатом ряду расположены души (раститель­ная, животная, человеческая). Внутри самой души иерархически располагаются способности и их продукты (ощущение, представление, понятие).

Понятие об интроспекции, зародивше­еся у Плотина, превратилось в важнейший источник религиозного самоуглубления у Августина, вновь выступило как опора мо­дернизированной и теологической психо­логии у Фомы. Работа души рисуется Фомой в виде следующей схемы: сперва она совершает акт познания — ей являет­ся образ объекта (ощущение или понятие), затем она осознает, что ею произведен сам этот акт, и, наконец, проделав обе опера­ции, она "возвращается" к себе, познавая уже не образ и не акт, а самое себя как уникальную сущность.

Перед нами, таким образом, — замкну­тое сознание, из которого нет выхода ни к организму, ни к внешнему миру. Томизм превратил великого древнегреческого философа в столп богословия, в "Аристоте-

ля с тонзурой". (Тонзура — это выбритое место на макушке — знак принадлежности к католическому духовенству).

Номинализм

В Англии, где социальные устои феода­лизма подрывались наиболее энергично, против томистской концепции души выс­тупил номинализм (от лат. "номен" — имя). Он возник в связи со спором о при­роде общих понятий (так называемых уни­версалий). Спор шел о том, существуют ли эти общие понятия самостоятельно вне нашего мышления (подобно другим вещам) или бестелесны, ибо эти понятия только имена и реально познаются лишь инди­видуальные вещи.

Самым энергичным образом пропове­довал номинализм профессор Оксфордско­го университета В. Оккам (XIV век). От­вергая томизм и отстаивая учение о "двойственной истине" (из которого явство­вало, что религиозные догматы не могут быть основаны на разуме), он призывал опираться на чувственный опыт, для ори­ентации в котором существуют только термины, имена, знаки.

Номинализм способствовал развитию естественнонаучных взглядов на познава­тельные возможности человека. К знакам как главным регуляторам душевной активности неоднократно обращались мно­гие мыслители последующих веков, в том числе в XX веке.

"Бритва Оккама"

Обращались они и к так называемой "бритве Оккама", к его правилу, согласно которому "не следует умножать сущнос­ти без надобности", иначе говоря, прибе­гать к объяснению каких-либо явлений многими силами или факторами, когда можно обойтись их меньшим числом. "Бесполезно делать посредством многого то, что можно сделать посредством мень­шего". К этой "бритве" впоследствии об­ратились психологи, чтобы утвердить сво­его рода "закон экономии". (Изучая, например, поведение животных, не наде­лять их умом человека, если оно может быть объяснено более простым способом.)

Итак, в период феодализма под пласта­ми чисто рассудочных построений, чуж-

дых реальным особенностям психической деятельности, назначение которой теокра­тия учила видеть в том, чтобы готовиться к неземной, истинной жизни, бил ключ новых идей, обращавших мысль к опытно­му познанию души и ее проявлений.

В противовес принятым схоластикой приемам выведения отдельных психичес­ких явлений из сущности души и ее сил, для действия которых нет других основа­ний, кроме воли божьей, складывалась дру­гая методология, сердцевиной которой яв­лялся опытный и детерминистический подход. Социально-экономический про­гресс обусловил укрепление, а затем и окон­чательное торжество этого подхода в сле­дующий исторический период.

Период Возрождения

Переходный период от феодальной культуры к буржуазной получил имя эпо­хи Возрождения. Идеологи этого периода считали его главной особенностью возрож­дение античных ценностей. К античности обращались и люди прежних эпох, решая каждый раз собственные проблемы.

Без античных сокровищ не было бы ни арабоязычной, ни латиноязычной культур. (В Западной Европе, как известно, языком образованных людей была латынь.)

Мыслители Возрождения полагали, что они очищают античную картину мира от "средневековых варваров". Восстановление античных памятников культуры в их под­линном виде действительно стало компо­нентом нового идейного климата, однако воспринималось в них, прежде всего, созвуч­ное новому образу жизни и обусловленной им интеллектуальной ориентации. <...>

Одним из титанов Возрождения был Леонардо да Винчи (1452—1519). Он пред­ставлял новую науку, которая существо­вала не в университетах, где по-прежнему изощрялись в комментариях к текстам древних, а в мастерских художников и строителей, инженеров и изобретателей. Их опыт радикально изменял культуру и строй мышления. В своей производствен­ной практике они были преобразователями мира. Высшая ценность придавалась не божественному разуму, а, говоря языком Леонардо, "божественной науке живописи". При этом под живописью понималось не только искусство изображения мира в ху-

дожественных образах. "Живопись, — пи­сал Леонардо, — распространяется на фи­лософию природы".

Изменения в реальном бытии личнос­ти коренным образом изменяли ее само­сознание. Субъект осознает себя как центр направленных вовне (в противовес авгус-тино-томистской интроспекции) духовных сил, которые воплощаются в реальные, чувственные (в отличие от христианской чистой духовности) ценности. Субъект, подражая природе, преобразует ее своим творчеством, практическими деяниями.

Френсис Бэкон: эксперимент и индукция

Наиболее резко и решительно шли атаки на изжившее себя, хотя и прочно поддерживаемое церковью, негативное от­ношение к опыту в Англии. Здесь глаша­таем эмпиризма выступил Френсис Бэкон

(XVI век), сделавший главный упор на со­здание эффективного метода науки с тем, чтобы она на деле способствовала обре­тению человеком власти над природой. В своем труде "Новый Органон" (само на­звание которого означало вызов "царю философов" Аристотелю, чья книга "Ор­ганон" содержала канонизированную схоластикой логическую теорию дедук­тивного вывода как перехода от общего к частному) Бэкон отдал пальму пер­венства индукции (от лат. "индукция" — наведение), то есть такому толкованию множества эмпирических данных, которое позволяет их обобщать с тем, чтобы пред­сказывать грядущие события и тем са­мым овладевать их ходом.

Идея методологии, исходившей из по­знания причин вещей с помощью опыта и индукции, воздействовала на создание ан­тисхоластической атмосферы, в которой развивалась новая научная мысль, в том числе психологическая.

С. Л. Рубин ш теин

[РАЗВИТИЕ

ПСИХОЛОГИИ

В НОВОЕ ВРЕМЯ]1

Психология и очень старая, и совсем еще молодая наука. Она имеет за собой тысячелетнее прошлое, и тем не менее она вся еще в будущем. Ее существование как самостоятельной научной дисциплины исчисляется лишь десятилетиями; но ее основная проблематика занимает философ­скую мысль с тех пор, как существует фи­лософия. Годам экспериментального ис­следования предшествовали столетия философских размышлений, с одной сто­роны, и тысячелетия практического позна­ния психологии людей — с другой. <...> Новая эпоха как в философской, так и психологической мысли начинается с раз­витием в XVII в. материалистического ес­тествознания .

Если для каждого этапа историческо­го развития можно вскрыть преемствен­ные связи, соединяющие его как с про­шлым, так и с будущим, то некоторые периоды, сохраняя эти преемственные свя­зи, все же выступают как поворотные пункты, с которых начинается новая эпо­ха; эти периоды связаны с будущим тес­нее, чем с прошлым. Таким периодом для философской и психологической мысли было время великих рационалистов (Р.Де­карт, Б.Спиноза) и великих эмпириков (Ф.Бэкон, Т.Гоббс), которые порывают с традициями богословской "науки" и зак­ладывают методологические основы совре­менного научного знания.

Особое место в истории психологии принадлежит среди них Р.Декартпу, идеи которого оказали особенно большое влия­ние на ее дальнейшие судьбы. От Декарта ведут свое начало важнейшие тенденции, раскрывающиеся в дальнейшем развитии психологии. Декарт вводит одновременно два понятия: понятие рефлекса — с одной стороны, современное интроспективное по­нятие сознания — с другой. Каждое из этих понятий отражает одну из вступающих за­тем в антагонизм тенденций, которые со­четаются в системе Декарта.

Один из основоположников механисти­ческого естествознания, объясняющий всю природу движением протяженных тел под воздействием внешнего механистического толчка, Декарт стремится распространить этот же механический идеал на объяснение жизни организма. В этих целях он вводит в науку понятие рефлекса, которому суж­дено было сыграть такую большую роль в современной физиологии нервной деятель­ности. Исходя из этих же тенденций, под­ходит Декарт к изучению аффектов — яв­лений, которые он считает непосредственно связанными с телесными воздействиями. Так же как затем Б.Спиноза, который с не­сколько иных философских позиций тоже подошел к этой излюбленной философско-психологической проблеме XVII в., посвя­тив ей значительную часть своей "Этики", Декарт стремится подойти к изучению страстей, отбрасывая религиозно-мораль­ные представления и предрассудки,— так, как подходят к изучению материальных природных явлений или геометрических тел. Этим Декарт закладывает основы ме­ханистического натуралистического на­правления в психологии.

Но вместе с тем Декарт резко противо­поставляет в заостренном дуализме душу и тело. Он признает существование двух различных субстанций: материя — суб­станция протяженная (и не мыслящая) и душа — субстанция мыслящая (и не про­тяженная). Они определяются разнородны­ми атрибутами и противостоят друг другу как независимые субстанции. Этот разрыв души и тела, психического и физического, становится в дальнейшем камнем прет­кновения и сложнейшей проблемой фило­софской мысли. Центральное место зай-

1 Рубинштейн СЛ. Основы общей психологии: В 2 т. М.: Педагогика, 1989. Т.1. С.62—73.

мет эта психофизическая проблема у Б.Спи­нозы, который попытается снова объеди­нить мышление и протяжение как два ат­рибута единой субстанции, признав соответствие "порядка и связи идей"— "по­рядку и связи вещей", а душу идеей тела.

Заостренный у Р.Декарта дуализм — раздвоение и отрыв духовного и материаль­ного, психического и физического, который Спиноза пытается преодолеть, приводит к борьбе мировоззрений, разгорающейся пос­ле Декарта, к созданию ярко выраженных систем механистического материализма или натурализма, с одной стороны, субъек­тивизма, идеализма или спиритуализма — с другой. Материалисты (начиная с Т.Гоб-бса) попытаются свести психическое к фи­зическому, духовное к материальному; иде­алисты (особенно ярко и заостренно у Дж.Беркли) материальное — к духовному, физическое — к психическому.

Но еще существеннее для психологии, чем заложенное в системе Декарта дуали­стическое противопоставление души и тела, психического и физического, та новая трак­товка, которую получает у Декарта самое понимание душевных явлений. У Декарта впервые оформляется то понятие сознания, которое становится центральным поняти­ем психологии последующих столетий. Оно коренным образом отличается от понятия "душа" (псюхе) у Аристотеля. Из общего принципа жизни, каким оно было у Арис­тотеля, душа, дух превращается в специаль­ный принцип сознания. В душе совершает­ся раздвоение жизни, переживания и познания, мысли, сознания. Декарт не упот­ребляет термина "сознание"; он говорит о мышлении, но определяет его как "все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем его непосредственно сами собой"1. Другими словами, Декарт вводит принцип интроспекции, самоотражения сознания в себе самом. Он закладывает, та­ким образом, основы интроспективного по­нятия сознания, как замкнутого в себе внут­реннего мира, которое отражает не внешнее бытие, а самого себя.

Выделив понятие сознания из более ши­рокого понятия психического и совершив этим дело первостепенного значения для истории философской и психологической мысли, Декарт с самого начала придал это-

му понятию содержание, которое сделало его узловым пунктом философского кри­зиса психологии в XX в. Механистическая натуралистическая трактовка человечес­кого поведения и элементарных психофи­зических процессов сочетается у Декарта с идеалистической, спиритуалистической трактовкой высших проявлений духовной жизни. В дальнейшем эти две линии, ко­торые у Декарта исходят из общего источ­ника, естественно и неизбежно начинают все больше расходиться.

Идеалистические тенденции Декарта получают дальнейшее свое развитие у Н.Малъбранша и особенно у Г.Лейбница. Представление о замкнутом в себе внутрен­нем мире сознания превращается у Лейб­ница в общий принцип бытия: все сущее в его монадологии мыслится по образу и по­добию такого замкнутого внутреннего мира, каким оказалось у Декарта сознание. Вме­сте с тем в объяснении душевных явлений, как и в объяснении явлений природы, Лей­бниц самым существенным образом рас­ходится с Декартом в одном для него цен­тральном пункте: для Декарта все в природе сводится к протяженности, основ­ное для Лейбница — это сила; Декарт ищет объяснения явлений природы в положени­ях геометрии, Лейбниц — в законах ди­намики. Для Декарта всякое движение — результат внешнего толчка; из его системы выпала всякая внутренняя активность; для Лейбница она — основное. С этим связаны недостаточно еще осознанные и освоенные основные его идеи в области психологии. В центре его психологической системы — понятие апперцепции. Он оказал в даль­нейшем существенное влияние на И.Кан­та, И.Ф.Гербарта и В.Вундта. У Г.Лейбни­ца же в его "бесконечно малых" перцепциях, существующих помимо сознания и рефлек­сии, впервые намечается понятие бессозна­тельного.

Интуитивно- или интроспективно-умозрительный метод, который вводится Декартом для познания духовных явлений, и идеалистически-рационалистическое со­держание его учения получает дальнейшее, опосредованное Лейбницем, но лишенное оригинальности его идей, продолжение в абстрактной рационалистической системе Х.Волъфа ("Psychologia empirica", 1732 и

1 Декарт Р. Начала философии//Избранные произведения. М., 1950. 4.1. § 9. С.429.

особенно "Psychologia rationalis", 1740). Продолжение идеи Вольфа, дополненное эм­пирическими наблюдениями над строени­ем внутреннего мира, получает свое выра­жение в сугубо абстрактной и научно в общем бесплодной немецкой "психологии способностей" (И.Н.Тетенс); единственное ее нововведение, оказавшее влияние на дальнейшую психологию, это трехчленное деление психических явлений на разум, волю и чувство.

С другой стороны, тенденция, исходящая от того же Р.Декарта, связанная с его меха­нистическим материализмом, получает продолжение у французских материалистов XVIII в., материализм которых, как указы­вал К.Маркс, имеет двойственное происхож­дение: от Декарта, с одной стороны, и от анг­лийского материализма — с другой. Начало картезианскому течению французского ма­териализма кладет Э.Леруа; свое завершение оно получает у ПЖЖ.Кабаниса (в его кни­ге "Rapport du Physique et du Morale chez I'Homme"), у ПА.Голъбаха и особенно у Ж.О. де Ламетри ("Человек—машина"); механистический материализм декартовс­кой натурфилософии сочетается с англий­ским сенсуалистическим материализмом Дж.Локка.

Радикальный сенсуалистический мате­риализм зарождается с появлением капи­талистических отношений в наиболее пе­редовой стране того времени — Англии. Английский материализм выдвигает два основных принципа, оказавшие существен­ное влияние на развитие психологии. Пер­вый — это принцип сенсуализма, чувствен­ного опыта, как единственного источника познания; второй — это принцип атомиз­ма, согласно которому задача научного познания психических, как и всех природ­ных явлений, заключается в том, чтобы разложить все сложные явления на эле­менты, на атомы и объяснить их из связи этих элементов.

Умозрительному методу рационалисти­ческой философии английский эмпиризм противопоставляет опыт. Новые формы производства и развитие техники требу­ют не метафизических умозрений, а положительного знания природы: начина­ется расцвет естествознания.

Молодая буржуазия, вновь пришедший к жизни класс, чужда тенденций старею­щего мира к уходу от жизни в умозрение. Интерес к потусторонним сущностям ме­тафизики меркнет перед жадным практи­ческим интересом к явлениям жизни в их чувственной осязательности. Устрем­ленная к овладению природой в связи с начинающимся развитием техники мысль обращается к опыту. Ф.Бэкон, родоначаль­ник английского материализма, первый в философии капиталистической эпохи иногда наивно, но ярко и знаменательно выражает эти тенденции.

Тенденции материалистического сенсу­ализма вслед за Бэконом продолжает П.Гассенди, воскресивший идеи Эпикура. Идеи Бэкона систематизирует Т.Гоббс (1588—1679), который развивает матери­алистическое и сенсуалистическое учение о психике. Он выводит все познание, а так­же и волю из ощущений, а ощущение признает свойством материи. У Гоббса, по определению Маркса, "материализм становится односторонним". У Бэкона "материя улыбается своим поэтичес­ки-чувственным блеском всему человеку". У Гоббса "чувственность теряет свои яркие краски и превращается в абстрактную чув­ственность геометра". "Материализм ста­новится враждебным человеку. Чтобы пре­одолеть враждебный человеку бесплотный дух в его собственной области, материализ­му приходится самому умертвить свою плоть и сделаться аскетом"1.

Дальнейшее развитие и непосредствен­ное применение к психологии принципы эмпирической философии получают у ДжЛокка (1632—1704).

Критика умозрительного метода, на­правленного на познание субстанций, в лок-ковской теории познания ведется в интере­сах поворота от умозрительной метафизики к опытному знанию. Но наряду с ощуще­нием источником познания внешнего мира Локк признает "внутреннее чувство", или рефлексию, отражающую в нашем сознании его же собственную внутреннюю деятельность; она дает нам "внутреннее бессознательное восприятие, что мы суще­ствуем"2. Самый опыт, таким образом, раз­деляется на внешний и внутренний. Гно-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 143.

2 Локк Дж. Опыт о человеческом разуме//Избр. философ, произв.: В 2 т. М., 1960. Т. 1. С.600.

сеологическии дуализм надстраивается у Локка над первоначальной материалисти­ческой основой сенсуализма. У Локка оформляются основы новой "эмпирической психологии". На смену психологии как на­уки о душе выдвигается "психология без души" как наука о явлениях сознания, не­посредственно данных во внутреннем опы­те. Это понимание определяло судьбы пси­хологии вплоть до XX в.

Из всей плеяды английских эмпиристов именно Локк имел бесспорно наибольшее значение непосредственно для психологии. Если же мы присмотримся к позиции Лок­ка, то неизбежно придем к поразительно­му на первый взгляд, но бесспорному выво­ду: несмотря на то, что Локк как эмпирист противостоит рационализму Р.Декарта, он по существу в своей трактовке внутренне­го опыта как предмета психологии дает лишь эмпирический вариант и сколок все той же декартовской концепции сознания. Предметом психологии является, по Лок-ку, внутренний опыт; внутренний опыт познается путем рефлексии, отражения на­шего внутреннего мира в себе самом; эта рефлексия дает нам "внутреннее непогре­шимое восприятие своего бытия": такова локковская транскрипция декартовского "cogito, ergo sum" ("я мыслю, значит я су­ществую"). Вместе с тем Локк по существу устанавливает интроспекцию как специ­фический путь психологического познания и признает ее специфическим и притом "непогрешимым" методом познания психи­ки. Так в рамках эмпирической психоло­гии устанавливается интроспективная концепция сознания как особого замкну­того в себе и самоотражающегося внутрен­него мира. Сенсуалистические идеи Локка далее развивает во Франции Э.Б. де Конди-льяк (1715—1780), который придает лок-ковскому сенсуализму более радикальный характер. Он отвергает, как и Д.Дидро (который выпускает свой трактат по пси­хологии под показательным названием "Физиология человека"), К.А.Гельвеции, Ж.О. де Ламетри, Ж.Б.Р.Робине и другие французские материалисты, "рефлексию", или внутреннее чувство, Локка в качестве независимого от ощущения источника по­знания. В Германии сенсуалистический материализм выступает обогащенный но­выми мотивами, почерпнутыми из класси­ческой немецкой идеалистической фило-

софии первой половины XIX в., из филосо­фии Л.Фейербаха.

Второй из двух основных принципов английского сенсуалистического матери­ализма, который мы обозначили как прин­цип атомизма, получает свою конкретную реализацию в психологии в учении об ас­социациях. Основоположниками этого ас­социативного направления в психологии, оказавшегося одним из наиболее мощных ее течений, являются Д.Юм и Д. Гарт ли. Гартли закладывает основы ассоциатив­ной теории на базе материализма. Его ученик и продолжатель Дж.Пристли (1733—1804) провозглашает обусловлен­ность всех психических явлений колеба­ниями мозга и, отрицая принципиальную разницу между психическими и физичес­кими явлениями, рассматривает психоло­гию как часть физиологии.

Идея ассоциативной психологии полу­чает в дальнейшем особое развитие — но уже не на материалистической, а на фено-меналистической основе — у Д. Юма. Влияние, оказанное Юмом на развитие фи­лософии, особенно английской, способство­вало распространению ассоциативной пси­хологии.

Под несомненным влиянием ньютонов­ской механики и ее закона притяжения Юм вводит в качестве основного принципа ассо­циацию, как своего рода притяжение пред­ставлений, устанавливающее между ними внешние механические связи. Все сложные образования сознания, включая сознание своего "я", а также объекты внешнего мира являются лишь "пучками представлений", объединенных между собой внешними свя­зями — ассоциациями. Законы ассоциаций объясняют движение представлений, течение психических процессов и возникновение из элементов всех сложных образований со­знания.

Таким образом, и внутри ассоциатив­ной психологии друг другу противосто­ят материалистическое направление, которое связывает или даже сводит пси­хические процессы к физиологическим, и субъективно-идеалистическое направ­ление, для которого все сводится к ас­социации субъективных образов-пред­ставлений. Эти два направления объ­единяет механицизм. Ассоциативное направление оказалось самым мощным течением оформившейся в середине XIX в. психологической науки.

Отмечая значение тех социальных сдви­гов, которые совершаются в истории Евро­пы на переломе от XVII к XVIII в., для ис­тории науки, Ф.Энгельс характеризует это время как период превращения знания в науку ("знание стало наукой, и науки при­близились к своему завершению, т. е. сом­кнулись, с одной стороны, с философией, с другой — с практикой")1. В отношении психологии нельзя полностью сказать того же, что говорит Энгельс в этом контексте о математике, астрономии, физике, химии, геологии. Она в XVIII в. еще не оформилась окончательно в подлинно самостоятельную науку, но и для психологии именно в это время были созданы философские основы, на которых затем в середине XIX в. было воздвигнуто здание психологической на­уки. У Р.Декарта параллельно с понятием рефлекса впервые выделяется современное понятие сознания; у Дж.Локка оно получа­ет эмпирическую интерпретацию (в поня­тии рефлексии), определяющую его трак­товку и в экспериментальной психологии в период ее зарождения и первых этапов развития. Обоснование у английских и французских материалистов связи психо­логии с физиологией и выявление роли ощущений создает предпосылки для пре­вращения психофизиологических иссле­дований органов чувств первой половины XIX в. в исходную базу психологической науки. Р.Декарт и Б.Спиноза закладыва­ют основы новой психологии аффектов, от­звуки которой сказываются вплоть до те­ории эмоций Джемса—Ланге. В этот же период у английских эмпириков — у Д.Гартли, Дж.Пристли и затем у Д.Юма — под явным влиянием идей ньютоновской механики формулируется основной объяс­нительный принцип, которым будет опери­ровать психологическая наука XIX в., — принцип ассоциаций. В этот же период у Г.Лейбница в понятии апперцепции (кото­рое затем подхватывает В.Вундт) намеча­ются исходные позиции, с которых в недрах психологической науки XIX в. на первых порах будет вестись борьба против меха­нистического принципа ассоциации в за­щиту идеалистически понимаемой актив­ности.

Немецкая идеалистическая философия конца XVIII и начала XIX в. на развитие

психологии сколько-нибудь значительно­го непосредственного влияния не оказала.

Из представителей немецкого идеализ­ма начала XIX в. часто отмечалось влия­ние И.Канта. Кант, однако, лишь попутно касается некоторых частных вопросов пси­хологии (например, проблемы темпера­мента в "Антропологии"), громит с пози­ций "трансцендентального идеализма" традиционную "рациональную психоло­гию" и, поддаваясь влиянию в общем бес­плодной немецкой психологии способ­ностей (главного представителя которой — И.Н.Тетенса — он очень ценит), относится крайне скептически к возможности пси­хологии как науки. Но влияние его кон­цепции отчетливо сказывается на первых исследованиях по психофизиологии орга­нов чувств в трактовке ощущений (И.Мюл­лер, Г.Гельмгольц), <...> однако психо­физиология развивается как наука не благодаря этим кантовским идеям, а воп­реки им.

Из философов начала XIX в. — перио­да, непосредственно предшествовавшего оформлению психологии как науки, наи­большее внимание проблемам психологии уделяет стоящий особняком от основной линии философии немецкого идеализма И.Ф.Гербарт. Главным образом в интере­сах педагогики, которую он стремится обо­сновать как науку, основывающуюся на психологии, Гербарт хочет превратить пси­хологию в "механику представлений". Он подверг резкой критике психологию спо­собностей, которую до него развили пред­ставители английского ассоцианизма, и попытался ввести в психологию метод ма­тематического анализа.

Эта попытка превратить психологию как "механику представлений" в дисцип­лину, оперирующую, наподобие ньютонов­ской механики, математическим методом, у Гербарта не увенчалась и не могла увен­чаться успехом, так как математический анализ у него применялся к малообосно­ванным умозрительным построениям. Для того чтобы применение математического анализа получило в психологии почву и приобрело подлинно научный смысл, необ­ходимы были конкретные исследования, которые вскоре начались в плане психо­физики и психофизиологии.

1 Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 599.

Подводя итоги тому, что дал XVIII в., вершиной которого в науке был матери­ализм, Ф.Энгельс писал: "Борьба против абстрактной субъективности христиан­ства привела философию восемнадцатого века к противоположной одностороннос­ти; субъективности была противопостав­лена объективность, духу — природа, спиритуализму — материализм, абстрак­тно-единичному — абстрактно-всеобщее, субстанция... Восемнадцатый век, следо­вательно, не разрешил великой противо­положности, издавна занимавшей историю и заполнявшей ее своим развитием, а именно: противоположности субстанции и субъекта, природы и духа, необходимо­сти и свободы; но он противопоставил друг другу обе стороны противоположности во всех их остроте и полноте развития и тем самым сделал необходимым уничтожение этой противоположности"1.

Этого противоречия не разрешила и не могла разрешить немецкая идеалисти­ческая философия конца XVIII и начала XIX в.; она не могла создать новых фи­лософских основ для психологии.

В 1844—1845 гг., когда формируются взгляды К.Маркса, им не только закла­дываются основы общей научной методо­логии и целостного мировоззрения, но и намечаются специально новые основы для построения психологии.

Еще до того в этюдах и экскурсах, слу­живших подготовительными работами для "Святого семейства" (1845), имеющих са­мое непосредственное отношение к психо­логии и особенное для нее значение, в "Не­мецкой идеологии" (1846—1847), посвя­щенной анализу и критике послеге-гелевской и фейербаховской философии, Маркс и Энгельс формулируют ряд по­ложений, которые закладывают новые основы для психологии. В 1859 г., т. е. одновременно с "Элементами психофизи­ки" Г.Т.Фехнера, от которых обычно ведут начало психологии как эксперименталь­ной науки, выходит в свет работа Маркса "К критике политической экономии", в предисловии к которой он с классической четкостью формулирует основные положе­ния своего мировоззрения, в том числе свое учение о взаимоотношении сознания и бытия. Однако ученые, которые в середине

XIX в. вводят экспериментальный метод в психологию и оформляют ее как самосто­ятельную экспериментальную дисципли­ну, проходят мимо этих идей нарождаю­щегося тогда философского мировоззрения; психологическая наука, которую они стро­ят, неизбежно стала развиваться в проти­воречии с основами марксистской методо­логии. То, что в этот период сделано клас­сиками марксизма для обоснования новой, подлинно научной психологии, однако, об­рывается лишь временно, с тем чтобы по­лучить дальнейшее развитие почти через столетие в советской психологии.

Оформление психологии

как экспериментальной науки

Переход от знания к науке, который для ряда областей должен быть отнесен к XVIII в., а для некоторых (как-то меха­ника) еще к XVII в., в психологии совер­шается к середине XIX в. Лишь к этому времени многообразные психологические знания оформляются в самостоятельную науку, вооруженную собственной, специ­фической для ее предмета методикой исследования и обладающей своей систе­мой, т.е. специфической для ее предмета логикой построения относящихся к нему знаний.

Методологические предпосылки для оформления психологии как науки подго­товили главным образом те, связанные с эм­пирической философией, течения, которые провозгласили в отношении познания пси­хологических, как и всех других, явлений необходимость поворота от умозрения к опытному знанию, осуществленного в естествознании в отношении познания фи­зических явлений. Особенно значительную роль сыграло в этом отношении материа­листическое крыло эмпирического направ­ления в психологии, которое связывало пси­хические процессы с физиологическими.

Однако, для того чтобы переход пси­хологии от более или менее обоснованных знаний и воззрений к науке действительно осуществился, необходимо было еще соот­ветствующее развитие научных областей, на которые психология должна опираться, и выработка соответствующих методов исследования. Эти последние предпосыл-

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С.599—600.

ки для оформления психологической на­уки дали работы физиологов первой поло­вины XIX в.

Опираясь на целый ряд важнейших от­крытий в области физиологии нервной си­стемы (Ч.Белла, показавшего наличие раз­личных чувствующих и двигательных нервов и установившего в 1811г. основ­ные законы проводимости 1, И.Мюллера, Э.Дюбуа-Реймона, Г.Гельмгольца, подверг­ших измерению проведение возбуждения по нерву), физиологи создали целый ряд капитальных трудов, посвященных общим закономерностям чувствительности и спе­циально работе различных органов чувств (работы И.Мюллера и Э.Г.Вебера, работы Т.Юнга, Г.Гельмгольца и Э.Геринга по зре­нию, Г.Гельмгольца по слуху и т. д.). По­священные физиологии органов чувств, т.е. различным видам чувствительности, эти работы в силу внутренней необходимости переходили уже в область психофизиоло­гии ощущений.

Особенное значение для развития экс­периментальной психологии приобрели ис­следования Э.Г.Вебера, посвященные воп­росу об отношении между приростом раздражения и ощущением, которые были затем продолжены, обобщены и подверг­нуты математической обработке Г.Т.Фех-нером <...>. Этим трудом были заложе­ны основы новой специальной области экспериментального психофизического исследования.

Результаты всех этих исследований объединил, отчасти дальше развил и сис­тематизировал в психологическом плане в своих "Основах физиологической психо­логии" В.Вундт (1874). Он собрал и усо­вершенствовал в целях психологического исследования методы, выработанные пер­воначально физиологами.

В 1861 г. В.Вундт изобретает первый элементарный прибор специально для це­лей экспериментального психологическо­го исследования. В 1879 г. он организует в Лейпциге лабораторию физиологической психологии, в конце 80-х гг. преобразован­ную в Институт экспериментальной пси­хологии. Первые экспериментальные ра­боты Вундта и многочисленных учеников были посвящены психофизиологии ощу-

щении, скорости простых двигательных реакций, выразительным движениям и т.д. Все эти работы были, таким образом, сосредоточены на элементарных психофи­зиологических процессах; они целиком еще относились к тому, что сам Вундт на­зывал физиологической психологией. Но вскоре эксперимент, проникновение кото­рого в психологию началось с элементар­ных процессов, лежащих как бы в погра­ничной между физиологией и психологией области, стал шаг за шагом внедряться в изучение центральных психологических проблем. Лаборатории экспериментальной психологии стали создаваться во всех стра­нах мира. Э.Б.Титченер выступил пионе­ром экспериментальной психологии в США, где она вскоре получила значитель­ное развитие.

Экспериментальная работа стала быс­тро шириться и углубляться. Психология превратилась в самостоятельную, в значи­тельной мере экспериментальную науку, которая все более строгими методами на­чала устанавливать новые факты и вскры­вать новые закономерности. За несколь­ко десятилетий, прошедших с тех пор, фак­тический экспериментальный материал, которым располагает психология, значи­тельно возрос; методы стали разнообраз­нее и точнее; облик науки заметно пре­образился. Внедрение в психологию экс­перимента не только вооружило ее очень мощным специальным методом научного исследования, но и вообще иначе поста­вило вопрос о методике психологическо­го исследования в целом, выдвинув новые требования и критерии научности всех видов опытного исследования в психоло­гии. Именно поэтому введение экспе­риментального метода в психологию сыг­рало такую большую, пожалуй, даже ре­шающую роль в оформлении психологии как самостоятельной науки.

Наряду с проникновением эксперимен­тального метода значительную роль в раз­витии психологии сыграло проникновение в нее принципа эволюции.

Эволюционная теория современной биологии, распространившись на психоло­гию, сыграла в ней двойную роль: во-пер­вых, она ввела в изучение психических

1 Тот же Чарльз Белл явился, между прочим, и автором замечательного трактата о выразитель­ных движениях.

явлении новую, очень плодотворную точ­ку зрения, связывающую изучение пси­хики и ее развития не только с физиоло­гическими механизмами, но и с развитием организмов в процессе приспособления к среде. Еще в середине XIX в. Г.Спенсер строит свою систему психологии, исходя из принципа биологической адаптации. На изучение психических явлений рас­пространяются принципы широкого био­логического анализа. Сами психические функции в свете этого биологического подхода начинают пониматься как явле­ния приспособления, исходя из той роли функции, которые они выполняют в жиз­ни организма. Эта биологическая точка зрения на психические явления получает в дальнейшем значительное распростра­нение. Превращаясь в общую концепцию, не ограничивающуюся филогенезом, она вскоре обнаруживает свою ахиллесову пяту, приводя к биологизации человечес­кой психологии.

Эволюционная теория, распространив­шаяся на психологию, привела, во-вторых, к развитию прежде всего зоопсихологии. В конце прошлого столетия благодаря ряду выдающихся работ (Ж.Леба, К.Ллойд-Мор­гана, Л.Хобхауза, Г.Дженнингса, Э.Л.Торн-дайка и других) зоопсихология, освобож­денная от антропоморфизма, вступает на путь объективного научного исследования. Из исследований в области филогенетичес­кой сравнительной психологии (зоопсихо­логии) возникают новые течения общей психологии и в первую очередь поведен­ческая психология. <...>

Проникновение в психологию принци­па развития не могло не стимулировать и психологических исследований в плане онтогенеза. Во второй половине XIX в. начинается интенсивное развитие и этой

отрасли генетической психологии — пси­хологии ребенка. В 1877 г. Ч.Дарвин пуб­ликует свой "Биографический очерк од­ного ребенка". Около того же времени появляются аналогичные работы И.Тэна, Э.Эггера и других. Вскоре, в 1882 г., за этими научными очерками-дневниками, посвященными наблюдениям за детьми, следует продолжающая их в более широ­ком и систематическом плане работа В.Прейера "Душа ребенка". Прейер нахо­дит множество последователей в различ­ных странах. Интерес к детской психоло­гии становится всеобщим и принимает интернациональный характер. Во многих странах создаются специальные исследо­вательские институты и выходят специ­альные журналы, посвященные детской психологии. Появляется ряд работ по психологии ребенка. Представители каж­дой сколько-нибудь крупной психоло­гической школы начинают уделять ей значительное внимание. В психологии ре­бенка получают отражение все течения психологической мысли.

Наряду с развитием эксперименталь­ной психологии и расцветом различных отраслей генетической психологии как знаменательный в истории психологии факт, свидетельствующий о значимости ее научных исследований, необходимо еще отметить развитие различных специаль­ных областей так называемой приклад­ной психологии, которые подходят к раз­решению различных вопросов жизни, опираясь на результаты научного, в част­ности экспериментального, исследования. Психология находит себе обширное при­менение в области воспитания и обуче­ния, в медицинской практике, в судебном деле, хозяйственной жизни, военном деле, искусстве.

В.Вундт

СОЗНАНИЕ

И ВНИМАНИЕ1

На вопрос о задаче психологии примы­кающие к эмпирическому направлению психологи обыкновенно отвечают: эта на­ука должна изучать состояния сознания, их связь и отношения, чтобы найти в кон­це концов законы, управляющие этими от­ношениями.

Хотя это определение и кажется нео­провержимым, однако оно до известной степени делает круг. Ибо, если спросить вслед за тем, что же такое сознание, состо­яние которого должна изучать психоло­гия, то ответ будет гласить: сознание пред­ставляет собою сумму сознаваемых нами состояний. Однако это не препятствует нам считать вышеприведенное определе­ние наиболее простым, а поэтому пока и наилучшим. Ведь всем предметам, данным нам в опыте, присуще то, что мы, в сущно­сти, можем не определить их, а лишь ука­зать на них; или, если они сложны по при­роде своей, перечислить их свойства. Такое перечисление свойств мы, как известно, называем описанием, и к вышеприведен­ному вопросу о сущности психологии мы всего удобнее подойдем, если попытаемся возможно более точно описать во всех его свойствах сознание, состояния которого являются предметом психологического исследования.

В этом нам должен помочь небольшой инструмент, который хорошо знаком каж­дому, сколько-нибудь причастному к му­зыке человеку, — метроном. В сущности, это не что иное, как часовой механизм с вер-

тикально поставленным маятником, по ко­торому может передвигаться небольшой груз для того, чтобы удары следовали друг за другом через равные интервалы с боль­шей или меньшей скоростью. Если груз пе­редвинуть к верхнему концу маятника, то удары следуют друг за другом с интерва­лом приблизительно в 2 секунды; если пе­реместить его возможно ближе к нижнему концу, то время сокращается приблизитель­но до V3 секунды. Можно установить лю­бую степень скорости между этими двумя пределами. Однако можно еще значительно увеличить число возможных степеней скорости ударов, если совсем снять груз с маятника, причем интервал между двумя ударами сокращается до V4 секунды. Точ­но так же можно с достаточной точностью установить и любой из медленных темпов, если имеется помощник, который вместо того чтобы предоставить маятнику свобод­но качаться, раскачивает его из стороны в сторону, отсчитывая интервалы по секунд­ным часам. Этот инструмент не только пригоден для обучения пению и музыке, но и представляет собой простейший психоло­гический прибор, который, как мы увидим, допускает такое многостороннее примене­ние, что с его помощью можно демонстри­ровать все существенное содержание психо­логии сознания. Но чтобы метроном был пригоден для этой цели, он должен удовлет­ворять одному требованию, которому отве­чает не всякий применяющийся на прак­тике инструмент: именно сила ударов маятника должна быть в достаточной мере одинаковой, так, чтобы, даже внимательно прислушиваясь, нельзя было заметить раз­ницу в силе следующих друг за другом уда­ров. Чтобы испытать инструмент в этом отношении, самое лучшее изменять произ­вольно субъективное ударение отдельных ударов такта, как это показано наглядно на следующих двух рядах тактов (см. рис. 1).

• •• • • • • • •

rrrrrrrrrrrrrrrr

• • • • • • •

ггггггшггггггг

в

Рис. 1

1 Хрестоматия по вниманию/ Под ред. А.Н.Леонтьева, А.А.Пузырея, В.Я.Романова. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. С.8—24.

В этой схеме отдельные удары обозна­чены нотами, а более сильные удары — уда­рениями, поставленными над нотами. Ряд А представляет поэтому так называемый восходящий, а ряд В — нисходящий такт. Если окажется, что в ударах маятника мы по произволу можем слушать то восходя­щий, то нисходящий такт, т. е. можем слы­шать один и тот же удар то подчеркну­тым более сильно, то звучащим более слабо, то такой инструмент будет пригодным для всех излагающихся ниже психологических экспериментов.

Хотя только что описанный опыт дол­жен был служить лишь для испытания метронома, однако из него можно уже сде­лать один заслуживающий внимания пси­хологический вывод. Именно при этом опыте замечается, что для нас в высшей степени трудно слышать удары маятника совершенно равными по силе, иначе говоря, слышать их не ритмически. Мы постоян­но впадаем вновь в восходящий или нис­ходящий такт. Мы можем выразить этот вывод в таком положении: наше сознание ритмично по природе своей. Едва ли это обусловливается каким-либо специфичес­ким, лишь сознанию присущим свойством, скорее это явление находится в тесной свя­зи со всей нашей психофизической орга­низацией. Сознание ритмично потому, что вообще наш организм устроен ритмично. Так, движения сердца, дыхание наше, ходь­ба ритмичны. Правда, в обычном состоя­нии мы не ощущаем биений сердца. Но уже дыхательные движения воздействуют на нас как слабые раздражения, и прежде всего движения при ходьбе образуют ясно различаемый задний фон нашего сознания. Ноги при ходьбе представляют собой как бы естественные маятники, движения ко­торых, подобно движениям маятника мет­ронома, обыкновенно следуют друг за дру­гом ритмически, через равные интервалы времени. Когда мы воспринимаем в наше сознание впечатления через одинаковые интервалы, мы располагаем их в анало­гичной этим нашим собственным вне­шним движениям ритмической форме, причем особый вид этой ритмической формы в каждом данном случае (хотим ли мы, например, составить ряд из нисхо­дящих или из восходящих тактов) в изве­стных границах остается предоставленным нашему свободному выбору, как это быва-

ет, например, при движениях ходьбы и их видоизменениях — в обычной ходьбе, в беге, в прыганье и, наконец, в различных фор­мах танцев. Наше сознание представляет собою не какое-нибудь отдельное от нашего физического и духовного бытия существо, но совокупность наиболее существенных для духовной стороны этого бытия со­держаний.

Из вышеописанных опытов с метроно­мом можно получить и еще один резуль­тат, если мы будем изменять длину восходящих или нисходящих рядов так­тов. В приведенной выше схеме каждый из рядов А и В состоит из 16 отдельных ударов или, если считать повышение и по­нижение за один удар, 8 двойных ударов. Если мы внимательно прослушаем ряд такой длины при средней скорости ударов метронома в 1—11/2 секунды и после ко­роткой паузы повторим ряд точно такой же длины, то мы непосредственно заметим их равенство. Равным образом, тотчас же замечается и различие, если второй ряд бу­дет хотя бы на один удар длиннее или ко­роче. При этом безразлично, будет ли этот ряд состоять из восходящих или нисходя­щих тактов (по схеме А или В). Ясно, что такое непосредственное воспризнание ра­венства последующего ряда с пред­шествующим возможно лишь в том слу­чае, если каждый из них был дан в сознании целиком, причем, однако, отнюдь не требуется, чтобы оба они сознавались вме­сте. Это станет ясным без дальнейших объяснений, если мы представим себе ус­ловия аналогичного воспризнания при сложном зрительном впечатлении. Если посмотреть, например, на правильный шес­тиугольник и затем во второе мгновение вновь на ту же фигуру, то мы непосред­ственно познаем оба впечатления как тож­дественные. Но такое воспризнание стано­вится невозможным, если разделить фигуру на многие части и рассматривать их в от­дельности. Совершенно также и ряды так­тов должны восприниматься в сознании целиком, если второй из них должен про­изводить то же впечатление, что и первый. Разница лишь в том, что шестиугольник, кроме того, воспринимается во всех своих частях разом, тогда как ряд тактов возни­кает последовательно. Но именно в силу этого такой ряд тактов как целое имеет ту выгоду, что дает возможность точно опре-

делить границу, до которой можно идти в прибавлении отдельных звеньев этого ряда, если желательно воспринять его еще как и целое. При этом из такого рода опытов с метрономом выясняется, что объем в 16 следующих друг за другом в смене повы­шений и понижений (так называемый 2/8 такт) ударов представляет собою тот maximum, которого может достигать ряд, если он должен еще сознаваться нами во всех своих частях. Поэтому мы можем смотреть на такой ряд как на меру объема сознания при данных условиях. Вместе с тем выясняется, что эта мера в известных пределах независима от скорости, с кото­рой следуют друг за другом удары маят­ника, так как связь их нарушается лишь в том случае, если или вообще ритм ста­новится невозможным вследствие слиш­ком медленного следования ударов друг за другом, или же в силу слишком большой скорости нельзя удержать более простой ритм 2/8 такта, и стремление к связному восприятию порождает более сложные со­четания. Первая граница лежит приб­лизительно около 21/2, последняя — около 1 секунды.

Само собою разумеется, что, называя наибольший, еще целиком удерживаемый при данных условиях в сознании ряд так­тов "объемом сознания", мы разумеем под этим названием не совокупность всех со­стояний сознания в данный момент, но лишь составное целое, воспринимаемое в сознании, как единое. Образно выражаясь, мы измеряем при этом, если сравнить со­знание с плоскостью ограниченного объе­ма, не саму плоскость во всем ее протяже­нии, но лишь ее поперечник. Этим, конечно, не исключается возможность многих дру­гих разбросанных содержаний, кроме из­меряемого. Но, в общем, их тем более мож­но оставить без внимания, что в этом случае благодаря сосредоточению сознания на из­меряемом содержании все лежащие вне его части образуют неопределенные, из­менчивые и по большей части легко изо­лируемые содержания.

Если объем сознания в указанном смысле и представляет собою при соблю­дении определенного такта, например 2/8, относительно определенную величину, ко­торая в указанных границах остается не­изменной при различной скорости ударов маятника, зато изменение самого такта

1111111

Рис. 2

оказывает тем большее влияние на объем сознания. Такое изменение отчасти зависит от нашего произвола. В равномерно проте­кающем ряде тактов мы можем с одина­ковым успехом слышать как 2/8 такта, так и более сложный, например, 4/4 такта.

Такой ритм получается, когда мы вво­дим различные степени повышения, на­пример, ставим самое сильное из них в начале ряда, среднее по силе — в середи­не и каждое из слабых — посредине обе­их половин всего такта, как это показано на только что приведенной схеме (рис. 2), в которой самое сильное повышение обо­значено тремя ударениями, среднее — двумя и самое слабое — одним. Помимо произвольного удара, однако, и этот пере­ход к более сложным тактам в высокой степени зависит от скорости в последо­вательности ударов. Тогда как именно при больших интервалах лишь с трудом воз­можно выйти за пределы простого 2/8 так­та, при коротких интервалах, наоборот, не­обходимо известное напряжение для того, чтобы противостоять стремлению к пере­ходу к более сложным ритмам. Когда мы слушаем непосредственно, то при ин­тервале в V2 секунды и менее очень лег­ко возникает такт вроде вышеприведен­ного 4/4 такта, который объединяет восемь ударов в один такт, тогда как простой 2/8 такт содержит в себе лишь два удара. Если теперь измерить по вышеуказанно­му способу объем сознания для такого, более богато расчлененного ряда тактов, то окажется, что еще пять 4/4 такта, пост­роенных по приведенной выше схеме, схва­тываются как одно целое, и если их по­вторить после известной паузы, они воспризнаются как тождественные. Та­ким образом, объем сознания при этом более сложном ритмическом делении со­ставляет не менее 40 ударов такта вместо 16 при наиболее простой группировке. Можно, правда, произвольно составить еще более сложные расчленения такта, напри­мер, 6/4 такта. Но так как это усложне­ние ритма со своей стороны требует из-

вестного напряжения, длина ряда, воспри­нимаемого еще как отдельное целое, не увеличивается, но скорее уменьшается.

При этих опытах обнаруживается еще дальнейшее замечательное свойство созна­ния, тесно связанное с его ритмической при­родой. Три степени повышения, которые мы видели в вышеприведенной схеме 4/4 так­та, образуют именно maximum различия, который нельзя перейти. Если мы при­чтем сюда еще понижения такта, то четы­ре степени интенсивности исчерпают все возможные градации в силе впечатлений. Очевидно, что это количество степеней оп­ределяет также и ритмическое расчлене­ние целого ряда, а вместе с тем и его объе­динение в сознании, и, наоборот, ритм движений такта обусловливает то число градаций интенсивности, которое в расчле­нении рядов необходимо в качестве опор­ных пунктов для объединения в сознании. Таким образом, оба момента находятся в тесной связи друг с другом: ритмическая природа нашего сознания требует опреде­ленных границ для количества градаций в ударении, а это количество, в свою очередь, обусловливает специфическую ритмичес­кую природу человеческого сознания.

Чем обширнее ряды тактов, объединя­емых в целое при описанных опытах, тем яснее обнаруживается еще другое весьма важное для сущности сознания явление. Если обратить внимание на отношение воспринятого в данный момент удара так­та к непосредственно предшествовавшим и, далее, сравнить эти непосредственно пред­шествовавшие удары с ударами объединен­ного в целое ряда, воспринятыми еще рань­ше, то между всеми этими впечатлениями обнаружатся различия особого рода, суще­ственно отличные от различий в интен­сивности и равнозначных с ними разли­чий в ударении. Для обозначения их всего целесообразнее воспользоваться выраже­ниями, сложившимися в языке для обо­значения зрительных впечатлений, в кото­рых эти различия равным образом относительно независимы от интенсивнос­ти света. Эти обозначения — ясность и отчетливость, значения которых почти со­впадают друг с другом, но все-таки указы­вают различные стороны процесса, посколь­ку ясность более относится к собственному свойству впечатления, а отчетливость — к его ограничению от других впечатлений.

Если мы перенесем теперь эти понятия в обобщенном смысле на содержания созна­ния, то заметим, что ряд тактов дает нам самые различные степени ясности и отчетливости, в которых мы ориентируем­ся по их отношению к удару такта, вос­принимаемому в данный момент. Этот удар воспринимается всего яснее и отчетливее; ближе всего стоят к нему только что ми­нувшие удары, а затем чем далее отстоят от него удары, тем более они теряют в яс­ности. Если удар минул уже настолько дав­но, что впечатление от него вообще исчеза­ет, то, выражаясь образно, говорят, что оно погрузилось под порог сознания. При об­ратном процессе образно говорят, что впе­чатление поднимается над порогом. В по­добном же смысле для обозначения постепенного приближения к порогу со­знания, как это мы наблюдаем в от­ношении давно минувших ударов в опы­тах с маятником метронома, пользуются образным выражением потемнения, а для противоположного изменения — проясне­ния содержаний сознания. Пользуясь та­кого рода выражениями, можно поэтому следующим образом формулировать ус­ловия объединения состоящего из раз­нообразных частей целого, например, ряда тактов: объединение возможно до тех пор, пока ни одна составная часть не погрузи­лась под порог сознания. Для обозначения наиболее бросающихся в глаза различий ясности и отчетливости содержаний созна­ния обыкновенно пользуются в соответ­ствии с образами потемнения и проясне­ния еще двумя наглядными выражениями: о наиболее отчетливо воспринимаемом со­держании говорят, что оно находится в фиксационной точке (Blickpunkt) сознания, о всех же остальных — что они лежат в зрительном поле (Blickfeld) сознания. В опытах с метрономом, таким образом, воз­действующий на нас в данный момент удар маятника каждый раз находится в этой внутренней точке фиксации, тогда как предшествующие удары тем более перехо­дят во внутреннее зрительное поле, чем да­лее они отстоят от данного удара. Поэтому зрительное поле можно наглядно предста­вить себе как окружающую фиксацион­ную точку область, которая непрерывно тускнеет по направлению к периферии, пока, наконец, не соприкоснется с порогом сознания.

Из последнего образного выражения уже ясно, что так называемая точка фик­сации сознания, в общем, обозначает лишь идеальное сосредоточие центральной об­ласти, внутри которой могут ясно и от­четливо восприниматься многие впечат­ления. Так, например, воздействующий на нас в данный момент удар при опытах с метрономом, конечно, находится в фикса­ционной точке сознания, но только что перед ним воспринятые удары сохраня­ют еще достаточную степень ясности и от­четливости, чтобы объединяться с ним в более ограниченной, отличающейся от ос­тального зрительного поля своею большею ясностью области. И в этом отношении психические процессы соответствуют за­имствованному из сферы зрительных вос­приятий образу, где также один из пунк­тов так называемого зрительного поля является точкой фиксации, кругом кото­рой может быть ясно воспринято еще зна­чительное количество впечатлений. Имен­но этому обстоятельству обязаны мы тем, что вообще можем в одно мгновение схва­тить какой-либо цельный образ, например, прочесть слово. Для центральной части зрительного поля нашего сознания, непос­редственно прилегающей к внутренней фиксационной точке, давно уже создано под давлением практических потребнос­тей слово, которое принято и в психо­логии. Именно мы называем психический процесс, происходящий при более ясном восприятии ограниченной сравнительно со всем полем сознания области содержаний, вниманием. Поэтому о тех впечатлениях или иных содержаниях, которые в данное мгновение отличаются от остальных со­держаний сознания особенной ясностью, мы говорим, что они находятся в фокусе внимания. Сохраняя прежний образ, мы можем поэтому мыслить их как цент­ральную, расположенную вокруг внутрен­ней фиксационной точки область, кото­рая отделена от остального, все более тускнеющего по направлению к перифе­рии зрительного поля более или менее резкой пограничной линией. Отсюда сей­час же возникает новая эксперименталь­ная задача, дающая важное добавление к вышеизложенному измерению всего объе­ма сознания. Она заключается в ответе на возникающий теперь вопрос: как ве­лик этот более тесный объем внимания?

f h т

т v к w a s f I g i с s f p a t

2 f a e n p r n v 2 I cfucthfbnds k h e p n о t v b s i 12 / uerkwdgp d 1 n i w g e t v t f s a 1 f I b p л * я) a w с k t g paver A
 
S

Puc.3

Насколько удобны ритмические ряды, в силу присущего им расчленения, для оп­ределения всего объема сознания, настоль­ко же малопригодны они, в силу того же самого свойства, для разрешения второй задачи. Ибо ясно, что как раз вследствие той связи, которую ритм известного ряда тактов устанавливает между фокусом внимания и остальным полем сознания, точное разграничение между обеими об­ластями становится невозможным. Прав­да, мы замечаем с достаточной ясностью, что вместе с непосредственно воздейству­ющим ударом такта в фокус внимания попадают также и некоторые предшеству­ющие ему удары, но сколько именно — это остается неизвестным. В этом от­ношении чувство зрения находится, ко­нечно, в более благоприятных условиях. В чувстве зрения именно можно наблю­дать, что физиологические условия зре­ния, взятые сами по себе, независимо от психологического ограничения нашего ясного восприятия ограничивают вос­приятие протяженных предметов, так как

более ясное отличие впечатления ограни­чено так называемой областью "ясного ви­дения", окружающей фиксационную точ­ку. В этом легко убедиться, если твердо фиксировать одним глазом на расстоя­нии 20—25 см центральную букву О на прилагаемой таблице (рис. 3), а другой глаз закрыть. Тогда можно, направляя внимание на расположенные по краям точки зрительного поля, воспринимать еще буквы, лежащие на периферии этого круга из букв, например, верхнее h или находящееся справа f. Этот опыт требует известного навыка в фиксации, так как при естественном, непринужденном зрении мы всегда бываем склонны направлять на тот пункт, на который обращено наше внимание, также и нашу оптическую ли­нию. Если же приучиться направлять свое внимание на различные области зри­тельного поля, в то время как фиксаци­онная точка остается неизменной, то та­кие опыты покажут, что фиксационная точка внимания и фиксационная точка поля зрения отнюдь не тождественны и при надлежащем управлении вполне мо­гут отделяться друг от друга, ибо внимание может быть обращено и на так называе­мую непрямо видимую, т. е. находящую­ся где-либо в стороне, точку. Отсюда стано­вится в то же время ясным, что отчетливое восприятие в психологическом и отчет­ливое видение в физиологическом смыс­ле далеко не необходимо совпадают друг с другом. Если, например, фиксировать среднюю букву О в вышеприведенной фи­гуре, в то время как внимание обращено на лежащую в стороне букву п, то располо­женные вокруг п буквы f, g, s, i восприни­маются отчетливо, тогда как находящие­ся вокруг О буквы h, t, r, n отступают в более темное зрительное поле сознания. Нужно только сделать эту таблицу из букв такой величины, чтобы при рассмат­ривании ее с расстояния в 20—25 см она приблизительно равнялась объему облас­ти ясного видения, причем за критерий последнего принимается возможность от­четливо различать буквы такой величи­ны, как шрифт этой книги. Поэтому толь­ко что упомянутые наблюдения сейчас же показывают нам, что объем фокуса вни­мания и области отчетливого видения в физиологическом смысле также на­столько далеко расходятся друг с другом,

насколько отчетливое видение в физио­логическом смысле при вышеуказанных условиях, очевидно, охватывает гораздо большую область, чем объем фокуса вни­мания. Помещенная выше фигура содер­жит 95 букв. Если бы мы должны были все физиологически отчетливо видимые предметы отчетливо воспринимать также и в психологическом смысле, то, фикси­руя букву О, мы схватили бы все буквы таблицы. Но это отнюдь не бывает, и в каждый данный момент мы всегда разли­чаем лишь немногие буквы, окружающие внутреннюю фиксационную точку внима­ния, будет ли она совпадать с внешней фиксационной точкой зрительного поля, как при обычном зрении, или же при на­рушении этой связи лежать где-либо эк­сцентрически.

Хотя уже и эти наблюдения над од­новременным восприятием произвольно сгруппированных простых объектов, на­пример, букв, с достаточной определен­ностью указывают на довольно тесные границы объема внимания, однако с по­мощью только их нельзя решить вопрос о величине этого объема вполне точно, т.е. выразить его в числах, подобно тому, как это оказалось возможным при опре­делении объема сознания посредством опытов с метрономом. Однако эти опыты над зрением можно без сложных прибо­ров видоизменить таким образом, что они будут пригодны для разрешения этой за­дачи, если только не упускать из виду, что непосредственные результаты естествен­ным образом и здесь имеют значение лишь при допущении особых условий. Для этой цели скомбинируем несколько таких таблиц букв, как вышеприведенная, каждый раз с новым расположением эле­ментов. Кроме того, нужно изготовить не­сколько большую по размерам ширму из белого картона с маленьким черным кружком посредине. Этой ширмой S за­крывают выбранную для отдельного опы­та фигуру А и просят экспериментируе-мое лицо, которому фигура неизвестна, фиксировать находящийся в центре ма­ленький черный кружочек, причем дру­гой глаз остается закрытым. Затем с боль­шой скоростью сдвигают ширму на мгновение в сторону и вновь возможно бы­стрее закрывают ею фигуру. Скорость при этом должна быть достаточно большой

для того, чтобы в то время, как фигура остается открытой, не произошло ни дви­жения глаза, ни отклонения внимания за поле зрения 1. При повторении опыта не­обходимо точно так же каждый раз вы­бирать таблицы букв, так как в против­ном случае отдельное моментальное впечатление будет дополняться пред­шествовавшими восприятиями. Чтобы по­лучить однозначные результаты, нужно найти такие условия опыта, при которых влияние прежних впечатлений отпадало бы и задача, следовательно, сводилась бы к вопросу: как велико число простых, вновь вступающих в сознание содержаний, которые могут попасть в данный момент в фокус внимания? Относительно поста­новки вопроса можно было бы, конечно, возразить против нашего метода проведе­ния опытов, что буква является не про­стым содержанием сознания и что мож­но было бы выбрать еще более простые объекты, например, точки. Но так как точки ничем не отличаются друг от дру­га, то это вновь в высшей степени затруд­нило бы опыт или даже сделало бы его невозможным. С другой стороны, в пользу буквенных обозначений говорит их при­вычность, благодаря которой буквы обыч­ного шрифта схватываются так же быст­ро, как и отдельная точка — факт, в котором легко убедиться через наблюде­ние. Вместе с тем буквенные обозначения благодаря своим характерным отличиям имеют ту выгоду, что они легко удержи­ваются в сознании даже после мгновен­ного воздействия, почему после опыта воз­можно бывает дать отчет об отчетливо воспринятых буквах. Если мы будем про­изводить опыты указанным образом, то заметим, что неопытный еще наблюдатель по большей части может непосредственно схватить не более 3—4 букв. Но уже после немногих, конечно, как было сказа­но, каждый раз с новыми объектами про­изведенных опытов число удерживаемых в сознании букв повышается до 6. Но уже выше этого числа количество удержанных букв не поднимается, несмотря на даль­нейшее упражнение, и остается неиз-

менным у всех наблюдателей. Поэтому его можно считать постоянной величиной внимания для человеческого сознания.

Впрочем, нужно заметить, что это опре­деление объема внимания связано с одним условием, как раз противоположным приведенному нами при объяснении изме­рения объема сознания. Последнее было возможно лишь благодаря воздействию ря­дов впечатлений, связанных в объединенное целое. При измерении объема внимания мы, наоборот, должны были изолировать друг от друга отдельные впечатления, так, чтобы они образовывали любые не­объединенные и неупорядоченные группы элементов. Эта разница условий зависит не исключительно от того, что один раз, при опытах с метрономом участвует чув­ство слуха, другой раз, при опытах со зре­нием — зрительное чувство. Скорее, на­оборот, мы уже сразу можем высказать предположение, что в первом случае глав­ную роль играют психологические усло­вия соединения элементов в единое целое, в другом, — наоборот, изоляция их. Поэто­му сам собою возникает вопрос: какое изменение произойдет, если мы заставим до известной степени обменяться своими ролями зрение и слух, т.е. если на зрение будут воздействовать связные, объеди­ненные в целое впечатления, а на слух, на­против, — изолированные? Простейший же способ связать отдельные буквы в упорядо­ченное целое — это образовать из них сло­ва и предложения. Ведь сами буквы — не что иное, как искусственно выделенные из такого естественного образования элемен­ты. Если произвести описанные выше опы­ты (с тахистоскопом) над этими действи­тельными составными частями речи, то результаты, в самом деле, получатся совер­шенно иные. Положим, что эксперименти-руемому лицу предлагается слово вроде следующего: wahlverwandtschaften, тогда даже малоопытный наблюдатель может сразу прочесть его без предварительной подготовки. В то время, следовательно, как изолированных элементов он с трудом мог воспринять 6, теперь он без малейшего зат­руднения воспринимает 20 и более элемен-

1 Для более точного и равномерного выполнения этого опыта целесообразно воспользоваться одним простым прибором, так называемым тахистоскопом (от греч. tachiste — как можно скорее и scopeo — смотрю), у которого падающая ширма на очень короткое и точно измеримое время позволяет видеть открывающуюся фигуру. Но если нет этого аппарата под руками, то достаточно и вышеописанного опыта, для которого требуется только большая быстрота рук.

тов. Очевидно, что по существу это тот же случай, который самим нам встречался и при опытах с ритмическими слуховыми восприятиями. Лишь условия связи здесь иные, поскольку то, что в зрительном об­разе дается нам как единовременное впе­чатление, при слухе слагается из последо­вательности простых впечатлений. С этим стоит в связи еще другое различие. Слово только тогда может быть схвачено в одно мгновение, если оно уже раньше было из­вестно нам как целое или по крайней мере при сложных словах, в своих составных ча­стях. Слово совершенно неизвестного нам языка удерживается поэтому не иначе, как лишь в комплексе необъединенных в це­лое букв, и мы видим, что тогда восприни­мается не более 6 изолированных элемен­тов. Напротив, при ритмическом ряде ударов маятника дело совсем не в форме такта, связывающего отдельные удары, так как мы можем мысленно представить себе любое ритмическое расчленение, лишь бы оно не противоречило общей природе со­знания, например, не превышало вышеупо­мянутое условие maximuma в 3 повыше­ния. При всем том, как вытекает из этого требования, указанная разница в восприя­тии последовательного и одновременного целого, как оно бывает при опытах над слу­хом и зрением, в сущности говоря, лишь кажущаяся. Адекватный нашему ритми­ческому чувству размер, в общем, относит­ся к нему не иначе, как соответствующее нашему чувству речи целое слово или це­лое предложение. Поэтому и в опытах с чтением, совершенно так же как и в опы­тах с метрономом, мы должны будем пред­положить, что вниманием схватывается не целое, состоящее из многих элементов слов как целое, но что в объем его каждый дан­ный момент попадает лишь ограниченная часть этого целого, от которой психичес­кое сцепление элементов переходит к тем частям, которые находятся в более отда­ленных зрительных полях сознания. В са­мом деле, существует общеизвестный факт, который дает поразительное доказа­тельство этому сцеплению воспринятой вниманием части целого слова или пред­ложения со смутно сознаваемыми содер­жаниями. Это прежде всего тот факт, что при беглом чтении мы очень легко можем просмотреть опечатки или описки. Это было бы невозможно, если бы для того, что-

бы читать, мы должны были бы одинаково отчетливо воспринять в нашем сознании все элементы сравнительно длинного сло­ва или даже целого предложения. В дей­ствительности же в фокус внимания в каж­дый данный момент попадают лишь немногие элементы, от которых затем тя­нутся нити психических связей к лишь неотчетливо воспринятым, даже отчасти лишь физиологически в области непрямо­го видения падающим впечатлениям; со­вершенно также и в слуховом восприя­тии ритма моментально воздействующие слуховые впечатления соединяются с пред­шествовавшими, отошедшими в область бо­лее смутного сознания, и подготовляют наступление будущих, еще ожидающихся. Главная разница обоих случаев лежит не столько в формальных условиях объема внимания и сознания, сколько в свойстве элементов и их сочетаний.

Если мы обратимся теперь, получив та­кие результаты от опытов над зрением, вновь к нашим наблюдениям над метро­номом, то очевидно, что через эту анало­гию тотчас же возникает вопрос, нельзя ли и при опытах с маятником найти такие условия, которые делали бы возможной та­кую же изоляцию простых элементов, ка­кая была нужна для измерения объема внимания в области чувства зрения. Дейст­вительно, и в опытах с метрономом такая изоляция ударов такта произойдет тотчас же, как только мы не будем делать мыс­ленно никаких ударений, слушая удары маятника, так что не будет даже простейше­го размера в 2/8 такта. Ввиду ритмической природы нашего сознания и всей нашей психофизической организации это, конеч­но, не так легко, как может показаться с первого взгляда. Все-таки мы всегда бу­дем склонны воспринимать эти удары маятника как ряд, протекающий по край­ней мере в 2/8 размера с равными интерва­лами. Тем не менее, если только в ударах маятника нет заметной объективной разни­цы, удается достигнуть этого условия без особого труда. Только при этом промежу­ток между ударами такта должен быть до­статочно большой, чтобы мешать нашей склонности к ритмическому расчленению и в то же время допускать еще объедине­ние ударов в целое. Этому требованию, в общем, отвечает интервал в 11/2 2 1/2 се­кунды. В этих пределах можно после не-

которого упражнения довольно свободно схватывать удары маятника то ритмичес­ки, то неритмически. Если мы добьемся этого и так же, как и при ритмических опытах, будем через небольшую паузу после восприятия известного числа ударов метро­нома слышать одинаковое или чуть боль­шее или меньшее число, то и в этом случае можно еще отчетливо различать равенст­во первого и второго рядов. Если, напри­мер, при первом опыте мы выберем ряд А в 6 ударов, при другом же ряд В в 9 ударов (рис. 4), то при повторении обоих рядов тотчас же обнаружится, что при ряде А еще возможно вполне отчетливо различить равенство, а при ряде В это невозможно, и уже на 7-м или 8-м ударе сличение рядов становится в высшей степени ненадежным.

ГгГГггТГгГг гг'ггг1

Рис.4

Поэтому мы приходим к тому же выводу, что и в опытах со зрением: шесть простых впечатлений представляют собой границу объема внимания.

Так как эта величина одинакова и для слуховых и для зрительных впечатлений, данных как последовательно, так и одновре­менно, то нужно заключить, что она означа­ет независимую от специальной области чувств психическую постоянную. Действи­тельно, при впечатлениях других органов чувств получается тот же результат, и если исключить ничтожные колебания, число 6 остается maximum еще схватываемых вни­манием простых содержаний. Например, если взять для опыта любые слоги, только не соединенные в слова, и сказать ряд их другому лицу с просьбой повторить, то при таком ряде, как:

ар ku no И за го,

повторение еще удается. Напротив, оно уже невозможно при ряде:

га ho xu am na il ok pu.

Уже при 7 или 8 бессмысленных сло­гах заметно, что повторение большею час­тью не удается; с помощью упражнения можно добиться повторения разве лишь 7 слогов. Итак, мы приходим к тому же ре­зультату, который получился и при так­тах А и В.

Но есть еще одно согласующееся с этим результатом наблюдение. Оно тем более замечательно, что принадлежит третьей области чувств, осязанию, и, кро­ме того, сделано независимо от пси­хологических интересов, по чисто прак­тическим побуждениям. После долгих тщетных попыток изобрести наиболее це­лесообразный шрифт для слепых, наконец, в половине прошлого столетия фран­цузский учитель слепых Брайль разрешил эту практически столь важную пробле­му. Сам слепой, он более чем кто-либо другой был в состоянии на собственном опыте убедиться, насколько его система удовлетворяет поставленным требовани­ям. Таким образом, он пришел к выводу, что, во-первых, известное расположение от­дельных точек является единственно при­годным средством для изобретения лег­ко различаемых знаков для букв и что, во-вторых, нельзя при конструкции этих знаков брать более 6 известным образом расположенных точек, если мы хотим, что­бы слепой еще легко и верно различал эти символы с помощью осязания. Таким образом, из шести точек (рис. 5, I), ком­бинируя их различным образом, он изоб­рел различные символы для алфавита слепых (рис. 5, II). Это ограничение чис­ла точек шестью, очевидно, было не слу­чайным. Это ясно уже из того, что боль­шее число, например, 9 (рис. 5, III), дало бы большие затруднения на практике. Тогда можно было бы, например, обозна­чить известными символами важнейшие из знаков препинания и числа, которые отсутствуют в системе Брайля. Но дос­тичь этого невозможно, так как при боль­шем, чем 6, числе точек вообще нельзя отчетливо воспринимать разницу между символами. В этом легко убедиться с по­мощью непосредственного наблюдения, если скомбинировать более чем 6 выпук-

• • •• • • t • •••

• • • • • • • t •

a q e a о

l Я - Ш

Рис.5

лых точек и осязать их. Таким образом, мы вновь приходим к той границе, кото­рая получилась и при опытах над чув­ствами зрения и слуха.

Однако значение этих выводов относи­тельно объема сознания и внимания отнюдь не исчерпывается количественным определе­нием этого объема. Значение их прежде все­го в том, что они проливают свет на отноше­ния содержаний сознания, находящихся в фокусе внимания, с теми, которые принадле­жат более отдаленному зрительному полю со­знания. Для того чтобы установить те от­ношения, которые прежде всего выясняются при этих опытах, мы воспользуемся для обо­значения обоих процессов (вхождения в соз­нание и в фокус внимания) двумя краткими терминами, примененными в подобном смыс­ле уже Лейбницем. Если восприятие входит в более обширный объем сознания, то мы называем этот процесс перцепцией, если же оно попадает в фокус внимания, то мы на­зываем его апперцепцией. При этом мы, конечно, совершенно отвлекаемся от тех ме­тафизических предположений, с которыми связал Лейбниц эти понятия в своей мона­дологии, и употребляем их скорее в чисто эмпирическо-психологическом смысле. Под перцепцией мы будем понимать про­сто фактическое вхождение какого-либо со­держания в сознание, под апперцепцией — сосредоточение на нем внимания. Перци­пируемые содержания, следовательно, созна­ются всегда более или менее смутно, хотя всегда поднимаются над порогом сознания; апперципируемые содержания, напротив, сознаются ясно, они, выражаясь образно, под­нимаются над более узким порогом внима­ния. Отношение же между обеими этими областями сознания заключается в том, что каждый раз, когда апперципируется изве­стное изолированное содержание сознания, остальные, только перципируемые психи­ческие содержания исчезают, как если бы их совсем не было; напротив, когда аппер­ципируемое содержание связано с опреде­ленными перципируемыми содержаниями сознания, оно сливается с ними в одно цель­ное восприятие, границею которого будет лишь порог сознания (а не внимания). С этим, очевидно, стоит в тесной связи то обстоятельство, что объем апперцепции от­носительно уже и постояннее, объем же перцепции не только шире, но и изменчи­вее. Меняется же он, как это ясно показы-

вает сравнение простых и сложных ритмов, непременно вместе с объемом психических образований, объединенных в некоторое це­лое. При этом различие между просто пер­ципируемыми и апперципируемыми частя­ми такого целого отнюдь не исчезает. В фокус внимания скорее же попадает всегда лишь ограниченная часть этого целого, как это в особенности убедительно доказывает тот наблюдающийся при экспериментах с чтением факт, что мы можем варьировать отдельные просто перципируемые состав­ные части, причем общее восприятие от этого не нарушается. Более широкая об­ласть смутно перципируемых содержаний относится к фокусу внимания — если вос­пользоваться образом, который сам пред­ставляет собою пример этого явления, — как фортепьянное сопровождение к голосу. Незначительные неточности в аккордах со­провождения мы легко прослушиваем, если только сам голос не погрешает ни в тональ­ности, ни в ритме. Тем не менее впечатле­ние от целого значительно ослабело бы, если бы не было этого сопровождения.

В этом отношении между перципиру­емыми и апперципируемыми содержани­ями сознания имеет значение еще другой момент, который проливает свет на выда­ющуюся важность апперцептивных про­цессов. Мы исходили из того, что для нас необычайно трудно воспринять ряд уда­ров маятника как совершенно равных, так как мы всегда склонны придать им изве­стный ритм. Это явление, очевидно, нахо­дится в связи с основным свойством ап­перцепции, проявляющимся во всех процессах сознания. Именно мы не в со­стоянии, как это хорошо известно и из повседневной жизни, постоянно и рав­номерно направлять наше внимание на один и тот же предмет.

Если же захотим достигнуть этого, то скоро заметим, что в апперцепции данного предмета наблюдается постоянная смена, причем она то становится интенсивнее, то ослабевает. Если воспринимаемые впечат­ления однообразны, то эта смена легко мо­жет стать периодической. В особенности легко возникает такая периодичность в том случае, когда самые внешние процес­сы, на которые обращено наше внимание, протекают периодически. Как раз это и наблюдается при ряде тактов. Поэтому колебания внимания непосредственно свя-

зываются в этом случае с периодами впе­чатлений. Вследствие этого мы ставим ударение на том впечатлении, которое со­впадает с повышением волны апперцепции, так что равные сами по себе удары такта становятся ритмическими. Каков именно будет ритм, это отчасти зависит от нашего произвола, а также от того, в каком объе­ме стремимся мы связать впечатление в одно целое. Если, например, удары такта следуют друг за другом слишком быстро, то это стремление к объединению легко ведет к сложным ритмическим расчлене­ниям, как это мы действительно видели выше. Подобные же отношения между апперципируемыми и просто перципируе­мыми состояниями сознания получаются также и при других, и в особенности при одновременных впечатлениях, однако в иной форме, смотря по области чувств. Если, например, мы покажем в опытах с тахистоскопом короткое слово, то оно схва­тывается как целое одним актом. Если же дать длинное слово, например:

" Wahlverwandtschaf ten",

то мы легко замечаем уже при непос­редственном наблюдении, что время вос­приятия становится длиннее и процесс вос­приятия состоит тогда из двух, иногда даже из трех очень быстро следующих друг за другом актов апперцепции, которые мо­гут протекать некоторое время и после момента впечатления. Еще яснее будет это следование актов апперцепции друг за дру­гом, если вместо слова выбрать предложе­ние, приблизительно равное по длине, на­пример следующее:

Morgenstunde hat Gold im Munde.

В этой фразе разложение восприятия на несколько актов существенно облегча­ется разделением фразы на слова. Поэто­му при восприятии подобной фразы заме­чаются обыкновенно три следующих друг за другом акта апперцепции, и лишь при последнем из них мы схватываем в мыс­ли целое. Но и здесь это возможно лишь в том случае, если предшествовавшие пос­ледней апперцепции части предложения еще находятся в зрительном поле созна­ния. Если же взять настолько длинное предложение, что части эти будут уже ис­чезать из поля зрения сознания, то наблю­дается то же явление, что и при ритмичес­ких рядах тактов, выходящих за границы возможных ритмических расчленений: мы

можем связать в заключительном акте апперцепции лишь одну часть такого последовательного данного целого. Таким образом, восприятие сложных тактов и восприятие сложных слов или предложе­ний по существу протекают сходно. Раз­личие заключается лишь в том, что в пер­вом случае апперципируемое впечатление соединяется с предшествовавшим, остав­шимся в поле перцепции впечатлением с помощью ритмического деления, во втором же случае — с помощью смысла, объединя­ющего части слова или слова. Поэтому весь процесс отнюдь не сводится только к пос­ледовательной апперцепции частей. Ведь предшествовавшие части уже исчезли из апперцепции и стали просто перципируе­мыми, и лишь после того они связываются с последним апперципируемым впечатле­нием в одно целое. Сам же процесс связы­вания совершается в едином и мгновен­ном акте апперцепции. Отсюда вытекает, что во всех этих случаях объединения бо­лее или менее значительного комплекса элементов связующей эти элементы функ­цией является апперцепция, причем она, в общем, всегда связывает непосредственно апперципируемые части целого с примы­кающими к ним только перципируемы­ми частями. Поэтому большое значение от­ношений между обеими функциями, перцепцией и апперцепцией заключается в высшей степени богатом разнообразии этих отношений и в том приспособлении к потребностям нашей духовной жизни, которое находит себе выражение в этом разнообразии. Апперцепция то сосредото­чивается на одной узкой области, причем бесконечное разнообразие других воздей­ствующих впечатлений совершенно ис­чезает из сознания, то с помощью расчле­нения последовательных содержаний, обусловленного ритмической (oszillato-risch) природой ее функции, переплетает своими нитями обширную, занимающую все поле сознания, ткань психических со­держаний. Но во всех этих случаях аппер­цепция остается функцией единства, свя­зующей все эти разнообразные содержания в упорядоченное целое, процессы же пер­цепции противостоят ей до известной сте­пени как центробежные и подчиненные ей. Процессы апперцепции и перцепции, взя­тые вместе, образуют целое нашей душев­ной жизни.

У.Джемс

ПОТОК СОЗНАНИЯ1

Порядок нашего исследованиядол­жен быть аналитическим.Теперь мы можем приступить к изучению сознания взрослого человека по методу самонаблю­дения. Большинство психологов при­держиваются так называемого синтети­ческого способа изложения. Исходя от простейших идей, ощущений и рассмат­ривая их в качестве атомов душевной жизни, психологи слагают из последних высшие состояния сознания — ассоциа­ции, интеграции или смещения, как дома составляют из отдельных кирпичей. Та­кой способ изложения обладает всеми педагогическими преимуществами, каки­ми вообще обладает синтетический метод, но в основание его кладется весьма сомни­тельная теория, будто высшие состояния сознания суть сложные единицы. И вме­сто того чтобы отправляться от фактов душевной жизни, непосредственно извест­ных читателю, именно от его целых кон­кретных состояний сознания, сторонник синтетического метода берет исходным пунктом ряд гипотетических простейших идей, которые непосредственным путем совершенно недоступны читателю, и пос­ледний, знакомясь с описанием их взаи­модействия, лишен возможности прове­рить справедливость этих описаний и ориентироваться в наборе фраз по этому вопросу. Как бы там ни было, но посте­пенный переход в изложении от простей­шего к сложному в данном случае вво­дит нас в заблуждение.

Педанты и любители отвлеченностей, разумеется, отнесутся крайне неодобри­тельно к отстранению синтетического ме­тода, но человек, защищающий цельность человеческой природы, предпочтет при изучении психологии аналитический ме­тод, отправляющийся от конкретных фак­тов, которые составляют обыденное содер­жание его душевной жизни. Дальнейший анализ вскроет элементарные психические единицы, если таковые существуют, не за­ставляя нас делать рискованные ско­роспелые предположения. Читатель дол­жен иметь в виду, что в настоящей книге в главах об ощущениях больше всего гово­рилось об их физиологических условиях. Помещены же эти главы были раньше про­сто ради удобства. С психологической точ­ки зрения их следовало бы описывать в конце книги. Простейшие ощущения были рассмотрены нами ранее как психические процессы, которые в зрелом возрасте по­чти неизвестны, но там ничего не было сказано такого, что давало бы повод чита­телю думать, будто они суть элементы, обра­зующие своими соединениями высшие со­стояния сознания.

Основной факт психологии.Первич­ным конкретным фактом, принадлежа­щим внутреннему опыту, служит убежде­ние, что в этом опыте происходят какие-то сознательные процессы. Состояния созна­ния сменяются в нем одно другим. Подоб­но тому, как мы выражаемся безлично: "светает", "смеркается", мы можем и этот факт охарактеризовать всего лучше без­личным глаголом "думается".

Четыре свойства сознания.Как совер­шаются сознательные процессы? Мы заме­чаем в них четыре существенные черты, которые рассмотрим вкратце в настоящей главе: 1) каждое состояние сознания стремится быть частью личного сознания; 2) в границах личного сознания его состо­яния изменчивы; 3) всякое личное созна­ние представляет непрерывную последова­тельность ощущений; 4) одни объекты оно воспринимает охотно, другие отвергает и, вообще, все время делает между ними выбор.

Разбирая последовательно эти четыре свойства сознания, мы должны будем упот­ребить ряд психологических терминов, ко-

1 Джемс У. Психология. М.: Педагогика, 1991. С.56—80.

торые могут получить вполне точное опре­деление только в дальнейшем. Условное значение психологических терминов обще­известно, а в этой главе мы их будем упот­реблять только в условном смысле. На­стоящая глава напоминает набросок, который живописец сделал углем на по­лотне и на котором еще не видно никаких подробностей рисунка.

Когда яговорю: "всякое душевноесо­стояние" или "мысль есть частьлично­го сознания",то термин личное сознание употребляется мною именно в таком ус­ловном смысле. Значение этого термина понятно до тех пор, пока нас не попросят точно объяснить его; тогда оказывается, что такое объяснение — одна из трудней­ших философских задач. Эту задачу мы разберем в следующей главе, а теперь ог­раничимся одним предварительным за­мечанием. В комнате, скажем в аудито­рии, витает множество мыслей ваших и моих, из которых одни связаны между собой, другие — нет. Они так же мало обособлены и независимы друг от друга, как и все связаны вместе; про них нельзя сказать ни того, ни другого безусловно: ни одна из них не обособлена совершенно, но каждая связана с некоторыми другими, от остальных же совершенно независима. Мои мысли связаны с моими же другими мыслями, ваши — с вашими мыслями. Есть ли в комнате еще где-нибудь чистая мысль, не принадлежащая никакому лицу, мы не можем сказать, не имея на это данных опыта. Состояния сознания, кото­рые мы встречаем в природе, суть непре­менно личные сознания — умы, личности, определенные конкретные "я" и "вы".

Мысли каждого личного сознания обо­соблены от мыслей другого, между ними нет никакого непосредственного обмена, ни­какая мысль одного личного сознания не может стать непосредственным объектом мысли другого сознания. Абсолютная ра­зобщенность сознаний, не поддающийся объединению плюрализм составляют психологический закон. По-видимому, элементарным психическим фактом слу­жит не "мысль вообще", не "эта или та мысль", но "моя мысль", вообще "мысль, при­надлежащая кому-нибудь". Ни одновре­менность, ни близость в пространстве, ни качественное сходство содержания не мо­гут слить воедино мыслей, которые разъ-

единены между собой барьером личности. Разрыв между такими мыслями представ­ляет одну из самых абсолютных граней в природе.

Всякий согласится с истинностью это­го положения, поскольку в нем утвержда­ется только существование "чего-то", соот­ветствующего термину "личное сознание", без указаний на дальнейшие свойства это­го сознания. Согласно этому можно счи­тать непосредственно данным фактом пси­хологии скорее личное сознание, чем мысль. Наиболее общим фактом сознания служит не "мысли и чувства существуют", но "я мыслю" или "я чувствую". Никакая психология не может оспаривать во что бы то ни стало факт существования лич­ных сознаний. Под личными сознаниями мы разумеем связанные последовательно­сти мыслей, сознаваемые как таковые. Худ­шее, что может сделать психолог, — это начать истолковывать природу личных сознаний, лишив их индивидуальной цен­ности.

В сознании происходят непрерывные перемены.Я не хочу этим сказать, что ни одно состояние сознания не обладает про­должительностью; если бы это даже была правда, то доказать ее было бы очень труд­но. Я только хочу моими словами подчер­кнуть тот факт, что ни одно раз минувшее состояние сознания не может снова воз­никнуть и буквально повториться. Мы то смотрим, то слушаем, то рассуждаем, то желаем, то припоминаем, то ожидаем, то любим, то ненавидим, наш ум попеременно занят тысячами различных объектов мыс­ли. Скажут, пожалуй, что все эти сложные состояния сознания образуются из сочета­ний простейших состояний. В таком слу­чае подчинены ли эти последние тому же закону изменчивости? Например, не всегда ли тождественны ощущения, получаемые нами от какого-нибудь предмета? Разве не всегда тождествен звук, получаемый нами от нескольких ударов совершенно одина­ковой силы по тому же фортепианному клавишу? Разве не та же трава вызывает в нас каждую весну то же ощущение зелено­го цвета? Не то же небо представляется нам в ясную погоду таким же голубым? Не то же обонятельное впечатление мы получа­ем от одеколона, сколько бы раз мы ни пробовали нюхать ту же склянку? От­рицательный ответ на эти вопросы может

показаться метафизической софистикой, а между тем внимательный анализ не под­тверждает того факта, что центростре­мительные токи когда-либо вызывали в нас дважды абсолютно то же чувственное впе­чатление.

Тождествен воспринимаемый нами объект, а не наши ощущения: мы слышим несколько раз подряд ту же ноту, мы ви­дим зеленый цвет того же качества, обоня­ем те же духи или испытываем боль того же рода. Реальности, объективные или субъективные, в постоянное существование которых мы верим, по-видимому, снова и снова предстают перед нашим сознанием и заставляют нас из-за нашей невниматель­ности предполагать, будто идеи о них суть одни и те же идеи. Когда мы дойдем до главы "Восприятие", мы увидим, как глу­боко укоренилась в нас привычка пользо­ваться чувственными впечатлениями как показателями реального присутствия объектов. Трава, на которую я гляжу из окошка, кажется мне того же цвета и на солнечной, и на теневой стороне, а между тем художник, изображая на полотне эту траву, чтобы вызвать реальный эффект, в одном случае прибегает к темно-коричне­вой краске, в другом — к светло-желтой. Вообще говоря, мы не обращаем особого внимания на то, как различно те же пред­меты выглядят, звучат и пахнут на раз­личных расстояниях и при различной ок­ружающей обстановке. Мы стараемся убедиться лишь в тождественности вещей, и любые ощущения, удостоверяющие нас в этом при грубом способе оценки, будут сами казаться нам тождественными.

Благодаря этому обстоятельству свиде­тельство о субъективном тождестве раз­личных ощущений не имеет никакой цены в качестве доказательства реальности из­вестного факта. Вся история душевного явления, называемого ощущением, может ярко иллюстрировать нашу неспособность сказать, совершенно ли одинаковы два по­рознь воспринятых нами чувственных впе­чатления или нет. Внимание наше привле­кается не столько абсолютным качеством впечатления, сколько тем поводом, кото­рый данное впечатление может дать к одновременному возникновению других впечатлений. На темном фоне менее тем­ный предмет кажется белым. Гельмгольц вычислил, что белый мрамор на картине,

изображающей мраморное здание, освещен­ное луной, при дневном свете в 10 или 20 тыс. раз ярче мрамора, освещенного насто­ящим лунным светом.

Такого рода разница никогда не могла быть непосредственно познана чувствен­ным образом: ее можно было определить только рядом побочных соображений. Это обстоятельство заставляет нас предполагать, что наша чувственная восприимчивость постоянно изменяется, так что один и тот же предмет редко вызывает у нас прежнее ощущение. Чувствительность наша изме­няется в зависимости от того, бодрствуем мы или нас клонит ко сну, сыты мы или голодны, утомлены или нет; она различна днем и ночью, зимой и летом, в детстве, зрелом возрасте и в старости. И тем не менее мы нисколько не сомневаемся, что наши ощущения раскрывают перед нами все тот же мир с теми же чувственными качествами и с теми же чувственными объектами. Изменчивость чувствительно­сти лучше всего можно наблюдать на том, какие различные эмоции вызывают в нас те же вещи в различных возрастах или при различных настроениях духа в зави­симости от органических причин. То, что раньше казалось ярким и возбуждающим, вдруг становится избитым, скучным, бес­полезным; пение птиц вдруг начинает ка­заться монотонным, завывание ветра — пе­чальным, вид неба — мрачным.

К этим косвенным соображениям в пользу того, что наши ощущения в зависи­мости от изменчивости нашей чувстви­тельности постоянно изменяются, можно прибавить еще одно доказательство физи­ологического характера. Каждому ощуще­нию соответствует определенный процесс в мозгу. Для того чтобы ощущение повто­рилось с абсолютной точностью, нужно, чтобы мозг после первого ощущения не подвергался абсолютно никакому измене­нию. Но последнее, строго говоря, физио­логически невозможно, следовательно, и аб­солютно точное повторение прежнего ощущения невозможно, ибо мы должны предполагать, что каждому изменению мозга, как бы оно ни было мало, соответ­ствует некоторое изменение в сознании, ко­торому служит данный мозг.

Но если так легко обнаружить неосно­вательность мысли, будто простейшие ощущения могут повторяться неизмен-

ным образом, то еще более неоснователь­ным должно казаться нам мнение, будто та же неизменная повторяемость наблю­дается в более сложных формах сознания. Ведь ясно, как Божий день, что состоя­ния нашего ума никогда не бывают абсо­лютно тождественными. Каждая отдель­ная мысль о каком-нибудь предмете, строго говоря, есть уникальная и имеет лишь родовое сходство с другими наши­ми мыслями о том же предмете. Когда повторяются прежние факты, мы должны думать о них по-новому, глядеть на них под другим углом, открывать в них но­вые стороны. И мысль, с помощью кото­рой мы познаем эти факты, всегда есть мысль о предмете плюс новые отношения, в которые он поставлен, мысль, связанная с сознанием того, что сопровождает ее в виде неясных деталей. Нередко мы сами поражаемся странной переменой в наших взглядах на один и тот же предмет. Мы удивляемся, как могли мы думать извест­ным образом о каком-нибудь предмете месяц тому назад. Мы переросли возмож­ность такого образа мыслей, а как — мы и сами не знаем.

С каждым годом те же явления пред­ставляются нам совершенно в новом све­те. То, что казалось призрачным, стало вдруг реальным, и то, что прежде произ­водило впечатление, теперь более не при­влекает. Друзья, которыми мы дорожили, превратились в бледные тени прошлого; женщины, казавшиеся нам когда-то не­земными созданиями, звезды, леса и воды со временем стали казаться скучными и прозаичными; юные девы, которых мы не­когда окружали каким-то небесным оре­олом, становятся с течением времени в на­ших глазах самыми обыкновенными земными существами, картины — бессо­держательными, книги... Но разве в про­изведениях Гете так много таинственной глубины? Разве уж так содержательны со­чинения Дж.Ст.Милля, как это нам каза­лось прежде? Предаваясь менее наслажде­ниям, мы все более и более погружаемся в обыденную работу, все более и более про­никаемся сознанием важности труда на пользу общества и других общественных обязанностей. Мне кажется, что анализ цельных, конкретных состояний сознания, сменяющих друг друга, есть единственный правильный психологический метод, как

бы ни было трудно строго провести его через все частности исследования. Если вначале он и покажется читателю тем­ным, то при дальнейшем изложении его значение прояснится. Пока замечу толь­ко, что, если этот метод правилен, выстав­ленное мною выше положение о невоз­можности двух абсолютно одинаковых идей в сознании также истинно. Это ут­верждение более важно в теоретическом отношении, чем кажется с первого взгля­да, ибо, принимая его, мы совершенно рас­ходимся даже в основных положениях с психологическими теориями локковской и гербартовской школ, которые имели ког­да-то почти безграничное влияние в Гер­мании и у нас в Америке. Без сомнения, часто удобно придерживаться своего рода атомизма при объяснении душевных явле­ний, рассматривая высшие состояния со­знания как агрегаты неизменяющихся элементарных идей, которые непрерывно сменяют друг друга. Подобным же обра­зом часто бывает удобно рассматривать кривые линии как линии, состоящие из весьма малых прямых, а электричество и нервные токи — как известного рода жид­кости. Но во всех этих случаях мы не должны забывать, что употребляем сим­волические выражения, которым в при­роде ничего не соответствует. Неизменно существующая идея, появляющаяся вре­мя от времени перед нашим сознанием, есть фантастическая фикция.

В каждом личном сознании процесс мышления заметным образомнепреры­вен. Непрерывным рядом я могу назвать только такой, в котором нет перерывов и делений. Мы можем представить себе толь­ко два рода перерывов в сознании: или вре­менные пробелы, в течение которых созна­ние отсутствует, или столь резкую перемену в содержании познаваемого, что последую­щее не имеет в сознании никакого отноше­ния к предшествующему. Положение "со­знание непрерывно" заключает в себе две мысли: 1) мы сознаем душевные состоя­ния, предшествующие временному пробелу и следующие за ним как части одной и той же личности; 2) перемены в качествен­ном содержании сознания никогда не совершаются резко.

Разберем сначала первый, более про­стой случай. Когда спавшие на одной кро­вати Петр и Павел просыпаются и начи-

нают припоминать прошлое, каждый из них ставит данную минуту в связь с собствен­ным прошлым. Подобно тому как ток анода, зарытого в землю, безошибочно находит соответствующий ему катод через все про­межуточные вещества, так настоящее Пет­ра вступает в связь с его прошедшим и никогда не сплетается по ошибке с про­шлым Павла. Так же мало способно оши­биться сознание Павла. Прошедшее Петра присваивается только его настоящим. Он может иметь совершенно верные сведения о том состоянии дремоты, после которого Павел погрузился в сон, но это знание, бе­зусловно, отличается от сознания его соб­ственного прошлого. Собственные состоя­ния сознания Петр помнит, а Павловы только представляет себе. Припоминание аналогично непосредственному ощущению: его объект всегда бывает проникнут жи­востью и родственностью, которых нет у объекта простого воображения. Этими ка­чествами живости, родственности и непосредственности обладает настоящее Петра.

Как настоящее есть часть моей лично­сти, мое, так точно и все другое, проникаю­щее в мое сознание с живостью и непосред­ственностью, — мое, составляет часть моей личности. Далее мы увидим, в чем именно заключаются те качества, которые мы на­зываем живостью и родственностью. Но как только прошедшее состояние сознания представилось нам обладающим этими качествами, оно тотчас присваивается на­шим настоящим и входит в состав нашей личности. Эта "сплошность" личности и представляет то нечто, которое не может быть временным пробелом и которое, со­знавая существование этого временного пробела, все же продолжает сознавать свою непрерывность с некоторыми частями про­шедшего.

Таким образом, сознание всегда явля­ется для себя чем-то цельным, не раздроб­ленным на части. Такие выражения, как "цепь (или ряд) психических явлений", не дают нам представления о сознании, ка­кое мы получаем от него непосредствен­но: в сознании нет связок, оно течет не­прерывно. Всего естественнее к нему применить метафору "река" или "поток". Говоря о нем ниже, будем придерживать­ся термина "поток сознания" (мысли или субъективной жизни).

Второй случай. Даже в границах того же самого сознания и между мыслями, при­надлежащими тому же субъекту, есть род связности и бессвязности, к которому пред­шествующее замечание не имеет никакого отношения. Я здесь имею в виду резкие перемены в сознании, вызываемые каче­ственными контрастами в следующих друг за другом частях потока мысли. Если выра­жения "цепь (или ряд) психических явле­ний" не могут быть применены к данному случаю, то как объяснить вообще их воз­никновение в языке? Разве оглушительный взрыв не разделяет на две части сознание, на которое он воздействует? Нет, ибо со-знавание грома сливается с сознаванием предшествующей тишины, которое продол­жается: ведь, слыша шум от взрыва, мы слышим не просто грохот, а грохот, вне­запно нарушающий молчание и контрас­тирующий с ним.

Наше ощущение грохота при таких условиях совершенно отличается от впе­чатления, вызванного тем же самым гро­хотом в непрерывном ряду других подоб­ных шумов. Мы знаем, что шум и тишина взаимно уничтожают и исключают друг друга, но ощущение грохота есть в то же время сознание того, что в этот миг прекратилась тишина, и едва ли можно найти в конкретном реальном сознании человека ощущение, настолько огра­ниченное настоящим, что в нем не на­шлось бы ни малейшего намека на то, что ему предшествовало.

Устойчивые и изменчивые состояния сознания.Если мы бросим общий взгляд на удивительный поток нашего сознания, то прежде всего нас поразит различная ско­рость течения в отдельных частях. Созна­ние подобно жизни птицы, которая то сидит на месте, то летает. Ритм языка отметил эту черту сознания тем, что каждую мысль об­лек в форму предложения, а предложение развил в форму периода. Остановочные пункты в сознании обыкновенно бывают заняты чувственными впечатлениями, осо­бенность которых заключается в том, что они могут, не изменяясь, созерцаться умом неопределенное время; переходные проме­жутки заняты мыслями об отношениях статических и динамических, которые мы по большей части устанавливаем между объектами, воспринятыми в состоянии от­носительного покоя.

ПО

Назовем остановочные пункты устой­чивыми частями, а переходные проме­жутки изменчивыми частями потока со­знания. Тогда мы заметим, что наше мышление постоянно стремится от одной устойчивой части, только что покинутой, к другой, и можно сказать, что главное назначение переходных частей сознания в том, чтобы направлять нас от одного прочного, устойчивого вывода к другому.

При самонаблюдении очень трудно подметить переходные моменты. Ведь если они — только переходная ступень к оп­ределенному выводу, то, фиксируя на них наше внимание до наступления вывода, мы этим самым уничтожаем их. Пока мы ждем наступления вывода, последний со­общает переходным моментам такую силу и устойчивость, что совершенно по­глощает их своим блеском. Пусть кто-нибудь попытается захватить вниманием на полдороге переходный момент в про­цессе мышления, и он убедится, как труд­но вести самонаблюдение при изменчивых состояниях сознания. Мысль несется стремглав, так что почти всегда приводит нас к выводу раньше, чем мы успеваем захватить ее. Если же мы и успеваем за­хватить ее, она мигом видоизменяется. Снежный кристалл, схваченный теплой рукой, мигом превращается в водяную каплю; подобным же образом, желая уло­вить переходное состояние сознания, мы вместо того находим в нем нечто вполне устойчивое — обыкновенно это бывает последнее мысленно произнесенное нами слово, взятое само по себе, независимо от своего смысла в контексте, который со­вершенно ускользает от нас.

В подобных случаях попытка к само­наблюдению бесплодна — это все равно, что схватывать руками волчок, чтобы уловить его движение, или быстро завертывать га­зовый рожок, чтобы посмотреть, как выг­лядят предметы в темноте. Требование указать эти переходные состояния созна­ния, требование, которое наверняка будет предъявлено иными психологами, отстаи­вающими существование подобных состо­яний, так же неосновательно, как аргумент против защитников реальности движения, приводившийся Зеноном, который требо­вал, чтобы они показали ему, в каком ме­сте покоится стрела во время полета, и из их неспособности дать быстрый ответ на

такой нелепый вопрос заключал о несостоя­тельности их основного положения.

Затруднения, связанные с самонаблю­дением, приводят к весьма печальным ре­зультатам. Если наблюдение переходных моментов в потоке сознания и их фикси­рование вниманием представляет такие трудности, то следует предположить, что великое заблуждение всех философских школ проистекало, с одной стороны, из не­возможности фиксировать изменчивые состояния сознания, с другой — из чрез­мерного преувеличения значения, которое придавалось более устойчивым состоя­ниям сознания. Исторически это заблуж­дение выразилось в двоякой форме. Одних мыслителей оно привело к сенсуализму. Будучи не в состоянии подыскать устой­чивые ощущения, соответствующие бесчис­ленному множеству отношений и форм связи между явлениями чувственного мира, не находя в этих отношениях отражения душевных состояний, поддающихся опре­деленному наименованию, эти мыслители начинали по большей части отрицать во­обще всякую реальность подобных состоя­ний. Многие из них, например, Юм, дошли до полного отрицания реальности большей части отношений как вне сознания, так и внутри. Простые идеи — ощущения и их воспроизведение, расположенные одна за другой, как кости в домино, без всякой реальной связи между собой,— вот в чем состоит вся душевная жизнь, с точки зре­ния этой школы, все остальное — одни сло­весные заблуждения. Другие мыслители, интеллектуалисты, не в силах отвергнуть реальность существующих вне области нашего сознания отношений и в то же вре­мя не имея возможности указать на ка­кие-нибудь устойчивые ощущения, в ко­торых проявлялась бы эта реальность, также пришли к отрицанию подобных ощущений. Но отсюда они сделали прямо противоположное заключение. Отношения эти, по их словам, должны быть познаны в чем-нибудь таком, что не есть ощущение или какое-либо душевное состояние, тож­дественное тем субъективным элементам сознания, из которых складывается наша душевная жизнь, тождественное и состав­ляющее с ними одно сплошное целое. Они должны быть познаны чем-то, лежащим совершенно в иной сфере, актом чистой мысли, Интеллектом или Разумом, кото-

рые пишутся с большой буквы и должны означать нечто, неизмеримо превосходящее всякие изменчивые явления нашей чув­ственности.

С нашей точки зрения, и интеллектуа­листы и сенсуалисты не правы. Если вооб­ще существуют такие явления, как ощу­щения, то, поскольку несомненно, что существуют реальные отношения между объектами, постольку же и даже более не­сомненно, что существуют ощущения, с по­мощью которых познаются эти отношения. Нет союза, предлога, наречия, приставоч­ной формы или перемены интонации в человеческой речи, которые не выражали бы того или другого оттенка или переме­ны отношения, ощущаемой нами действи­тельно в данный момент. С объективной точки зрения, перед нами раскрываются реальные отношения; с субъективной точ­ки зрения, их устанавливает наш поток со­знания, сообщая каждому из них свою осо­бую внутреннюю окраску. В обоих случаях отношений бесконечно много, и ни один язык в мире не передает всех возможных оттенков в этих отношениях.

Как мы говорим об ощущении синевы или холода, так точно мы имеем право говорить об ощущении "и", ощущении "если", ощущении "но", ощущении "через". А между тем мы этого не делаем: привыч­ка признавать субстанцию только за су­ществительными так укоренилась, что наш язык совершенно отказывается субстанти­вировать другие части речи.

Обратимся снова к аналогии с мозговы­ми процессами. Мы считаем мозг органом, в котором внутреннее равновесие находит­ся в неустойчивом состоянии, так как в каждой части его происходят непрерывные перемены. Стремление к перемене в одной части мозга является, без сомнения, более сильным, чем в другой; в одно время быст­рота перемены бывает больше, в другое — меньше. В равномерно вращающемся калейдоскопе фигуры хотя и принимают постоянно все новую и новую группировку, но между двумя группировками бывают мгновения, когда перемещение частиц происходит очень медленно и как бы совер­шенно прекращается, а затем вдруг, как бы по мановению волшебства, мгновенно обра­зуется новая группировка, и, таким об­разом, относительно устойчивые формы сменяются другими, которых мы не узнали

бы, вновь увидев их. Точно так же и в моз­гу распределение нервных процессов выра­жается то в форме относительно долгих напряжений, то в форме быстро переходя­щих изменений. Но если сознание соответ­ствует распределению нервных процессов, то почему же оно должно прекращаться, не­смотря на безостановочную деятельность мозга, и почему, в то время как медленно со­вершающиеся изменения в мозгу вызыва­ют известного рода сознательные процессы, быстрые изменения не могут сопровождать­ся особой, соответствующей им душевной деятельностью?

Объект сознания всегда связан спси­хическими обертонами.Есть еще другие, не поддающиеся названию перемены в со­знании, так же важные, как и переходные состояния сознания, и так же вполне созна­тельные. На примерах всего легче понять, что я здесь имею в виду. Предположим, три лица одно за другим крикнули вам: "Жди­те!", "Слушайте!", "Смотрите!". Наше созна­ние в данном случае подвергается трем совершенно различным состояниям ожи­дания, хотя ни в одном из воздействий пе­ред ним не находится никакого определен­ного объекта. По всей вероятности, никто в данном случае не станет отрицать суще­ствования в себе особенного душевного со­стояния, чувства предполагаемого направ­ления, по которому должно возникнуть впечатление, хотя еще не обнаружилось никаких признаков появления последнего. Для таких психических состояний мы не имеем других названий, кроме "жди", "слу­шай" и "смотри".

Представьте себе, что вы припоминаете забытое имя. Припоминание — это свое­образный процесс сознания. В нем есть как бы ощущение некоего пробела, и пробел этот ощущается весьма активным обра­зом. Перед нами как бы возникает нечто, намекающее на забытое имя, нечто, что манит нас в известном направлении, за­ставляя нас ощущать неприятное чувство бессилия и вынуждая в конце концов от­казаться от тщетных попыток припомнить забытое имя. Если нам предлагают непод­ходящие имена, стараясь навести нас на истинное, то с помощью особенного чувства пробела мы немедленно отвергаем их. Они не соответствуют характеру пробела. При этом пробел от одного забытого слова не похож на пробел от другого, хотя оба про-

бела могут быть нами охарактеризованы лишь полным отсутствием содержания. В моем сознании совершаются два совер­шенно различных процесса, когда я тщет­но стараюсь припомнить имя Спалдинга или имя Баулса. При каждом припоминае­мом слове мы испытываем особое чувство недостатка, которое в каждом отдельном случае бывает различно, хотя и не имеет особого названия. Такое ощущение не­достатка отличается от недостатка ощу­щения: это вполне интенсивное ощущение. У нас может сохраниться ритм забытого слова без соответствующих звуков, со­ставляющих его, или нечто, напоминающее первую букву, первый слог забытого слова, но не вызывающее в памяти всего слова. Всякому знакомо неприятное ощущение пу­стого размера забытого стиха, который, не­смотря на все усилия припоминания, не заполняется словами.

В чем заключается первый проблеск понимания чего-нибудь, когда мы, как гово­рится, схватываем смысл фразы? По всей вероятности, это совершенно своеобразное ощущение. А разве читатель никогда не за­давался вопросом: какого рода должно быть то душевное состояние, которое мы пе­реживаем, намереваясь что-нибудь сказать? Это вполне определенное намерение, от­личающееся от всех других, совершенно особенное состояние сознания, а между тем много ли входит в него определенных чув­ственных образов, словесных или предмет­ных? Почти никаких. Повремените чуть-чуть, и перед сознанием явятся слова и образы, но предварительное намерение уже исчезнет. Когда же начинают появляться слова для первоначального выражения мыс­ли, то она выбирает подходящие, отвергая несоответствующие. Это предварительное состояние сознания может быть названо только "намерением сказать то-то и то-то".

Можно допустить, что добрые 2/3 душев­ной жизни состоят именно из таких предва­рительных схем мыслей, не облеченных в сло­ва. Как объяснить тот факт, что человек, читая какую-нибудь книгу вслух в первый раз, способен придавать чтению правильную выразительную интонацию, если не допус­тить, что, читая первую фразу, он уже полу­чает смутное представление хотя бы о фор­ме второй фразы, которая сливается с сознанием смысла данной фразы и изменя­ет в сознании читающего его экспрессию, за-

ставляя сообщать голосу надлежащую инто­нацию? Экспрессия такого рода почти всегда зависит от грамматической конструкции. Если мы читаем "не более", то ожидаем "чем", если читаем "хотя", то знаем, что далее следует "однако", "тем не менее", "все-таки". Это предчувствие приближающейся словес­ной или синтаксической схемы на практи­ке до того безошибочно, что человек, не спо­собный понять в иной книге ни одной мысли, будет читать ее вслух выразительно и осмыс­ленно.

Читатель сейчас увидит, что я стрем­люсь главным образом к тому, чтобы пси­хологи обращали особенное внимание на смутные и неотчетливые явления созна­ния и оценивали по достоинству их роль в душевной жизни человека. Гальтон и Гек-ели <...> сделали некоторые попытки опровергнуть смешную теорию Юма и Бер­кли, будто мы можем сознавать лишь впол­не определенные образы предметов. Дру­гая попытка в этом направлении сделана нами, если только нам удалось показать несостоятельность не менее наивной мыс­ли, будто одни простые объективные каче­ства предметов, а не отношения познаются нами из состояний сознания. Но все эти попытки недостаточно радикальны. Мы должны признать, что определенные представления традиционной психологии лишь наименьшая часть нашей душевной жизни.

Традиционные психологи рассуждают подобно тому, кто стал бы утверждать, что река состоит из бочек, ведер, кварт, ложек и других определенных мерок воды. Если бы бочки и ведра действительно запруди­ли реку, то между ними все-таки протека­ла бы масса свободной воды. Эту-то сво­бодную, незамкнутую в сосуды воду психологи и игнорируют упорно при ана­лизе нашего сознания. Всякий определен­ный образ в нашем сознании погружен в массу свободной, текущей вокруг него "воды" и замирает в ней. С образом связа­но сознание всех окружающих отношений, как близких, так и отдаленных, замираю­щее эхо тех мотивов, по поводу которых возник данный образ, и зарождающееся сознание тех результатов, к которым он поведет. Значение, ценность образа всеце­ло заключается в этом дополнении, в этой полутени окружающих и сопровождаю­щих его элементов мысли, или, лучше ска-

зать, эта полутень составляет с данным образом одно целое — она плоть от плоти его и кость от кости его; оставляя, правда, самый образ тем же, чем он был прежде, она сообщает ему новое назначение и све­жую окраску.

Назовем сознавание этих отношений, сопровождающее в виде деталей данный образ, психическими обертонами. <...>

Содержание мысли.Анализируя по­знавательную функцию при различных состояниях нашего сознания, мы можем легко убедиться, что разница между поверхностным знакомством с пред­метом и знанием о нем сводится почти всецело к отсутствию или присутствию психических обертонов. Знание о пред­мете есть знание о его отношениях к дру­гим предметам. Беглое знакомство с пред­метом выражается в получении от него простого впечатления. Большинство от­ношений данного предмета к другим мы познаем только путем установления не­ясного сродства между идеями при помо­щи психических обертонов. Об этом чув­стве сродства, представляющем одну из любопытнейших особенностей потока сознания, я скажу несколько слов, преж­де чем перейти к анализу других во­просов.

Между мыслями всегда существуетка­кое-нибудь рациональное отношение.Во всех наших произвольных процессах мыс­ли всегда есть известная тема или идея, около которой вращаются все остальные детали мысли (в виде психических обер­тонов). В этих деталях обязательно чув­ствуется определенное отношение к глав­ной мысли, связанный с нею интерес и в особенности отношение гармонии или дис­сонанса, смотря по тому, содействуют они развитию главной мысли или являются для нее помехой. Всякая мысль, в которой детали по качеству вполне гармонируют с основной идеей, может считаться успеш­ным развитием данной темы. Для того чтобы объект мысли занял соответствую­щее место в ряду наших идей, достаточно, чтобы он занимал известное место в той схеме отношений, к которой относится и господствующая в нашем сознании идея.

Мы можем мысленно развивать основ­ную тему в сознании главным образом посредством словесных, зрительных и иных представлений; на успешное разви-

тие основной мысли это обстоятельство не влияет. Если только мы чувствуем в тер­минах родство деталей мысли с основной темой и между собой и если мы сознаем приближение вывода, то полагаем, что мысль развивается правильно и логично. В каждом языке какие-то слова благода­ря частым ассоциациям с деталями мыс­ли по сходству и контрасту вступили в тесную связь между собой и с известным заключением, вследствие чего словесный процесс мысли течет строго параллельно соответствующим психическим процес­сам в форме зрительных, осязательных и иных представлений. В этих психических процессах самым важным элементом является простое чувство гармонии или разлада, правильного или ложного направ­ления мысли.

Если мы свободно владеем английским и французским языками и начинаем го­ворить по-французски, то при дальнейшем ходе мысли нам будут приходить в голову французские слова и почти никогда при этом мы не собьемся на английскую речь. И это родство французских слов между собой не есть нечто, совершающееся бес­сознательным механическим путем, как простой физиологический процесс: во вре­мя процесса мысли мы сознаем родство. Мы не утрачиваем настолько понимания французской речи, чтобы не сознавать вовсе лингвистического родства входящих в нее слов. Наше внимание при звуках француз­ской речи всегда поражается внезапным введением в нее английского слова.

Наименьшее понимание слышимых зву­ков выражается именно в том, что мы со­знаем в них принадлежность известному языку, если только мы вообще сознаем их. Обыкновенно смутное сознание того, что все слышимые нами слова принадлежат од­ному и тому же языку и специальному словарю этого языка и что грамматические согласования соблюдены при этом вполне правильно, на практике равносильно при­знанию, что слышимое нами имеет опреде­ленный смысл. Но если внезапно в слыши­мую речь введено неизвестное иностранное слово, если в ней слышится ошибка или среди философских рассуждений вдруг попадается какое-нибудь площадное, три­виальное выражение, мы получим ощуще­ние диссонанса и наше полусознательное согласие с общим тоном речи мгновенно

исчезает. В этих случаях сознание разум­ности речи выражается скорее в отрица­тельной, чем в положительной форме.

Наоборот, если слова принадлежат тому же словарю и грамматические конструк­ции строго соблюдены, то фразы, абсолют­но лишенные смысла, могут в ином случае сойти за осмысленные суждения и про­скользнуть, нисколько не поразив непри­ятным образом нашего слуха. Речи на молитвенных собраниях, представляющие вечно одну и ту же перетасовку бессмыс­ленных фраз, и напыщенная риторика по­лучающих гроши за строчку газетных писак могут служить яркими иллюстра­циями этого факта. "Птицы заполняли вершины деревьев их утренней песнью, делая воздух сырым, прохладным и при­ятным", — вот фраза, которую я прочитал однажды в отчете об атлетическом состя­зании, состоявшемся в Джером-Парке. Ре­портер, очевидно, написал ее второпях, а многие читатели прочитали, не вдумыва­ясь в смысл.

Итак, мы видим, что во всех подобных случаях само содержание речи, качествен­ный характер представлений, образующих мысль, имеют весьма мало значения, мож­но даже сказать, что не имеют никакого значения. Зато важное значение сохраня­ют по внутреннему содержанию только остановочные пункты в речи: основные посылки мысли и выводы. Во всем осталь­ном потоке мысли главная роль остается за чувством родства элементов речи, само же содержание их почти не имеет никако­го значения. Эти чувства отношений, пси­хические обертоны, сопровождающие тер­мины данной мысли, могут выражаться в представлениях весьма различного харак­тера. На диаграмме (рис. 1) легко увидеть, как разнородные психические процессы ведут одинаково к той же цели. Пусть А будет некоторым впечатлением, почерпну­тым из внешнего опыта, от которого отправляется мысль нескольких лиц. Пусть Z будет практическим выводом, к которому всего естественнее приводит дан­ный опыт. Одно из данных лиц придет к выводу по одной линии, другое — по дру­гой; одно будет при этом процессе мысли пользоваться английской словесной сим­воликой, другое — немецкой; у одного бу­дут преобладать зрительные образы, у дру­гого — осязательные; у одного элементы

Рис.1

мысли будут окрашены эмоциональным волнением, у другого — нет; у одних лиц процесс мысли совершается разом, быстро и синтетически, у других — медленно и в несколько приемов. Но когда предпослед­ний элемент в мысли каждого из этих лиц приводит их к одному общему выводу, мы говорим, и говорим совершенно правиль­но, что все лица, в сущности, думали об одном и том же. Каждое из них было бы чрезвычайно изумлено, заглянув в предше­ствующий одинаковому выводу душевный процесс другого и увидав в нем совершен­но иные элементы мысли.

Четвертая особенность душевных про­цессов, на которую нам нужно обратить внимание при первоначальном поверхност­ном описании потока сознания, заключа­ется в следующем: сознание всегда бывает более заинтересовано в одной стороне объекта мысли, чем в другой, производя во все время процесса мышления известный выбор между его элементами, отвергая одни из них и предпочитая другие. Ярки­ми примерами этой избирательной дея­тельности могут служить явления направ­ленного внимания и обдумывания. Но немногие из нас сознают, как непрерывна деятельность внимания при психических процессах, с которыми обыкновенно не свя­зывают этого понятия. Для нас совершен­но невозможно равномерно распределить внимание между несколькими впечатлени­ями. Монотонная последовательность зву­ковых ударов распадается на ритмические периоды то одного, то другого характера, смотря по тому, на какие звуки мы будем мысленно переносить ударение. Простей­ший из этих ритмов двойной, например: тик-так, тик-так, тик-так. Пятна, рассеян­ные по поверхности, при восприятии мыс­ленно объединяются нами в ряды и груп­пы. Линии объединяются в фигуры. Всеобщность различений "здесь" и "там",

"это" и "то", "теперь" и "тогда" является ре­зультатом того, что мы направляем внима­ние то на одни, то на другие части простран­ства и времени.

Но мы не только делаем известное уда­рение на некоторых элементах восприятий, но и объединяем одни из них и выделяем другие. Обыкновенно большую часть на­ходящихся перед нами объектов мы остав­ляем без внимания. Я попытаюсь вкратце объяснить, как это происходит.

Начнем анализ с низших форм психи­ки: что такое сами чувства наши, как не органы подбора? <...>Из бесконечного ха­оса движений, из которых, по словам фи­зиков, состоит внешний мир, каждый орган чувств извлекает и воспринимает лишь те движения, которые колеблются в опреде­ленных пределах скорости. На эти движе­ния данный орган чувств реагирует, остав­ляя без внимания остальные, как будто они вовсе не существуют. Из того, что само по себе представляет беспорядочное неразли­чимое сплошное целое, лишенное всяких оттенков и различий, наши органы чувств, отвечая на одни движения и не отвечая на другие, создали мир, полный контрастов, рез­ких ударений, внезапных перемен и кар­тинных сочетаний света и тени.

Если, с одной стороны, ощущения, полу­чаемые нами при посредстве органа чувств, обусловлены известным соотношением концевого аппарата органа с внешней сре­дой, то, с другой, из всех этих ощущений внимание наше избирает лишь некоторые наиболее интересные, оставляя в стороне остальные. Мы замечаем лишь те ощуще­ния, которые служат знаками объектов, достойных нашего внимания в практичес­ком или эстетическом отношении, имею­щих названия субстанций и потому воз­веденных в особый чин достоинства и независимости. Но помимо того особого ин­тереса, который мы придаем объекту, мож­но сказать, что какой-нибудь столб пыли в ветреный день представляет совершенно такую же индивидуальную вещь и в та­кой же мере заслуживает особого назва­ния, как и мое собственное тело.

Что же происходит далее с ощущения­ми, воспринятыми нами от каждого отдель­ного предмета? Между ними рассудок сно­ва делает выбор. Какие-то ощущения он избирает в качестве черт, правильно характеризующих данный предмет, на дру-

гие смотрит как на случайные свойства предмета, обусловленные обстоятельствами минуты. Так, крышка моего стола называ­ется прямоугольной, согласно одному из бесконечного числа впечатлений, произво­димых ею на сетчатку и представляющих ощущение двух острых и двух тупых углов, но все эти впечатления я называю перспек­тивными видами стола; четыре же прямых угла считаю его истинной формой, видя в прямоугольной форме на основании не­которых собственных соображений, вызван­ных чувственными впечатлениями, суще­ственное свойство этого предмета,

Подобным же образом истинная фор­ма круга воспринимается нами, когда ли­ния зрения перпендикулярна к нему и проходит через его центр; все другие ощу­щения, получаемые нами от круга, суть лишь знаки, указывающие на это ощуще­ние. Истинный звук пушки есть тот, ко­торый мы слышим, находясь возле нее. Ис­тинный цвет кирпича есть то ощущение, которое мы получаем, когда глаз глядит на него на недалеком расстоянии не при ярком освещении солнца и не в полу­мраке; при других же условиях мы по­лучаем от кирпича другое впечатление, которое служит лишь знаком, указываю­щим на истинное; именно в первом слу­чае кирпич кажется краснее, во втором — синее, чем он есть на самом деле. Чи­татель, вероятно, не знает предмета, кото­рого он не представлял бы себе в каком-то типичном положении, какого-то нормального разреза, на определенном расстоянии, с определенной окраской и т.д. Но все эти существенные характер­ные черты, которые в совокупности образуют для нас истинную объективность предмета и контрастируют с так называ­емыми субъективными ощущениями, получаемыми когда угодно от данного предмета, суть такие же простые ощуще­ния. Наш ум делает выбор в известном направлении и решает, какие именно ощу­щения считать более реальными и суще­ственными.

Далее, в мире объектов, индивидуали­зированных таким образом с помощью избирательной деятельности ума, то, что называется опытом, всецело обусловлива­ется воспитанием нашего внимания. Вещь может попадаться человеку на гла­за сотни раз, но если он упорно не будет

обращать на нее внимания, то никак нельзя будет сказать, что эта вещь вошла в состав его жизненного опыта. Мы ви­дим тысячи мух, жуков и молей, но кто, кроме энтомолога, может почерпнуть из своих наблюдений подробные и точные сведения о жизни и свойствах этих насе­комых? В то же время вещь, увиденная раз в жизни, может оставить неизглади­мый след в нашей памяти. Представьте себе, что четыре американца путешеству­ют по Европе. Один привезет домой бога­тый запас художественных впечатлений от костюмов, пейзажей, парков, произведений архитектуры, скульптуры и живописи. Для другого во время путешествия эти впечатления как бы не существовали: он весь был занят собиранием статистичес­ких данных, касающихся практической жизни. Расстояния, цены, количество на­селения, канализация городов, механизмы для замыкания дверей и окон — вот ка­кие предметы поглощали все его внима­ние. Третий, вернувшись домой, дает под­робный отчет о театрах, ресторанах и публичных собраниях и больше ни о чем. Четвертый же, быть может, во все время путешествия окажется до того погружен в свои думы, что его память, кроме назва­ний некоторых мест, ничего не сохранит. Из той же массы воспринятых впечатле­ний каждый путешественник избрал то, что наиболее соответствовало его личным интересам, и в этом направлении произ­водил свои наблюдения.

Если теперь, оставив в стороне случай­ные сочетания объектов в опыте, мы за­дадимся вопросом, как наш ум рациональ­но связывает их между собой, то увидим, что и в этом процессе подбор играет глав­ную роль. Всякое суждение <...> обуслов­ливается способностью ума раздробить анализируемое явление на части и из­влечь из последних то именно, что в данном случае может повести к правиль­ному выводу. Поэтому гениальным чело­веком мы назовем такого, который все­гда сумеет извлечь из данного опыта истину в теоретических вопросах и ука­зать надлежащие средства в практичес­ких. В области эстетической наш закон еще более несомненен. Артист заведомо де­лает выбор в средствах художественного воспроизведения, отбрасывая все тона, краски и размеры, которые не гармони-

руют друг с другом и не соответствуют главной цели его работы. Это единство, гармония, "конвергенция характерных признаков", согласно выражению Тэна, ко­торая сообщает произведениям искусст­ва их превосходство над произведениями природы, всецело обусловлены элиминаци­ей. Любой объект, выхваченный из жиз­ни, может стать произведением искусст­ва, если художник сумеет в нем оттенить одну черту как самую характерную, от­бросив все случайные, не гармонирующие с ней элементы.

Делая еще шаг далее, мы переходим в область этики, где выбор заведомо царит над всем остальным. Поступок не имеет никакой нравственной ценности, если он не был выбран из нескольких одинаково возможных. Бороться во имя добра и по­стоянно поддерживать в себе благие на­мерения, искоренять в себе соблазнитель­ные влечения, неуклонно следовать тяжелой стезей добродетели — вот харак­терные проявления этической способнос­ти. Мало того, все это лишь средства к достижению целей, которые человек счи­тает высшими. Этическая же энергия par excellence (по преимуществу) должна идти еще дальше и выбирать из нескольких це­лей, одинаково достижимых, ту, которую нужно считать наивысшей. Выбор здесь влечет за собой весьма важные послед­ствия, налагающие неизгладимую печать на всю деятельность человека. Когда че­ловек обдумывает, совершить преступле­ние или нет, выбрать или нет ту или иную профессию, взять ли на себя эту долж­ность, жениться ли на богатой, то выбор его в сущности колеблется между не­сколькими равно возможными будущими его характерами. Решение, принятое в данную минуту, предопределяет все его дальнейшее поведение. Шопенгауэр, при­водя в пользу своего детерминизма тот аргумент, что в данном человеке со сло­жившимся характером при данных усло­виях возможно лишь одно определенное решение воли, забывает, что в такие кри­тические с точки зрения нравственности моменты для сознания сомнительна имен­но предполагаемая законченность харак­тера. Здесь для человека не столь важен вопрос, как поступить в данном случае, — важнее определить, каким существом ему лучше стать на будущее время.

Рассматривая человеческий опыт во­обще, можно сказать, что способность вы­бора у различных людей имеет очень мно­го общего. Род человеческий сходится в том, на какие объекты следует обращать особое внимание и каким объектам сле­дует давать названия; в выделенных из опыта элементах мы оказываем предпоч­тение одним из них перед другими также весьма аналогичными путями. Есть, впро­чем, совершенно исключительный случай, в котором выбор не был произведен ни одним человеком вполне аналогично с дру­гим. Всякий из нас по-своему разделяет мир на две половинки, и для каждого по­чти весь интерес жизни сосредоточивается на одной из них, но пограничная черта между обеими половинками одинакова: "я" и "не-я". Интерес совершенно особенного

свойства, который всякий человек питает к тому, что называет "я" или "мое", пред­ставляет, быть может, загадочное в мо­ральном отношении явление, но во всяком случае должен считаться основным пси­хическим фактом. Никто не может про­являть одинаковый интерес к собственной личности и к личности ближнего. Лич­ность ближнего сливается со всем осталь­ным миром в общую массу, резко проти­вополагаемую собственному "я". Даже полураздавленный червь, как говорит где-то Лотце, противопоставляет своему стра­данию всю остальную Вселенную, хотя и не имеет о ней и о себе самом ясного пред­ставления. Для меня он — простая части­ца мира, но и я для него — такая же про­стая частица. Каждый из нас раздваивает мир по-своему.

Г. И. Чел пан о в

[ПРЕДМЕТ, МЕТОДЫ И ЗАДАЧИ ПСИХОЛОГИИ]1

Определение психологии.Термин "психология" происходит от греческих слов "псюхе" и "логос" и значит "учение о душе". Но так как существование души совсем не очевидно, то и определение психологии как учения о душе для многих представ­ляется неправильным. Поэтому в после­днее время предлагают другое определение психологии, именно, говорят, что психоло­гия есть наука о душевных явлениях или о законах душевной жизни. Нам следует разобрать оба эти определения. Но что такое душевные явления?

Под душевными явлениями нужно по­нимать наши чувства, представления, мыс­ли, желания и т.п. Что мы называем чув­ством, мыслями, желаниями, всякий хорошо знает. Всякий, кто произносит эти слова, уже знает, что они обозначают. Ясно, что так называемые душевные явления нам непосредственно известны, каждый может воспринять их с полной определенностью.

Но существует ли душа, и что мы пони­маем под душой?

Для признания существования души, между прочим, имеется следующее основа­ние. Мы не можем мыслить о том или другом чувстве, о том или другом пред­ставлении, вообще о том или ином душев­ном явлении без того, чтобы в то же самое время не мыслить о чем-то таком, что "име­ет" чувства, представления. Мы не можем

представить себе душевные явления, как не принадлежащие ничему; мы не можем представить себе ни чувств, ни мыслей, ни желаний, которые были бы ничьими. Сде­лайте попытку представить чувство радо­сти, которое не принадлежало бы ничему, — такая попытка вам не удастся. Мы, ду­мая о мыслях, чувствах, желаниях и т.п., всегда представляем себе нечто, что "мыс­лит", "чувствует", "имеет желания" и т.п. Это "нечто" философы называют субъек­том, "л", душой. Душа, по их мнению, есть причина душевных явлений: только бла­годаря деятельности души мы имеем пред­ставления, чувства и вообще душевные явления. Она есть носительница, основа душевных явлений, душевные же явления суть обнаружения души: душа в своей деятельности обнаруживает свои свойства. Исследование природы и свойств души и есть, по мнению некоторых философов, за­дача психологии.

Различие между приведенными опре­делениями психологии очевидно.

По одному определению, психология занимается исследованием психических явлений; по другому определению, психо­логия занимается исследованием приро­ды души, которая сама по себе недоступна для нашего непосредственного познания, т.е. в существовании души мы не можем убедиться с такою очевидностью, с какою мы убеждаемся в том, что существуют чув­ства, представления и т.п.

Какое же из этих двух определений нужно считать правильным?

Прежде думали, что есть две психоло­гии, именно: психология рациональная и психология эмпирическая. Различие меж­ду этими двумя психологиями заключа­лось в том, что психология рациональная изучает свойства души, именно, есть ли она что-либо материальное или нематериаль­ное, смертное или бессмертное и т.п. Пси­хология эмпирическая занимается иссле­дованием душевных явлений. Различие в названиях происходило оттого, что эмпи­рическая психология разрабатывается путем исследования того, что дается в опы­те <...>, рациональная же психология раз­рабатывается путем умозрения, умозаклю­чения или рассуждения <...>. Умозрение,

1 Челпанов Г.И. Учебник психологии (для гимназий и самообразования). 15-е изд. Харьков, 1918. С.1—11.

именно, означает познание при помощи разума в отличие от познания посредством опыта. Как мы видели выше, существова­ние души есть предмет умозаключения, умозрения. В настоящее время такого са­мостоятельного существования двух пси­хологии допустить нельзя. Следует при­знать, что учение о душе и учение о душевных явлениях составляют две части одной и той же психологии. Полная сис­тема психологии должна состоять из двух частей, и, именно, потому, что умозрение и опытное познание не могут быть совершен­но отделены друг от друга. Умозрительное познание природы и свойств души без опытного познания природы душевных явлений невозможно. Поэтому и построе­ние так называемой рациональной психо­логии без эмпирической невозможно. С другой стороны, и построение эмпиричес­кой психологии находится до известной степени в зависимости от умозрения.

Мы в настоящем сочинении будем излагать только эмпирическую психоло­гию, следовательно, будем изучать приро­ду психических явлений.

Предмет психологии.Итак, задача эм­пирической психологии заключается в определении законов душевных явлений. Под душевными или психическими явле­ниями, как мы видели, следует понимать наши мысли, чувства, волевые решения и т.п. Их называют также: "психические состояния", "состояния сознания". Что та­кое состояние сознания, мы определять не станем: оно понятно для всякого, кто пе­режил то или другое психическое состо­яние. "Видеть" что-либо, "слышать" что-либо, иметь "чувства радости", переживать чувство страдания, прийти к какому-нибудь решению и т.п. значит иметь то или другое состояние сознания. Состоя­ния сознания и являются предметом пси­хологии.

Для того, чтобы особенности предмета психологии сделались для нас ясными, нам необходимо рассмотреть его отличие от предмета естествознания в широком смыс­ле слова, или наук о природе, т.е., другими словами, мы должны рассмотреть отличие психических явлений от явлений физичес­ких или материальных, которые состав­ляют предмет наук о природе.

Это различие сводится к следующим трем пунктам.

Психические явления не могут быть воспринимаемы и познаваемы через по­средство внешних органов чувств (глаза, уха и т.п.). Если я изучаю какой-нибудь минерал, то все его свойства становятся для меня познаваемы при участии дея­тельности органов чувств. Его форму, цвет я воспринимаю при помощи глаза, его твердость, шероховатость — при помощи органа осязания и т.п. Для изучения зву­ковых, электрических явлений, теплоты, химических процессов и т.п., я должен "видеть", "слышать", "осязать", "обонять" и т.п.; словом, я должен пользоваться своими органами чувств. Таким образом, все физические или материальные явле­ния я воспринимаю при помощи органов чувств. Совсем не то с психическими яв­лениями. Ни одного из них я не в состо­янии воспринять при помощи какого-либо органа чувств. Например, я испытываю "чувство обиды"; я его познаю, я знаю его свойства, потому что я отличаю его от всех других чувств, но для всякого ясно, что это психическое явление или состояние сознания я знаю не через посредство ка­кого-либо органа чувств (глаза, уха и пр.). В настоящую минуту у меня есть "мысль о справедливости". Я эту мысль отличаю от других мыслей, но о свойствах ее я знаю не через посредство какого-либо органа чувств. В психологии принято этот спо­соб познания называть самонаблюдением, познанием при помощи внутреннего опы­та в отличие от внешнего опыта, кото­рым пользуются в науках о физической природе. Таким образом, психические яв­ления могут познаваться только путем самонаблюдения или внутреннего опыта.

Второе различие между психическими явлениями и физическими заключается в том, что в то время, как физические явле­ния одновременно могут быть доступны непосредственному наблюдению большо­го числа лиц, психические явления непос­редственно доступны наблюдению толь­ко того лица, которое их переживает. Например, какой-либо минерал может быть одновременно наблюдаем множеством лиц, а "чувство радости", которое я переживаю, никто не может наблюдать, кроме меня. Метеор, который проносится по небесному своду, может быть наблюдаем тысячами людей, моя "мысль" о доме доступна лишь для меня одного.

Третье существенное различие между физическими и психическими явлениями или между "физическим" и "психическим" заключается в том, что предметам и про­цессам мира физического могут быть при­писаны свойства протяженности, между тем как психическим явлениям свойства протяженности приписаны быть не мо­гут. Например, если мы возьмем какой бы то ни было предмет наук о природе, мы всегда можем о нем сказать, что он "боль­шой" или "малый", что он "толстый" или "тонкий", что он находится "справа", "сле­ва", и т.п. Если мы возьмем какой-нибудь физический процесс, например, горение, какую-либо химическую реакцию, то мы о нем должны сказать, что он совершает­ся где-нибудь в пространстве. Всем пред­метам и процессам, физическим или ма­териальным, может быть приписана пространственная протяженность. Наобо­рот, если мы возьмем какие бы то ни было процессы психические, то мы увидим, что протяженность им ни в коем случае при­писана быть не может. Например, о "чув­стве сомнения", которое в данную минуту находится у меня в сознании, я не могу сказать, что оно имеет ширину, длину, тол­щину и т.п. О моей "мысли о великом пе­реселении народов" я никак не могу ска­зать, что она находится вправо или влево от "мысли о барометрическом давлении". Самая попытка применить свойства протя­женности к психическим явлениям всег­да должна оканчиваться полной неудачей. Нельзя также сказать, что психические явления "совершаются" где-нибудь в про­странстве. О психических явлениях мож­но сказать, что они совершаются во време­ни: они совершаются одновременно или одно вслед за другим.

Задача психологии.Мы видели, что задача психологии заключается в опре­делении законов душевной жизни или за­конов душевных явлений. Для того, что­бы это определение было ясно, нам следует рассмотреть, что понимается под законом. Закон — это определенная постоянная связь между явлениями. Если мы, напри­мер, усматриваем, что между теплотой и расширением тел есть постоянная связь, то мы можем сказать, что положение "тела расширяются от теплоты" есть за­кон природы. Возьмем в пример один какой-либо закон, например, закон при-

чинной связи. Если между двумя явле­ниями А и В существует такая связь, что появление А влечет за собой появление В, и уничтожение А влечет за собою унич­тожение В, то мы говорим, что между явлениями А и В есть причинная связь. Установление причинной связи есть одна из задач наук о природе. Такую же зада­чу поставляет и психология, т.е. она же­лает определить причинную связь между психическими явлениями. Если мы гово­рим, что "ощущение горького вкуса вы­зывает неприятное чувство", то мы уста­навливаем причинную связь между известным "ощущением" и известным "чувством". В психической жизни мы за­мечаем известную закономерность, т.е. психические явления следуют друг за другом, повинуясь известным законам. Определение этой закономерности и есть задача психологии. Но следует заметить, что законы, устанавливаемые психологи­ей, не обладают той всеобщностью, кото­рая присуща законам физики и химии. Если мы, например, говорим, что "угол падения равняется углу отражения", то мы нигде и никогда не допускаем исключе­ний из правил этого закона. Этот закон всеобщ. Если мы в психологии говорим, что "науки облагораживают человека", то мы этим выражаем закон или общее по­ложение, которое отличается далеко не всеобщим характером, потому что весьма часты случаи, когда науки не облагора­живают человека. Таким образом, зако­ны психологические не отличаются все­общностью.

Вспомогательным средством для от­крытия законов или общих положений психологии является описание психичес­ких явлений. Описывая по возможности точные психические явления, мы имеем возможность объединять сходные явления в один общий класс, т.е. классифицировать психические явления. Так как психичес­кие явления по большей части оказыва­ются очень сложными явлениями, то для определения их природы необходимо бы­вает разложить их на составные части, или анализировать их. Например, созерцание какой-либо трагедии вызывает в нас слож­ное душевное состояние. Раскрыть, какие именно мысли, чувства и т.п. входят в со­став данного сложного психического явле­ния, значит анализировать его.

Психология для анализа прибегает, между прочим, к рассмотрению генезиса или происхождения того или другого пси­хического явления, той или другой психи­ческой "способности". Например, я вижу предмет, который находится на известном расстоянии от меня, иными словами, я "вос­принимаю расстояние до предмета". На первый взгляд кажется, что эта способность восприятия расстояния представляет со­бою простое явление; кажется, что воспри­ятие расстояния совершается при помощи одного только зрительного органа. Если же мы рассмотрим генезис этой способно­сти, то убедимся в ее сложном характере. Если, например, мы пожелаем исследовать, каковы свойства или в каком положении находится способность восприятия рассто­яния у ребенка, то мы убедимся в том, что она на известной стадии развития отсут­ствует у него: на этой стадии ребенок мо­жет при помощи глаза отличать только темное от светлого, но не может восприни­мать расстояния или удаления предметов. Эта способность приобретается им на пос­ледующей стадии развития, благодаря при­соединению мускульных и осязательных ощущений. Следовательно, если мы рас­смотрим генезис восприятия расстояния, то раскроется не только сложный харак­тер, но равным образом и составные эле­менты этого восприятия. Таким образом, рассмотрение генезиса психических спо­собностей дает нам возможность анализи­ровать их.

Психология и естествознание.Весьма часто говорят, что психология есть часть естествознания, но это утверждение непра­вильно. Конечно, между психологией и естествознанием есть некоторые общие черты. Можно, например, сказать, что пси­хология есть такая же опытная наука, как и естествознание. Психология, как и есте­ствознание, ставит своей задачей исследо­вание законов явлений. Психология, как и естествознание, ставит своей целью точное описание явлений, но, как мы видели, меж­ду предметом естествознания и между предметом психологии есть настолько су­щественное различие, что смешивать их нет никакой возможности. Поэтому нельзя считать правильным положение, что пси­хология есть часть естествознания.<...>

Самонаблюдение — основапсихоло­гии. Мы видели, что психические явления

могут быть познаваемы только при помо­щи самонаблюдения. Познание при помо­щи самонаблюдения в психологии приня­то называть также субъективным методом в отличие от объективного ме­тода естествознания. Объективный метод — это познание через посредство внешних органов чувств (термин "объективный" в этом случае употребляется потому, что дело идет о наблюдении чего-то объективного, вне нас находящегося). Самонаблюдение на­зывается также интроспективным мето­дом, или интроспекцией, что значит "смот­рение внутрь". Но не следует думать, что в данном случае может идти речь о каком-нибудь действительном смотрении внутрь. "Самонаблюдение", как уже было сказано выше, есть только искусственный термин для обозначения способа познания, отлич­ного от познания через посредство органов чувств. Как мы видели, все психические процессы непосредственно доступны наблю­дению только того, кто их переживает.

Но если психические явления доступ­ны только для того лица, которое их пере­живает, то спрашивается, каким образом они могут сделаться предметом наблю­дения для другого лица? Ведь мы часто го­ворим, что мы наблюдаем психическую жизнь того или другого лица, например, психическую жизнь ребенка. В обиходной жизни часто говорят: "мы видим радость", "мы видим печаль" другого лица. Но этот способ выражения неправилен, потому что о психических состояниях другого лица мы можем только умозаключать; видеть же, слышать или вообще непосредственно воспринимать их мы не можем. Для пояс­нения этого возьмем пример. В моем при­сутствии кто-либо плачет. Я думаю, что он переживает чувство страдания. Но могу ли я сказать, что я "воспринимаю" его чув­ство страдания? Нет, потому что я воспри­нимаю только ряд физических изменений, составляющих предмет внешнего опыта. Я вижу капли жидкости, истекающие из его глаз, я вижу изменившиеся черты лица; я слышу прерывистые звуки, которые назы­ваются плачем. Все это я воспринимаю при помощи органов чувств, это есть предмет внешнего опыта. Кроме этого я ничего не­посредственно не воспринимаю. Откуда же я знаю о существовании страдания у дру­гого? Я знаю о нем путем умозаключения. Когда я сам раньше страдал, когда у меня

было чувство страдания, то у меня из глаз текли слезы, я сам издавал прерывистые звуки. Теперь я, "видя" слезы и "слыша" плач, умозаключаю, что у него есть чув­ство страдания.

Из этого примера можно видеть, что не­посредственно воспринимать психические процессы, переживаемые другими индиви­дуумами, мы не можем: о них мы можем только умозаключать, непосредственно же воспринимать их мы можем только в са­мих себе. Психическая жизнь всех живых существ становится для нас понятной благо­даря умозаключениям. Если мы, например, видим, что собака обращается в бегство, уви­дя палку, то мы заключаем, что она пережи­вает чувство страха и старается избежать страдания совершенно так, как это делаем и мы. О психических процессах, переживае­мых другими индивидуумами, мы знаем только на основании того, что мы сами пере­живали. Каждое психическое явление, та­ким образом, становится для нас понят­ным, благодаря тому, что мы его переводим на язык наших собственных переживаний, на наше самонаблюдение. Вследствие этого мы можем утверждать, что единственный способ познания психических процессов есть самонаблюдение: без самонаблюдения мы ничего не могли бы знать о психической жизни других существ.

Самонаблюдение и объективноена­блюдение. Положение, что самонаблюде­ние есть единственный способ познания психических процессов, некоторые пони­мают в том смысле, что психолог должен строить психологические законы на осно­вании наблюдений только самого себя и эти наблюдения считать справедливыми относительно психической жизни вообще. Но так как, по их мнению, это не может быть верным способом исследования, по­тому что то, что справедливо относительно психической жизни психолога, наблюдаю­щего самого себя, может быть совершенно несправедливо относительно психической жизни вообще, то, по их мнению, психоло­гия, построенная на самонаблюдении, не мо­жет иметь никакого научного значения.

Но такое понимание термина "самонаб­людение" нужно считать совершенно не­правильным. Те психологи, которые утвер­ждают, что самонаблюдение есть основа психологии, не думают, что это утвержде­ние равносильно требованию, чтобы психо-

логия строилась на основании наблюдения только самого себя. По их мнению, само­наблюдение не исключает наблюдения психической жизни других индивидуумов, психической жизни животных, ребенка и т.п., т.е., другими словами, самонаблюде­ние не исключает объективного наблюде­ния, но следует заметить, что результаты объективного наблюдения становятся для нас понятными только в том случае, если мы переведем их на понятия, известные нам из нашего самонаблюдения.

Таким образом, объективное наблю­дение психических процессов может осу­ществиться только благодаря самонаблю­дению.

Источники психологии.Не из наблюде­ния только самого себя, а из наблюдения вообще всех живых существ психолог стре­мится строить законы душевной жизни. Эти наблюдения психология черпает из целого ряда других наук. Тот материал, который необходим психологу для построения сис­темы психологии, мы можем изобразить при помощи следующей таблицы. Психологу нужны три группы данных:

I. Данные сравнительной психологии.

1. Сюда входит так называемая "пси­хология народов" (этнография, антрополо­гия), а также история, художественные про­изведения и т.п.

2. Психология животных.

3. Психология ребенка. П. Анормальные явления.

1. Душевные болезни.

2. Гипнотические явления, сон, снови­дения.

3. Психическая жизнь слепых, глухо­немых и т.п.

III. Экспериментальные данные.

Итак, мы видим, что для современного психолога прежде всего необходимо иметь данные сравнительной психологии. Сюда относится "психология народов" (по-немец­ки Volkerpsychologie), в которую входит история и развитие религиозных представ­лений, история мифов, нравов, обычаев, язы­ка, история искусств, ремесел и т.п. у не­культурных народов. Все так называемые "высшие чувства": эстетические, мораль­ные, чувство справедливости у современ­ного культурного человека, являются в таком сложном виде, что анализировать их для нас почти невозможно. Мы должны

рассмотреть состояние этих чувств у ма­локультурных народов. Там они являют­ся в очень простой, зачаточной форме. Прослеживая постепенное развитие этих чувств на разных ступенях культуры, мы можем видеть те элементы, из которых они складываются. Изучая состояние этих чувств у малокультурных народов, мы мо­жем таким образом понять их природу и у культурных народов. История, описы­вая прошлую жизнь народов, описывает и такие моменты в их жизни, как народные движения и т.п., это дает богатый матери­ал для так называемой психологии массы. Изучение развития языка доставляет так­же очень важный материал для психоло­гии. Язык есть воплощение человеческой мысли. Если мы проследим развитие язы­ка, то мы вместе с этим можем проследить ход развития человеческих представлений. Весьма важный материал для психологии доставляют также и художественные про­изведения; например, для изучения такой страсти, как "скупость", нам следует обра­титься к изображению ее у Пушкина, Го­голя и Мольера.

Психология животных важна потому, что в психической жизни животных те же самые "способности", которые у человека являются в неясной форме, возникают в простой, элементарной форме, вследствие чего доступны более легкому изучению; например, инстинкт у животных выступа­ет в гораздо более ясной форме, чем у че­ловека.

Психология ребенка имеет важное зна­чение потому, что, благодаря ей, мы можем видеть, каким образом высшие способно­сти развиваются из элементарных. Напри­мер, развитие способности речи можно было проследить у ребенка, начиная с самой за­чаточной формы.

Изучение анормальных явлений, куда относятся душевные болезни, так называ­емые гипнотические явления, а равным образом сон и сновидения, также необхо­димо для психолога. То, что у нормально­го человека выражено неясно, у душевно­больного выражается чрезвычайно ясно. Например, явление потери памяти заме­чается и у нормального человека, но осо­бенно отчетливо оно выступает у душев­нобольных.

Если, далее, мы возьмем так называе­мых дефектных, у которых отсутствует,

например, орган зрения, слуха и т.п., то наблюдения над ними могут для психоло­гии представить чрезвычайно важный материал. У слепого нет органа зрения, но есть представление о пространстве, кото­рое, конечно, отличается от представления о пространстве у зрячего. Исследование особенностей представления о пространстве слепого дает нам возможность определить природу представления о пространстве вообще.

Вот тот многочисленный материал, на основании которого строится система пси­хологии. Все приведенные здесь наблюде­ния: наблюдение над животными, наблю­дение над психической деятельностью душевнобольного и т.п., представляют со­бою результаты объективного наблюдения, потому что то, что мы в этом случае на­блюдаем, есть нечто, вне нас находящееся, но не следует думать, что в этом отноше­нии психология становится тождественной с естествознанием. Все-таки нельзя сказать, что в психологии применяется объектив­ный метод, потому что весь объективно до­бытый материал становится доступным для психолога только благодаря тому, что он переводит его на язык самонаблюдения. Если он так или иначе истолковывает пси­хическую жизнь ребенка, если он так или иначе понимает психическую жизнь ду­шевнобольного и т.п., то это только пото­му, что он раньше имел случай пережить аналогичные состояния. Словом, весь объек­тивно получаемый материал становит­ся доступным для нас благодаря самонаб­людению.

Поэтому, резюмируя, мы можем ска­зать, что психология при изучении психи­ческих явлений должна пользоваться субъективным методом или самонаблю­дением.

О возможности эксперимента впси­хологии. Известно, что естествознание обя­зано своим развитием применению экспе­римента, опыта. Поэтому важно решить вопрос, нельзя ли применить эксперимент к исследованию психических явлений. Сущность эксперимента мы можем пояс­нить следующим образом. Изучение при помощи эксперимента отличается от изу­чения при помощи наблюдения просто. Если мы изучаем какое-либо явление, не делая никаких попыток произвести изме­нение условий, при которых оно соверша-

ется, то такое изучение мы можем назвать наблюдением просто. Если мы, например, рассматриваем радугу, изучаем взаимное расположение цветов ее и т.п., то это будет изучением явления при помощи простого наблюдения. Но если мы, изучая какое-нибудь явление, пытаемся изменить усло­вия или обстоятельства, при которых оно совершается, то такое изучение может быть названо изучением при помощи экспери­мента. Например, мы желаем определить влияние сопротивления воздуха на ско­рость движения падающих тел. Для этой цели мы при помощи воздушного насоса выкачиваем воздух из стеклянного цилин­дра и в созданном таким образом безвоз­душном пространстве производим паде­ние тел и видим, что все тела падают с одинаковой скоростью в безвоздушном пространстве (в данном случае мы наблю­даем падение тела при двух условиях: сначала при наличности воздуха, а потом без воздуха). На этом примере можно ви­деть, что в эксперименте мы производим изменения в обстоятельствах, при кото­рых совершается изучаемое явление.

Но нельзя ли применить эксперимент к изучению психических явлений, т.е. нельзя ли в психических процессах из­менять обстоятельства, при которых со­вершается изучаемое явление? Кажется на первый взгляд, что такого рода измене­ние обстоятельств, при которых соверша­ется то или другое психическое явление, невозможно. Изменять мы можем явле­ния внешней природы. Каким же обра­зом можно было бы вмешаться в ход явлений психических? По-видимому, с со­знанием, с явлениями душевной жизни нельзя оперировать так, как мы опериру­ем с вещами внешнего мира. На самом же деле, если изменение психических яв­лений невозможно прямо, то возможно

косвенно; именно, мы можем видоизме­нять деятельность того или другого орга­на чувств и вместе с этим изменять и состояние сознания. Произведем какой-либо эксперимент. Положим, что мы же­лаем определить, сочетание каких цветов кажется нам красивым. Для этого мы бе­рем, например, полоску зеленой бумажки и, помещая рядом с нею полоску бумаж­ки синего цвета, предлагаем кому-либо сказать, считает ли он это сочетание цве­тов "красивым". Если он, положим, нахо­дит это сочетание некрасивым, тогда мы вместо синей бумажки приставляем крас­ную, и, положим, субъект находит это со­четание красивым. Мы в этом случае, удаляя одну бумажку и помещая другую, произвели изменения в деятельности зри­тельного органа, а вместе с этим вызвали изменение состояния сознания. Другими словами, мы произвели психологический эксперимент. О других психологических экспериментах мы скажем впоследствии, а теперь отметим, что эксперимент в пси­хологии возможен, так как возможно из­менение тех условий, при которых совер­шаются психические явления.

Психология и физиология.Вместе с этим делается понятным и значение физи­ологии (науки о телесных отправлениях) для психологии, так как психологические эксперименты до сих пор производились главным образом в физиологии. Но здесь можно также видеть, до какой степени не­справедлив довольно распространенный в наше время взгляд, что будто бы психоло­гия есть часть физиологии. В действитель­ности для построения психологии необхо­дим такой обширный материал, что экспериментальная психология, которая в настоящее время неправильно называется также и физиологической, составляет толь­ко часть психологии вообще.

Б.М. Те плов

[ОБ ИНТРОСПЕКЦИИ

И

САМОНАБЛЮДЕНИИ]1

Что следует понимать под субъектив­ным методом в психологии? Для ответа на вопрос обратимся прежде всего к перво­источнику — к тем психологам, которые считали, что субъективный метод — един­ственно возможный в психологии, и все усилия направляли к разработке этого ме­тода. К ним относится большинство стол­пов буржуазной идеалистической психо­логии. Возьмем для примера двух главных представителей официально утвержденной психологии в дореволюционной России: профессора Московского университета Г.И.Челпанова и профессора Петербург­ского университета А.И.Введенского.

В учебнике психологии, по которому учились гимназисты того времени, Чел па­нов писал так: "Психические явления могут быть познаваемы только при помо­щи самонаблюдения. Познание при помо­щи самонаблюдения в психологии приня­то называть субъективным методом в отличие от объективного метода естествоз­нания" (1905. С. 7).

Аналогичное, только в более резкой форме, писал и Введенский: "Душевные явления сознаются или воспринимаются только тем лицом, которое их пережива­ет" (1914. С. 15). "Чужой душевной жиз­ни мы не можем воспринимать; сама она навсегда остается вне пределов возможно­го опыта" (Там же. С. 74). Наблюдение

душевных явлений в самом себе "называ­ется самонаблюдением, или внутренним наблюдением, или интроспекцией, система­тическое же употребление самонаблюде­ния для научных целей называется субъек­тивным, или интроспективным, методом" (Там же. С. 13).

Итак, психические явления могут по­знаваться только в себе самом; познание их осуществляется при помощи интроспек­ции (внутреннее зрение) или самонаблю­дения; систематическое употребление ин­троспекции для научных целей и есть субъективный метод; метод этот, как яв­ствует из вышесказанного, — единственно возможный в психологии.

Как же быть с познанием чужой пси­хической жизни? В этом вопросе Введенс­кий, надо отдать ему справедливость, за­нимал наиболее последовательную пози­цию — позицию крайнего агностицизма, своего рода "психологического солипсиз­ма". "Я вправе, — писал он, — смело утвер­ждать, без всякого опасения противоречить каким-либо заведомо существующим фак­там, что, кроме самого меня, ровно никто не одушевлен во всей вселенной" (Там же. С. 72). И дальше: "Мне нельзя узнать, где есть одушевленность помимо меня и где ее нет, так что без всякого противоречия с наблюдаемыми мною фактами я могу всюду, где захочу, либо допускать, либо отрицать ее" (Там же. С. 73). Таким образом, про­фессор университета, облеченный обязан­ностью читать курс психологии, считал себя вправе допускать психическую жизнь у шкафа и отрицать ее у самого близкого ему человека. Естественно, что никакого интереса не может представить содержа­ние курса психологии, читавшегося с та­ких позиций.

Более обтекаемую и по видимости нау­кообразную позицию занимал Чел панов.

<...> "Нельзя сказать,— писал Челпа-нов,— что в психологии применяется объективный метод, потому что весь объек­тивно добытый материал становится дос­тупным для психолога только благодаря тому, что он переводит его на язык само­наблюдения. Если он так или иначе ис­толковывает психическую жизнь ребенка, если он так или иначе понимает психи-

1 Теплое Б.М. Об объективном методе в психологии// Избранные труды: В 2 т. М.: Педагогика, 1985. Т. 2. С.291—302.

ческую жизнь душевнобольного и т. п., то это только потому, что он раньше имел случай пережить аналогичные состояния" (1905. С. II).

Самый знаменитый из американских интроспекционистов, Б.Э.Титченер, не сму­щаясь, продолжал такое же рассуждение и по отношению к изучению психологии животных. Психолог, писал он, "старается, насколько это только возможно, поставить себя на место животного, найти условия, при которых его собственные выразитель­ные движения были бы в общем того же рода; и затем он старается воссоздать со­знание животного по свойствам своего человеческого сознания" (1914. Т. 1. С. 26).

Как видно, сущность субъективного метода заключается в том, что психолог истолковывает психическую жизнь дру­гих взрослых людей, детей, душевноболь­ных и даже животных с точки зрения тех сведений, которые он получил при помо­щи самонаблюдения. Репертуар тех пси­хических процессов, которые могут быть таким путем найдены, естественно, огра­ничивается и должен по существу метода ограничиваться тем, что пришлось пере­жить самому психологу. Представления, чувства, мысли другого человека, ребенка и даже животного — это все те же пред­ставления, чувства и мысли ученого-пси­холога, ибо никаких других он не знает и не имеет права знать.

Следовательно, действительное позна­ние чужих чувств или мыслей (таковое по­знание предполагается невозможным!) заменяется тем, что психолог приписывает другим людям (или даже животным) те чувства и мысли, которые он считает, исхо­дя из собственного опыта, наиболее разум­ным приписать им в данном случае.<...>

Научная несостоятельность субъектив­ного метода в его развернутом виде слиш­ком очевидна. Однако не следует забывать, что явно нелепое требование приписывать детям, душевнобольным и животным пси­хические процессы из запаса собственного интроспективного опыта есть прямое и необходимое следствие исходной посылки: самонаблюдение есть единственный адек­ватный метод познания психики. Если принять эту посылку, то следует или отка­заться от изучения, например, психики ребенка, или принять метод "истолкова­ния через самонаблюдение".

Все изложенное учение о субъектив­ном методе в психологии покоится на вере в то, что у человека имеется специальное орудие для непосредственного познания своей психики (внутреннее восприятие, или интроспекция) и что другое — опосредствованное — познание психичес­кого невозможно, а следовательно, не­возможно и объективное, общезначимое познание чужой душевной жизни, и по­этому оно должно заменяться чисто субъективным переводом на язык само­наблюдения. Нетрудно понять, что здесь мы имеем дело с неприкрытым субъек­тивным идеализмом, что основной тезис интроспективной психологии — "психо­логия есть наука о непосредственном опыте" (В.Вундт, Т.Липпс и другие, вплоть до большинства современных англо-аме­риканских психологов-идеалистов) — име­ет вызывающе идеалистический характер.

Для марксизма ощущение есть образ, отражение объективного мира. В ощуще­нии и восприятии мы непосредственно вос­принимаем объективную реальность. Са­мих же ощущений и восприятий мы непосредственно не воспринимаем; о них мы узнаем опосредствованно. То же отно­сится и к таким внутренним процессам, как представление, воспоминание, мышле­ние и т.д. И в них мы имеем образы объек­тивного мира. Я непосредственно знаю со­держание своих мыслей, представлений и т.п., но не сами процессы мышления, пред­ставления, воспоминания. Я непосредствен­но знаю, о чем я думаю, это дано мне в субъективном образе (термин "образ" я употребляю в широком философском смысле, а не в более узком смысле пред­ставления, наглядного образа), но я непос­редственно не воспринимаю процесса сво­его мышления. Когда человек говорит: "я вспомнил", "я подумал" и т.п., то это не значит, что он "видит" внутренним взо­ром процессы воспоминания или думания, что он их каким-то способом внутренне воспринимает.

Глубоко прав был Сеченов, заявивший в полемике с К.Д.Кавелиным, что "особого психического зрения, как специального орудия для исследования психических процессов, в противоположность матери­альным, нет" (1947. С. 197), что это орудие есть "фикция" (Там же. С. 211). И в дру­гом месте: "... у человека нет никаких

специальных умственных орудии для по­знавания психических фактов, вроде внут­реннего чувства или психического зрения, которое, сливаясь с познаваемым, познава­ло бы продукты сознания непосредственно, по существу" (Там же. С. 222).

Объективный метод в психологии предполагает безоговорочный отказ от всяких пережитков веры в то, что науч­ное исследование должно основываться на так называемой интроспекции, пони­маемой как орудие непосредственного познания психических процессов.

Опыт говорит: показания самонаблю­дения типа обычных отчетов людей о том, что и почему они делали и о чем они ду­мали, никогда не выходят за пределы обыч­ных житейских понятий — вспомнил, по­думал, понял, решил, обратил внимание и т.п. Самонаблюдение, понимаемое как внутреннее восприятие, интроспекция, не дает никаких возможностей для анализа того, что значит вспомнил, подумал, понял, решил.

Процессы, сложнейшие по объективной природе, по образующей их системе свя­зей, для самонаблюдения выступают обыч­но как абсолютно простые. Мы в учебни­ках психологии характеризуем восприя­тие как "очень сложный процесс, в основе которого лежит выделение некоторой группы ощущений, объединение их в це­лостный образ, определенное понимание или осмысливание этого образа и узнава­ние соответствующего предмета или яв­ления" (Теплое Б.М, 1950. С. 55).

Однако для самонаблюдения восприя­тие в нормальных условиях — процесс абсолютно простой, в котором нельзя ус­мотреть всех вышеописанных составных частей. Восприятие становится "сложным процессом" лишь в особо затрудненных условиях или при нарушениях мозговой деятельности.

Люди осуществляют самонаблюдение в течение десятков тысяч лет, и пределы тех единиц, на которые самонаблюдение может разложить психическую деятель­ность, давно уже обнаружились. От того, что человека посадят в лабораторию, да­дут ему инструкцию и будут записывать его показания, острота и глубина его внутреннего зрения не изменятся. Пси­холог, ставящий интроспективный экспе­римент с целью узнать механизм процес-

са мышления или запоминания, подобен физику, который посадил бы человека в специальную комнату и дал ему инструк­цию с величайшим вниманием рассмот­реть атомное строение тела. Никакой планомерный подбор тел, подлежащих рас­смотрению, никакая тренировка наблю­дателей не сделают этого действия менее нелепым. Простым глазом нельзя уви­деть атомное строение тела. Простым внутренним глазом нельзя увидеть ме­ханизм психических процессов. Всякие попытки в этом направлении — потеря времени. К познанию самих психических процессов можно подойти только опосред­ствованно, путем объективного исследо­вания.

Всякая наука есть опосредствованное познание. Забвение этого ведет к настой­чивому стремлению непосредственно уви­деть психический процесс, ведет к неве­рию в силу объективного метода, который через наблюдение объективных условий возникновения психического процесса и объективных его проявлений, результатов дает подлинно научное познание самого процесса.

Объективный метод в психологии есть метод опосредствованного познания пси­хики, сознания. Он исключает всякого рода психологический агностицизм. Для объек­тивного метода чужая психическая жизнь не менее доступна научному изучению, чем своя собственная, так как фундаментом этого метода не является интроспекция.

Положение об объективной познавае­мости психики есть важнейшая методо­логическая предпосылка материалистичес­кой психологии. Возможность такого познания вытекает из раскрытого выше понимания предмета психологии: субъек­тивное является предметом научной пси­хологии не само по себе, а лишь в единстве с объективным.

Психическая деятельность всегда по­лучает свое объективное выражение в тех или других действиях, речевых реакциях, в изменении работы внутренних органов и т. д. Это неотъемлемое свойство пси­хики, забвение которого неизбежно ведет к подмене "психических реальностей" "пси­хическими фикциями" (Сеченов).

В связи с этим следует напомнить, что для Сеченова, первым выдвинувшего идею рефлекторной природы психики, не

существовало рефлексов в буквальном смысле слова "без конца". "Во всех случа­ях, — писал он, — где сознательные психи­ческие акты остаются без всякого внешне­го выражения, явления эти сохраняют тем не менее природу рефлексов"; и в этих случаях "конец рефлекса есть акт, вполне эквивалентный возбуждению мышечного аппарата, т.е. двигательного нерва и его мышцы" (1947. С. 152).

Наиболее важным для психологии яв­ляется выражение психических процессов во внешней деятельности человека, в его поступках, словах, в его поведении. Сече­нов писал: "Психическая деятельность че­ловека выражается, как известно, внешни­ми признаками, и обыкновенно все люди, и простые, и ученые, и натуралисты, и люди, занимающиеся духом, судят о первой по последним, т. е. по внешним, признакам" (Там же. С. 70). И далее: "О характере человека судят все без исключения по внешней деятельности последнего" (Там же. С. 114).

Учитель и друг Сеченова, великий рус­ский материалист Чернышевский неодно­кратно указывал на то, что познание чело­века и его психической деятельности достигается главным образом через изу­чение его действий, поступков. В одной из последних работ он писал: "Достоверные сведения об уме и характере человека мы до сих пор не можем приобретать ника­кими рассуждениями по каким-нибудь общим основаниям. Они приобретаются только изучением поступков человека" (1951. Т. X. С. 820—821). <...>

Порочность субъективного метода в психологии проявляется вовсе не в том, что он придает значение изучению высказы­ваний человека, а в том, что он придает решающее значение высказываниям чело­века о себе, о своих переживаниях.

Нередко думают, что словесные выска­зывания испытуемого в обычных экспе­риментах по изучению ощущений и вос­приятий есть показания самонаблюдения. Это ошибка. Показания о том, что ис­пытуемый видит, слышит, вообще ощуща­ет или воспринимает, — это показания о предметах и явлениях объективного мира. Только субъективный идеалист может на­стаивать на том, что такие показания надо относить к числу показаний самонаблю­дения.

Никакой здравомыслящий человек не скажет, что военный наблюдатель, дающий такие, например, сведения: "Около опушки леса появился неприятельский танк", — занимается интроспекцией и дает пока­зания самонаблюдения. Но какое же ос­нование говорить о показаниях само­наблюдения или об использовании интроспекции в обычных экспериментах по изучению ощущений или восприятий, когда испытуемые отвечают на такие, на­пример, вопросы: какой из двух квадра­тов светлее? Какой из двух звуков выше (или громче)? Есть ли в темном поле зре­ния светлый круг? Сколько вы видите светящихся точек? и т.п. Совершенно оче­видно, что здесь испытуемый занимается не интроспекцией, а экстроспекцией, не внутренним восприятием, а самым обыч­ным внешним восприятием. Совершенно очевидно, что он дает здесь не показания самонаблюдения, а показания о предметах и явлениях внешнего мира. Нельзя, сле­довательно, говорить о показаниях испы­туемых в нормальных экспериментах по изучению ощущений и восприятий как о показаниях самонаблюдения. Иначе пришлось бы признать, что все естествоз­нание строится на показаниях самонаб­людения, так как нельзя себе представить научное наблюдение или эксперимент, которые могли бы обойтись без суждений восприятия.

Но ведь дело, в сущности, не меняется, если военный наблюдатель или разведчик дает показания по памяти, т.е. показания о том, что он видел несколько часов назад. И эти показания никто не назовет показа­ниями самонаблюдения; это высказывания о предметах внешнего мира, а вовсе не о самом себе, хотя по таким высказывани­ям и можно определенным путем вынес­ти суждения о памяти человека, дающего показания. Следовательно, и о показаниях испытуемых во многих экспериментах, по­священных изучению памяти, нельзя ска­зать, что они являются показаниями само­наблюдения.

Итак, далеко не все словесные показа­ния испытуемых, получаемые в психоло­гических экспериментах, можно назвать по­казаниями самонаблюдения. Показаниями самонаблюдения следует называть лишь высказывания испытуемых о себе, о своих действиях и переживаниях.

Вообще же нужно решительно отвести ложную и вредную мысль о том, что ис­пользование в психологическом исследо­вании, и в частности в психологическом эксперименте, словесных реакций или сло­весного отчета испытуемых есть признак субъективности метода, свидетельство от­хода от строго объективного метода ис­следования. <...> Объективность или субъективность метода менее всего опре­деляется тем, какие реакции — речевые, двигательные, вегетативные — изучаются.

Важнейшее условие объективности метода возможно более строгий и пол­ный учет воздействий на испытуемого и его реакций. Это относится и к речевым воздействиям на испытуемого, и к его ре­чевым реакциям. Не отказ от них, а стрем­ление к строгому их учету — вот что сле­дует из требования объективности метода.

Решительно отвергая интроспекцию как особое внутреннее восприятие, являющееся орудием непосредственного познания психи­ческих процессов, объективный метод в пси­хологии, конечно, не отрицает у человека спо­собности давать словесный отчет самому себе или другим людям (в том числе и пси­хологу-исследователю) о своих действиях и переживаниях (о содержании своих пережи­ваний). В этом смысле можно говорить о наличии у человека способности к самонаб­людению, резко противопоставляя, однако, термины самонаблюдение и интроспекция. Самонаблюдение в единственно приемле­мом значении этого слова не есть "внутрен­нее наблюдение", не есть результат непос­редственного восприятия своих психических процессов или психических особенностей своей личности.

Существует очень распространенный предрассудок: всякое знание о себе — о своей психической деятельности, о своих психических особенностях — человек яко­бы получает путем интроспекции, т.е. пу­тем некоего непосредственного, недоступ­ного другим людям познания. Этот взгляд ложный. Наиболее важные знания о себе человек получает опосредствованно, т.е. теми же принципиально способами, кото­рые доступны и другим людям.

Путем интроспекции нельзя устано­вить запасы своей памяти, нельзя узнать, что я помню и знаю. Надо решительно отказаться от взгляда на память как на кладовую, в которой хранится все, что за-

помнилось, и которую можно обозреть внутренним взором, т.е. с помощью инт­роспекции. Запоминание есть образование сложной системы связей, а воспроизведе­ние — оживление этих связей, причем стро­го детерминированное, вызванное опреде­ленным стимулом.

Чтобы узнать, запомнил ли человек данное содержание или нет, надо испытать, воспроизводится ли это содержание при тех стимулах, при тех воздействиях, ко­торые — насколько можно предполагать — связаны у данного человека с интере­сующим нас содержанием. (Такого рода воздействиями и являются различные вопросы, задания и т.п.) И чем разнооб­разнее будут эти воздействия, тем досто­вернее будет результат. Совершенно так же поступает и сам человек, желая уз­нать, запомнил ли он данное содержание. Он должен спросить себя о чем-то, к это­му содержанию относящемся, должен дать себе некоторое задание и по результатам этого испытания судить о том, запомнил ли он. Неважно, конечно, что он это дела­ет не вслух. Средства, которыми я распо­лагаю, чтобы узнать, что я помню, прин­ципиально говоря, те же самые, которыми располагают другие люди, определяющие запасы моей памяти. Я узнаю об этом не непосредственно, не путем интроспекции, а опосредствованно, ибо иным путем что-то узнать нельзя.

Задача психологов — превратить сти­хийно применяющийся каждым челове­ком опосредствованный путь в научно от­точенный метод. А для этого надо прежде всего отказаться от мешающей и уводя­щей в сторону мысли о том, что здесь мо­жет оказать какую-то помощь интроспек­ция.

Итак, интроспекция не является сред­ством определения собственных знаний. Совсем очевидно, что она не является сред­ством определять собственные умения и навыки. Единственный путь для этого — попробовать сделать, т. е. путь опосред­ствованный, объективный. Внутреннее вос­приятие тут ничем не поможет. Если че­ловек иногда (но далеко не всегда!) лучше, чем другие, знает, что он умеет, то только потому, что он чаще имел случай испро­бовать себя, а не потому, что у него имеется какое-то особое орудие для познания соб­ственных умений.

Нетрудно убедиться также и в том, что не интроспекцией человек познает особен­ности своей личности: темперамент, харак­тер, способности, интересы. Обо всем этом человек может судить очень опосредство­ванно, принципиально говоря, теми же способами, какими судят о нем другие люди, — в первую очередь по тому, как он ведет себя в тех или других ситуациях, как он поступает, что он делает. А наблюдать дела людей гораздо легче, чем собственные. Поэтому жизненный опыт показывает, что наиболее адекватную характеристику че­ловека могут в огромном большинстве слу­чаев дать другие люди, а не он сам. Глубо­кий смысл имеет в этой связи одно замечание К.Маркса: "В некоторых отно­шениях человек напоминает товар. Так как он родится без зеркала в руках и не фих­теанским философом: "Я есмь я", то чело­век сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 62).

Человек сначала научается судить о других людях, а потом уже о себе. Человек судит о себе в основном теми же способа­ми, которые он выработал, учась судить о других людях. Человек не имеет особого орудия для восприятия себя как личности. Он "родится без зеркала в руках".

Представляется поэтому странным, с точки зрения научной методики, когда психологи, желая, например, узнать инте­ресы школьников, спрашивают самих школьников о том, каковы их интересы. (Это спрашивание имеет разные формы, например, форму сочинений на темы "Чем я интересуюсь?" или "Мои интересы".) Конечно, и врачи для установления диаг­ноза задают больным разного рода воп­росы, но они никогда не задают вопроса: "Какая у вас болезнь?". Никому не при­ходит в голову, что установление диагно­за болезни есть дело самого больного. Почему же может приходить мысль, что установление круга интересов школьни­ка есть дело самого школьника? Очевид­но, потому, что сохраняется еще убежде­ние в том, что человек имеет некоторое недоступное другим людям орудие для непосредственного усмотрения своих ин­тересов. Если бы все психологи были твердо убеждены, что установление круга интересов может быть произведено лишь опосредствованным путем, то едва ли они

стали бы возлагать эту задачу на самих школьников. Тогда сочинения и опросы, подобные вышеуказанным, применялись бы не для того, чтобы узнать, каковы интересы школьников, а для того, чтобы установить, как высказываются школьни­ки о своих интересах, насколько адекват­но они осознают их.

В последние годы в советской психоло­гии господствовал взгляд, согласно кото­рому самонаблюдение является хотя и не единственным и даже не основным, но все же одним из необходимых и важных ме­тодов психологии. Так именно освещается вопрос в книге С.Л.Рубинштейна "Основы общей психологии" (1946), в первых четы­рех изданиях моего учебника психологии для средней школы, в учебном пособии для педагогических вузов под редакцией К.Н.Корнилова, А.А.Смирнова и Б.М.Теп-лова (1948), в двух учебниках К.Н.Корни­лова, выпущенных в 1946 г. Такую пози­цию защищали в последнее время Самарин и Левентуев в "Учительской газете" (от 26 мая и 9 июня 1951г.).

Этот взгляд нельзя считать правиль­ным. Самонаблюдение не может рассмат­риваться как один из методов научной психологии, хотя данные самонаблюдения (в указанном значении этого термина) и являются важным объектом изучения в психологии (как и в ряде других наук).

Прежде всего надо обратить внимание на одну терминологическую несообраз­ность. При описании методов психологии каждый из методов называется, исходя из того, что делает исследователь: метод эксперимента, наблюдения, метод анализа продуктов деятельности и т. д. Если ис­следователь ведет наблюдение за игрой до­школьников "в магазин", то мы называ­ем это методом наблюдения, а не методом "игры в магазин". Если исследователь изу­чает в психологических целях детские рисунки, то мы говорим о методе анали­за продуктов деятельности, а не о методе рисования. Но если исследователь соби­рает и анализирует показания самонаблю­дения испытуемых, то мы почему-то го­ворим о "методе самонаблюдения", хотя методом работы исследователя являет­ся здесь вовсе не самонаблюдение. Не отражает ли эта терминологическая не­сообразность и некоторую более глубокую ошибку? Не означает ли это иногда, что,

обращаясь к самонаблюдению испытуе­мых, экспериментатор, в сущности, пере­кладывает на них свою задачу? Они, ис­пытуемые, как бы командируются "на место происшествия", недоступное для самого исследователя, с тем чтобы произ­вести там научные наблюдения, а на долю экспериментатора остается лишь система­тизация и обработка результатов этих наблюдений.

Если сводить психическое к субъектив­ному и полагать, что субъективное доступ­но только самонаблюдению лица, его переживающего, то такое понимание ста­новится неизбежным. Тогда действительно в психологическом эксперименте задача научного наблюдения должна перепору­чаться испытуемым, и тогда действитель­но не только можно, но и должно говорить о "методе самонаблюдения". Но если отка­заться от сведения психики к субъективно­му, если отвергнуть тезис об объективной непознаваемости психики, то не остается оснований для того, чтобы испытуемые из лиц изучаемых превращались в лиц, изу­чающих собственную психику. Тогда ста­новится бессмысленным называть метод, включающий в себя использование пока­заний самонаблюдения испытуемых, мето­дом самонаблюдения. Во многих науках — в медицине, истории литературы, исто­рии искусства — используются показания людей о самих себе, о своих переживаниях, о своей работе, т.е. то, что называется по­казаниями самонаблюдения. Но никто еще, кажется, не говорил, что медицина или история литературы работают методом самонаблюдения.

Превращение самонаблюдения в особый метод исследования, специфический для психологии и только для нее, есть самое яркое проявление субъективного метода в психологии .<...>

Отказываясь считать самонаблюдение одним из методов научной психологии, мы должны самым решительным образом противопоставить нашу позицию позиции американского бихевиоризма.

Бихевиоризм отказывается от метода самонаблюдения. Но он отказывается от

него для того, чтобы отказаться от изуче­ния психики, сознания человека. Формаль­ный сочинитель бихевиоризма Дж.Уотсон писал: "Если бихевиоризму предстоит бу­дущность..., то он должен полностью по­рвать с понятием сознания". "Те ис­следователи, которые не в состоянии отказаться от "сознания", со всеми его ос­ложнениями, должны искать лучшего при­менения своим силам в какой-нибудь иной области".

Бихевиоризм исходит все из того же идеалистического по своей сущности по­ложения, которое лежит в основе интрос­пективной психологии: психика, сознание доступны только интроспективному позна­нию, они не могут быть изучены объек­тивным методом. (На это обстоятельство справедливо указал в свое время С.Л.Ру­бинштейн.)

"Состояния сознания, — пишет Уотсон, — подобно так называемым явлениям спири­тизма, не носят объективно доказуемого ха­рактера, а потому никогда не смогут стать предметом истинно научного исследова­ния". "С точки зрения бихевиоризма, не су­ществует никаких доказательств "психи­ческих существований" или "психических процессов" какого бы то ни было рода".

Сначала бихевиористы выступали под флагом механистического материализма. Но в основе их построения лежал, как мы видим, идеалистический тезис. Поэтому-то так просто и быстро грубый механи­цизм первых бихевиористов превратился в столь же грубый идеализм их продол­жателей. <...>

Советская материалистическая психо­логия прямо противоположна американ­скому бихевиоризму. Основная задача на­шей психологии — материалистически объяснить психику, сознание человека. Бихевиоризм отказался от метода само­наблюдения для того, чтобы отказаться от сознания. Марксистская психология дол­жна отказаться от самонаблюдения как метода научного исследования потому, что сознание человека может и должно быть изучено последовательно объективными методами.

Н.Н.Ланге

БОРЬБА ВОЗЗРЕНИЙ В СОВРЕМЕННОЙ ПСИХОЛОГИИ1

Кто знаком с современной психологи­ческой литературой, с ее направлениями и тенденциями, особенно в отношении принципиальных вопросов, не может, я думаю, сомневаться, что наша наука пере­живает ныне тяжелый, хотя и крайне пло­дотворный, кризис. Этот кризис, или по­ворот (начало которого можно отнести еще к 70-м гг. прошлого столетия), ха­рактеризуется, вообще говоря, двумя черта­ми: во-первых, общей неудовлетвореннос­тью той прежней доктриной или системой, которая может быть названа, вообще, ас-социационной2 и сенсуалистической пси­хологией, и, во-вторых, появлением значи­тельного числа новых попыток углубить смысл психологических исследований, причем обнаружилось, однако, огромное расхождение взглядов разных психологи­ческих направлений или школ.

Ассоциационная психология была построена, главным образом, трудами Дж. н.Дж.С.Миллей,А.Бена, Г.Спенсера и их предшественников в Англии. В наше время ее сторонниками, более или менее правовер­ными, можно считать Т.Рибо и Т.Цигена, от­части ГЭббингауза. Воззрения этих психоло­гов далеко не во всем совпадают. Но главные, существенные учения у них общие и харак­терные для ассоцианизма. Последователь­ный ассоцианизм рассматривает психичес-

кую жизнь как копию или отражение в со­знании внешнего мира, то есть отмечает по преимуществу параллелизм фактов созна­ния с фактами окружающей среды. Это со­ответствие касается, во-первых, содержаний сознания, во-вторых, связей между этими содержаниями. Содержания сознания распадаются на два класса — ощущений и представлений, причем представления рас­сматриваются как копия ощущений. После­довательность в смене этих вторичных состо­яний, то есть их ассоциация, есть тоже копия последовательностей, в которых на нас дей­ствовали внешние раздражения. Иначе гово­ря, ассоцианизм сводит душевную жизнь почти исключительно к памяти, воспроизво­дящей или повторяющей во вторичных со­стояниях свойства и последовательности ощущений.

В противоположность ассоцианизму или по крайней мере в дополнение к нему новая психология выдвигает вперед свое­образие психической жизни и ее автоном­ный характер. Эта автономность, главным образом, обнаруживается в общем селек­тивном характере сознания, в том, что оно выбирает или подбирает целесообразно психические состояния. Как совершается такой отбор и в чем он состоит, разные психологи определяют весьма различно, но во всяком случае волюнтарный характер психики всегда подчеркивается гораздо ярче, чем в ассоцианизме. Далее, все про­тивники ассоцианизма возражают и про­тив сенсуализма, то есть сведения всех пси­хических познавательных фактов лишь к ощущениям и их копиям — представле­ниям. Более глубокий и беспристрастный психологический анализ показывает им, что наряду с этими определенными и ус­тойчивыми фактами мы находим в со­знании состояния переходные и неопреде­ленные, наряду с образами — мышление без образов и т.д. Предположение, будто все психические процессы сводятся лишь к внешним ассоциациям, оказывается тоже несостоятельным, и наряду с ассоциация­ми выдвигаются разные акты, интенции, разные функции сознания и т.п. Коротко говоря, вместо механического образа пси­хической жизни как конгломерата отдель-

1 Ланге Н.Н. Психический мир. М.; Воронеж, 1996. С.69—100.

2 В современном употреблении — ассоциативной.

ных образов и ощущений (полипняка об­разов, как выражался И.Тен) эта жизнь рассматривается как сложная органичес­кая функция, как процесс в слитном пото­ке изменений, как целесообразное постро­ение и т.п. Механическая схема заменяется органической.

Начало этого движения новой психо­логии, противополагающей себя окоченев­шему в отвлеченных формулах и конст­рукциях ассоцианизму и сенсуализму, должно отнести еще к семидесятым го­дам прошлого столетия. Оно было открыто, с одной стороны, Ф.Бренпгано (Психология с эмпирической точки зре­ния, 1874), родоначальником австрийской школы психологии (X.Эренфелъс, А.Мей-нонг, С.Витпасек и др.), с другой — В.Бунд-том, особенно после того, как его учение об отличии ассоциативных сочетаний представлений от апперцептивных и тео­рия аффектов получили более или менее окончательную формулировку, то есть приблизительно со второго издания его "Основ физиологической психологии" (Очерки психологии, 1880), особенно же после выхода его "Grundriss der Psycholo-gie" (1896). He менее важную роль в этом движении должно признать и за знаме­нитым двухтомным трудом УДжемса, его "Принципами психологии" (1893). По­разительная яркость его психологических наблюдений, свободных от мертвого схе­матизма, тонкое умение подмечать свое­образие психических процессов в их от­личии от свойств внешних предметов и решительность в разрушении догма­тических предрассудков ходячего ассоци-анизма — все это внесло в психологию новую и полную жизненности струю. Да­лее, К.Штумпф в течение многих лет постоянно вносит в психологию ряд об­новляющих ее идей, начиная с возрожде­ния нативизма в области пространствен­ных восприятий (в чем ему, впрочем, предшествовал физиолог Э.Геринг), затем учение о новой форме соединения пред­ставлений — их слиянии, или сплаве (Verschmelzung), — в отличие от ассоци­ации, потом теорию реального взаимо­действия между физиологическим и пси­хическим процессами взамен устарелого психофизического параллелизма, наконец, в 1907 г., плодотворные идеи о необходи­мости различать психические явления или

содержания от психических функций или отправлений (функциональная психоло­гия в противоположность структурной). Наряду со Штумпфом должен быть по­ставлен Т.Липпс, обновляющее и рефор­мирующее значение идей которого испытывает ныне каждый психолог, в ка­кой бы области науки он ни работал. На­конец, к этому перечню наиболее видных представителей новой психологии присо­единим еще Э.Гуссерля <...> и новое дви­жение в области экспериментального ис­следования мышления, начатое уже А.Бине и ныне плодотворно продолжаемое так называемой Вюрцбургской школой (О.Кюлъпе, А.Мессер, НА.Х и т.д.), и мно­гих других.

В этом общем обновлении психологи­ческой науки особенно замечательно то обилие новых основных психологических категорий, которые вводятся разными представителями этого течения. К тому крайне ограниченному числу основных по­нятий, которыми пользовались ассоциани-сты (ощущение, представление, ассоциация), ныне чуть не каждый психолог делает свои добавления: "поток сознания" и "переход­ные состояния сознания" у Джемса, "пред­метное сознание" в противоположность "сознаниям Я" у Липпса, его же "вчувство-вания", "интенция" у Гуссерля, "допущение" (Annahme) у Мейнонга, "акты" у Мессера, "функции" у Штумпфа, "положения созна­ния" у К.Марбе, "психические позы" (les attitudes) у А.Бине, "подсознательное" у Дж.Ястрова и П.Жане и т.д. и т.д. В этом огромном и новом движении при явном разрушении прежних схем и еще недоста­точной определенности новых категорий, при, так сказать, бродячем и хаотическом накоплении новых терминов и понятий, в которых даже специалисту не всегда легко разобраться, мы получаем такое впечатле­ние, будто самый объект науки — психи­ческая жизнь — изменился и открывает перед нами такие новые стороны, которых раньше мы совсем не замечали, так что для описания их прежняя психологическая терминология оказывается совершенно не­достаточной.

При этом, однако, обнаруживается вторая характерная черта новых психологических направлений, на которую мы указали выше: крайнее разнообразие течений, отсутствие общепризнанной системы науки, огромные

принципиальные различия между отдельны­ми психологическими школами. Все призна­ют ассоцианизм и сенсуализм недостаточ­ными, но чем заменить прежние, столь простые и ясные, хотя и узкие, психологичес­кие схемы — на это каждая "школа" отвеча­ет по-своему. Ныне общей, то есть об­щепризнанной, системы в нашей науке не существует. Она исчезла вместе с ассоцианиз-мом. Психолог наших дней подобен Приаму, сидящему на развалинах Трои. Достаточно сравнить общие изложения психологии у Вундта, Липпса, Джемса, Эббингауза, Йодля и Витасека, чтобы в этом убедиться: каж­дое из этих изложений построено по совер­шенно иной системе, чем другие. В дальней­шем мы встретим целый ряд доказательств, подтверждающих такую общую характери­стику современной психологии. Все основные психологические понятия и категории — ощущение, представление, восприятие, ассо­циация, память, внимание, мышление, чувство­вание, воля — понимаются и толкуются ныне совершенно разно психологами разных на­правлений. То, что для одних является сложными явлениями, другие считают спе­цифическими, элементарными фактами, на­пример: сознание протяженности для Вунд­та — в противоположность взглядам на него у Джемса и Штумпфа, специфичность акта суждения для Брентано, Гуссерля, Мейнон-га — в противоположность воззрениям Йод­ля, Эббингауза и других, элементарный харак­тер волевого fiat для Джемса и других волюнтаристов — в противоположность эмо­циональной (аффективной) теории воли у Вундта и ассоциационной у Эббингауза и т.д. В то время как некоторые для всех пси­хологических процессов предполагают физи-ологические корреляты или даже все психические закономерности сводят к физи­ологическим (Авенариус, З.Экснер, Циген, от­части и Эббингауз), другие признают суще­ствование особых чисто психических законностей (Вундт, Джемс, школа Мейнон-га и др.)- Одни видят задачу психологии лишь в описании содержаний сознания, дру­гие признают в сознании еще особого рода функции и акты, отличные от этих содержа­ний (Штумпф, Гуссерль, Мейнонг, Мессер и др.). Этот перечень принципиальных разно­гласий можно было бы легко продолжить на целые страницы, ибо нет ни одного почти психологического вопроса, который не был бы втянут в эту борьбу разных направлений.

Можно сказать, не боясь преувеличения, что описание любого психического процесса по­лучает иной вид, будем ли мы его характе­ризовать и изучать в категориях психологи­ческой системы Эббингауза или Вундта, Штумпфа или Авенариуса, Мейнонга или Вине, Джемса или Г.Мюллера. Конечно, чис­то фактическая сторона должна остаться при этом той же; однако в науке, по крайней мере в психологии, разграничить описываемый факт от его теории, то есть от тех научных ка­тегорий, при помощи которых делается это описание, часто очень трудно и даже невоз­можно, ибо в психологии (как, впрочем, и в физике, по мнению П.Дюгема) всякое описа­ние есть всегда уже и некоторая теория.

Специальные психологические жур­налы приносят нам ежемесячно десятки, по-видимому, чисто фактических исследо­ваний, особенно экспериментального харак­тера, которые кажутся для поверхностного наблюдателя независимыми от этих прин­ципиальных разногласий в основных науч­ных категориях, разделяющих разные психологические школы. Однако, внима­тельнее приглядываясь к этим исследова­ниям, легко убедиться, что уже в самой постановке вопросов и в том или ином употреблении психологических терминов (как то: память, ассоциация, ощущение, внимание и др.) содержится всегда то или иное понимание их, соответствующее той или иной теории, а следовательно, и весь фактический результат исследования сохраняется или отпадает вместе с пра­вильностью или ложностью этой психоло­гической системы. Самые, по-видимому, точные исследования, наблюдения и изме­рения могут, таким образом, оказаться при изменении в смысле основных психоло­гических понятий ложными или, во всяком случае, утратившими свое значение. Мы должны помнить, что такие кризисы, раз­рушающие или обесценивающие целые ряды фактов, которые усердно и старатель­но устанавливались в специальных работах, кризисы в самых основах науки, не раз уже бывали в разных научных областях. Они действуют подобно землетрясениям, возни­кающим благодаря глубоким деформаци­ям в недрах Земли. Достаточно напомнить, например, падение алхимии, несмотря на множество точных опытов у старых алхи­миков, или такие же радикальные перево­роты в истории медицины.

Итак, мы должны признать, что в совре­менной психологии происходит ныне неко­торый общий кризис. Он состоит в смене прежнего ассоцианизма новой психоло­гической теорией. Этот кризис, по суще­ству благотворный, несомненно ведет нас к более углубленному пониманию психичес­кой жизни. Но в настоящее время разыс­кание новых основ для нашей науки порож­дает сильные колебания и значительные разногласия между отдельными психоло­гическими направлениями. Нашей задачей должна быть ныне выработка из этих борю­щихся теорий обновленной системы науки, которая явилась бы столь же ясной и твер­дой, каков был в первой половине прошло­го века ассоцианизм. Задача эта должна со­стоять в критической оценке современных психологических направлений и попытке их соглашения в связи с тем обширным фактическим материалом, который дает нам сама психология, далее физиология и биология, зоопсихология и нервная патоло­гия и, наконец, социология и социальная психология. Некоторую попытку содей­ствовать разрешению этой общей задачи мы даем читателю в следующих главах.

Из сказанного видно, что понимание современной психологии необходимо пред­полагает некоторое знакомство как с ассо-циационной психологией, так и с важней­шими из современных систем, стремящихся дополнить и реформировать этот ассоциа­низм. Поэтому мы даем в дальнейшем пять кратких характеристик, имеющих целью ввести читателя в принципиальное понимание современных движений в пси­хологии. Эти очерки излагают учения ассоцианизма, психологию Вундта, Джем­са, актуалистов и волюнтаристов. Не пре­тендуя на полноту, они должны служить лишь для более ясного понимания даль­нейшего.

1. Общий очерк ассоциационной психологии

Как уже сказано, эта психология воз­никла в английской эмпиристической философии, получила биологический и эво­люционный характер у Г.Спенсера и была

дополнена некоторыми физиологическими основами, в частности учением о локали­зации психических явлений в коре боль­шого мозга. В таком составе (например, в наше время у Т.Цигена) эта психология может быть изображена вкратце следую­щим образом.

Психическая жизнь есть совокупность дискретных душевных явлений, возника­ющих в нашем опыте. Носитель, или сущ­ность, этих явлений — душа — нам неиз­вестна, ибо она есть метафизическое понятие. Поэтому и все попытки прежней метафизической психологии указать ос­новные силы души, то есть ее "способнос­ти", совершенно бесплодны. Такие способ­ности, вроде, например, мышления, фантазии, воли, суть лишь отвлеченные слова, обозначающие общие, сходные свойства в некотором ряде душевных явлений. Они имеют столь же мало объяснительного зна­чения, как, например, "способность" пище­варения для физиологии пищеварения. Все психические факты или явления, как бы они ни были различны, могут быть разло­жены на некоторые элементы, каковыми надо считать: 1) ощущения или реальные состояния разного рода, возникающие при воздействии на нас внешних раздражений, 2) представления или идеальные факты, являющиеся, в сущности, копиями, или репродукциями, ощущений, но более блед­ными. К ощущениям принадлежат как ощущения внешних чувств — зрительные, слуховые и т.д., так и ощущения органи­ческие — холода, тепла, голода, жажды, боли, мускульного сокращения и т.п., и, наконец, ощущения отношений, или отно­сительные ощущения сходства, различия и т.п.1 Сверх того, все эти ощущения мо­гут иметь кроме своего указанного специ­фического содержания еще характер при­ятности или неприятности. Таково же различие и соответственных представле­ний или идеальных состояний.

Ощущения и порядок их смены в со­знании зависят от порядка, в котором воз­действуют на нас внешние раздражители. Представления же, то есть вторичные со­стояния, комбинируются в единовременные или последовательные комплексы по осо-

1 Некоторые из психологов этого направления не считают нужным выделять эту третью группу ощущений как нечто особое, например, Циген. Для него само сходство и различие ощущений совпадает с сознанием этого сходства и различия. Другие же ассоцианисты признают особый класс ощущений отношения, как, например, Спенсер.

бым законам ассоциации. Можно разли­чать ассоциации по смежности (в прост­ранстве и времени) и ассоциации по сход­ству содержаний. Первые суть копии тех последовательностей, в которых были даны нам в опыте комплексы ощущений, вто­рые же могут быть сведены к первым. Именно, если некоторое представление А вызывает или внушает нам сходное с ним представление А1, то сходство их состоит в частичном тождестве их содержаний.

А = a+b+c+d.

A^a+b+k+1.

Каждый из этих комплексов (а, Ь, с, d) и (a, b, k, 1), как уже имеющийся в нашем прежнем опыте, объединен ассоциацией смежности. Поэтому новое появление груп­пы (а, Ь, с, d) может через посредство при­знаков а и b вызвать и ассоциированные с ними по смежности признаки k и I1.

Ассоциации представлений, вообще, объяснимы физиологически, поскольку физиологической основой представлений мы можем считать "следы", оставленные в коре полушарий соответственными ощу­щениями, связь же между этими "следа­ми" обусловлена особыми, в опыте возникающими ассоциативными путями проведения нервных токов.

Из этих элементов — ощущений разно­го рода и соответственных им представле­ний — слагается вся душевная жизнь, все ее состояния суть разные комплексы или ассоциации указанных элементов. Так, вос­приятие любой реальной вещи есть комп­лекс непосредственно данных ощущений, ассоциативно восполненный некоторыми представлениями. Память, вообще, есть совокупность представлений, ассоциативно возбуждаемых. Фантазия есть тоже свое­го рода память, но память, в которой пред­ставления комбинируются в новые комп­лексы под влиянием разных эмоций. Внимание есть господство в сознании опре­деленной группы представлений, причем прочие представления ими вытесняются или угнетаются. Всякое суждение можно рассматривать как ассоциационную связь представлений, между которыми сущест­вует сознание отношения (сходства, разли­чия и т.д.). Эмоции суть совокупности органических ощущений или соответствен-

ных им представлении, соединенные с созна­нием удовольствия или страдания. Поня­тия могут быть определены как ассоциа­ция слов с рядом сходных между собою представлений и т.д.

Что касается воли, то есть волевых дей­ствий и сознательных поступков, при кото­рых наши движения обусловлены нашими представлениями, то ее надо понимать как постепенно развивающееся в опыте усложне­ние простых рефлекторных актов, первона­чально бессознательных и прирожденных. Рефлекторное движение оставляет в созна­нии представление об этом движении, кото­рое ассоциируется с ощущением того раздра­жения, которое вызвало этот рефлекс. Таким образом, при повторении вновь того же раз­дражения возникает и представление или воспоминание о прежнем движении, то есть движение перестает быть слепым. Эти пред­ставления о движениях входят далее в раз­нообразные ассоциации со всей совокупнос­тью других представлений, и, таким образом, между ощущением или раздражением, с од­ной стороны, и движением — с другой, поме­щаются разнообразные опытные представле­ния, оказывающие влияние на характер и направление самих движений, что и состав­ляет сущность волевого акта, то есть дей­ствия, определяемого сознательными мотива­ми личного опыта.

Наконец, психическая личность пони­мается как комплекс психических явле­ний, наиболее устойчивый и постоянный среди смены других впечатлений. Он сла­гается, главным образом, из всегда сопут­ствующих нам ощущений нашего тела и собственных представлений. Единство это­го комплекса, конечно, весьма относитель­ное, так же как и других опытных комп­лексов, соответствующих представлениям прочих опытных вещей.

Такова общая схема учений ассоциа-ционной психологии, которую мы здесь наметили лишь в самых общих чертах ввиду ее общеизвестности, но которая у представителей этого направления, особен­но у Дж.С.Милля, Бена, Спенсера, Рибо, раз­работана самым широким и последова­тельным образом. Эта схема у Спенсера дополняется учением о наследственности, так что многие стадии в психической эво-

1 Так рассуждает последовательный ассоцианизм (например, у Эббингауза). У других мы встречаем утверждение двух независимых видов ассоциаций, у Спенсера же — даже попытку свести ассоциации смежности к ассоциациям сходства (смежность в пространстве есть сходство мест).

люции переносятся из опыта данного индивидуума на опыт его предков. Кроме того, у того же Спенсера, а также у Цигена, Рибо, Экстра и других эта схема сливает­ся легко с основными учениями нервной физиологии, в частности с учением о ло­кализации разных психических явлений в отдельных участках большого мозга и о существовании между последними нервных проводников, развивающихся или делаю­щихся проводимыми лишь под влиянием опыта (ассоциационные системы волокон). Против этой-то ассоциационной и фи­зиологической психологии и произошел ныне тот поворот, или кризис, о котором мы сказали выше. Посмотрим теперь, что выставляет новая психология против ста­рого ассоцианизма, в чем она видит его недостатки и чем старается их возместить.

2. Психология В. Вундта

В. Вундт, главный основатель современ­ной экспериментальной психологии, внес существенные поправки и дополнения к ассоцианизму. Можно даже сказать, что вся его деятельность как психолога была, главным образом, борьбой против крайно­стей этой теории. И эта критика явилась тем более важной, что в основе ее лежат не какие-нибудь априорные соображения, а те факты, с которыми Вундт постоянно встречался в разнообразных формах пси­хологического эксперимента. Полное из­ложение его психологических учений слишком сложно, чтобы могло найти здесь место. Но мы должны вкратце охарактери­зовать, во-первых, его новое, расширенное понятие об ассоциации, во-вторых, его уче­ние об апперцепции как процессе, воспол­няющем ассоциацию.

Уже в первых своих экспериментальных работах, посвященных исследованию процес­сов чувственного восприятия ("Beitrage zur Theorie der Sinneswahrnehmungen", 1859— 1862), Вундт, в то время еще ассистент фи­зиологической лаборатории Г.Гельмгольца, пришел к выводу (близкому к воззрениям самого Гелъмголъца), что наше восприятие чувственных вещей есть очень сложный психологический процесс, отнюдь не состо­ящий только из ощущений и репродуциро­ванных представлений (воспоминаний быв­ших ощущений). Восприятия чувственных вещей, их перцепции, представляют слож-

ные психологические образования, в кото­рых участвуют особые синтезы ощущений, дающие в результате совсем новые каче­ства, в синтезируемых ощущениях еще не содержавшиеся. Впоследствии Вундт стал называть такие процессы вообще творчес­кими синтезами психики. Важнейшими продуктами такого психологического син­теза ощущений оказались пространственные перцепции, далее, перцепции временных ря­дов ощущений и др. Все они, по исследова­ниям Вундта, в качествах отдельных ощу­щений, нами получаемых, еще не содержатся, но, как сказано, возникают лишь в процессе психического синтеза этих качеств. Таким образом, была признана своеобразная пси­хическая деятельность уже в чувственных восприятиях, в которых ассоцианисты ви­дели только простые, пассивные ощущения. Именно эти процессы психического син­теза, эти связи, вносимые в ощущения и представления самой психикой, Вундт и на­звал ассоциациями, тогда как прежняя психология понимала под этим термином лишь временные последовательности в сме­не воспоминаний. Термин "ассоциация" получил, таким образом, у Вундта гораз­до более широкое значение, а временная последовательность воспоминаний оказа­лась лишь одним из частных случаев этих синтезов, притом не первичным, а уже вто­ричным; первичными же являются ассоци­ации между самими ощущениями. Ассо­циация означает у Вундта всякого рода психические синтезы, порождающие новые качества в комплексах как ощущений, так и представлений, как одновременных со­стояний, так и последовательных, как позна­вательных, так и эмоциональных психичес­ких явлений. Она для Вундта есть общее обозначение для всех вносимых от самого субъекта психических синтезов или связей между всякого рода душевными состояни­ями, в результате чего эти состояния обо­гащаются новыми качествами. Сюда под­ходит, следовательно, и все то, что Джемс ныне называет "переходными состояниями сознания", а Эббингауз — интуитивными со­знаниями отношений (сходства, различия, протяженности, временных отношений и т.д.). В этих синтезах, то есть сознаниях от­ношений или ассоциациях разного рода, обнаруживается, следовательно, особая пси­хическая переработка данных извне ощу­щений. Психическая жизнь, таким обра-

зом, перестала быть лишь отражением, пассивным воспроизведением внешней действительности, но получила, даже в прос­тых восприятиях, особую свою реальность, исследование закономерностей которой и является собственной задачей психологии. То, что в ассоцианизме было лишь внешней склейкой, внешним сложением, у Вундта оказалось жизненным психическим про­цессом.

Нет нужды здесь входить в подробное обсуждение отдельных видов этих синтезов, или ассоциаций у Вундта (слияние, ассими­ляция, компликация, воспризнание, вос­поминание), тем более что далеко не все ус­тановленные им формы, или виды, этих ассоциаций выдержали критику последую­щих исследований. К сказанному достаточ­но лишь прибавить, что тот случай ассо­циации, который прежняя психология считала основным и даже единственным, то есть ассоциация представлений по смежнос­ти, в психологии Вундта оказался, напротив, весьма сложным процессом. Если, например, вид знакомого вызывает в нас воспоминание его имени, то, по Вундту, дело не просто в том, что в прежнем опыте два впечатления (зри­тельное и слуховое) были одновременно вос­приняты, а ныне прямо одно вызывает другое, как смежное. Этот процесс репродукции предполагает то, что 1) в прошлом нашем опыте одновременные впечатления синтези­ровались в некоторое цельное восприятие предмета (в данном случае нашего знакомо­го), 2) при новой встрече получаемое впечат­ление незнакомого человека быстро меняет­ся благодаря отдельным чертам знакомого лица и вызывает неопределенное сначала, смутное чувство знакомости и 3) если это узнавание несколько задерживается почему-либо, если ассимиляция нового впечатления с прежним происходит не сразу, то возника­ет постепенная, последовательная ассимиля­ция, одним из моментов которой является имя лица. Иначе говоря, ассоциация смежно­сти есть задержанный процесс узнавания.

Второе существенное дополнение, кото­рое Вундт внес в психологию, есть его уче­ние об апперцепции и об апперцептивных соединениях представлений как особых

процессах, существующих наряду с ассо­циациями и ассоциативными сочетания­ми. Для чистого ассоцианизма, который рассматривал психическую жизнь как агломерат отдельных идей, лишь хроноло­гически сцепленных в ряды, всегда явля­лось крайне трудным объяснить, чем отли­чаются осмысленные связи представлений от их случайных ассоциаций. Для ассоци-аниста это различие было различием лишь по внешним результатам, а не психологи­ческим: осмысленной оказывается та ас­социация, которая соответствует внешней действительности, хотя по психологической природе она совершенно одинакова с лю­бой случайной связью. Такой симплицизм делал непонятным психологическое отли­чие суждений от простых ассоциаций, мышления от вихря бредовых идей, слу­чайного набора слов от осмысленной фра­зы, планомерного разрешения проблем от ряда бессвязных воспоминаний. Кроме того, ассоцианизм, обращая психическую жизнь в ряд наличных переживаний, лишь с на­тяжкой мог объяснить единство сознания. Сознание, понимаемое атомистически, об­ращалось в сумму переживаний, его един­ство оказывалось обусловленным лишь физиологическими причинами, от фактов мыслимых субъектом связей между его переживаниями независимым. Сознание оказывалось лишь общим отвлеченным термином, обозначающим сознаваемость всех отдельных переживаний как таковых, но само не составляло реального фактора психической жизни, не имело своей осо­бой структуры и функций и не могло поэ­тому оказывать какое-нибудь влияние на ход и характер этой жизни. И этот симп­лицизм прежней психологии тоже делал для нее непонятными некоторые очевид­ные факты, в которых ясно проявляются особая структура сознания, его реакции на содержание переживаний, в частности фак­ты внимания.

В восполнение этих недостатков Вундт и вводит в свою психологию, во-первых, осо­бую функцию сознания — апперцепцию, во-вторых, особые, обусловленные ею ап­перцептивные сочетания представлений1.

1 Должно заметить, что сначала, пока Вундт был еще более физиологом, чем психологом, поня­тие апперцепции употреблялось им в довольно неопределенной и сомнительной форме, весьма напоминающей старое учение об особых "способностях" — силах, со всеми его метафизическими несуразностями. Позднее он усиленно перерабатывал свои воззрения для устранения этого недо­статка. Мы имеем в виду, конечно, его современный взгляд.

Кроме появления и исчезновения чувство­ваний и представлений мы сознаем в себе, говорит Вундт, более или менее ясно про­цесс, который называем вниманием. Этот процесс состоит в том, что известное психи­ческое содержание из всех других присут­ствующих в сознании становится более яс­ным и отчетливым. Назовем фигурально область ясного сознания фиксационным его полем, или полем внимания. Вхожде­ние известного психического содержания в это поле внимания и есть апперцепция это­го содержания, тогда как простое появление его в сознании вообще есть лишь перцеп­ция, или, точнее, перцепирование. Содержа­ния апперцепируются, то есть привлекают наше внимание, прежде всего, теми чувст­вованиями, которыми они окрашены. Такие чувствования — удовольствия и неудо­вольствия, напряжения и возбуждения — проникают в фиксационную часть созна­ния раньше, чем соответственные им содер­жания представлений сливаются с чувство­ваниями удовольствия и неудовольствия, разрешения и успокоения, характеризую­щими самый процесс внимания, и опреде­ляют в совокупности состав представлений, заполняющих внимание. Охарактеризо­вать, то есть дать точный отчет в этих мо­тивах внимания, в каждом данном случае, точно указать характерные для каждого представления чувствования в большин­стве случаев мы совершенно не в силах по огромной их сложности. В ассоциативно воспроизводимых представлениях каждое следующее звено определяется однозначно предыдущим, в апперцептивных же после­довательностях есть, конечно, тоже причин­ная закономерность, но здесь участвует и влияет вся совокупность того, что было во­обще пережито данным индивидуумом, вся предшествующая история его развития, ко­торую в каждом частном случае со­вершенно невозможно точно проанализиро­вать. Апперцептивный процесс обусловлен всей индивидуальностью, в нем выражает­ся вся психическая личность.

Должно различать два вида, или типа, апперцепции: новое содержание или внезап­но для нас вступает в фиксационное поле сознания, или мы уже прежде этого вступле­ния сознаем мотивы нашего внимания, меж­ду собою конкурирующие. Первый случай можно назвать импульсивной (пассивной) апперцепцией, второй — волевой, активной.

Первая соответствует действиям по влече­нию, вторая — произвольным действиям, в которых борются разные мотивы. И Вундт тем легче мог сблизить понятия апперцеп­ции и воли, что для него и внешний волевой акт есть тоже, в сущности, не что иное, как апперцепция, именно апперцепция будуще­го действия или движения, за которой сле­дует само реальное движение. Эту свою эмо­циональную (аффективную) теорию воли Вундт противопоставляет интеллектуали-стическим объяснениям, в которых воля строится из представлений (например, мотор­ных, кинестетических). В основе воли лежат импульсивные чувствования или, точнее, ряды их, слитые в цельные комплексы. Такие комплексы импульсивных влечений Вундт называет аффектами. Воля, говорит он, не есть какая-нибудь первичная, и, однако, специфичная энергия сознания. Она не пер­вична, ибо состоит из таких же элементов чувствований и представлений, как и дру­гие факты в сознании. Но она специфична в том смысле, что соединения этих элементов в аффекты, влечения столь же своеобразны, как и соединения их в другие своеобразные, например, ассоциативные, сочетания. Иначе говоря, состав волевых процессов сложен, но этот состав — в смысле процесса — вполне типичен, своеобразен и несводим, например, к процессам ассоциации.

Ассоциативные сочетания представле­ний, как мы видели, суть пассивные пережи­вания. Они могут являться мотивами для воли, но сами слагаются без ее участия, авто­матически. Но есть другие сочетания пред­ставлений, которые возникают из процесса апперцепции, волевого по существу. Своеоб­разной чертой таких особых, апперцеп­тивных сочетаний является кроме их актив­ного характера то, что они тоже, как и сама апперцепция, обусловлены особыми сложны­ми чувствованиями, именно чувствованиями общего единства или общего смысла в ряде частей. Эти чувствования как бы витают над цельностью данного состава представле­ний, и им соответствуют особые цельные представления, представления цельного смысла (Gesammtvorstellungen). Возьмем ка­кой-нибудь ряд чисто ассоциационный (на­пример, бессвязный ряд слов, первых при­шедших в голову, — школа, сад, дом, твердый, мягкий, длинный, видеть и т.д.) и другой ряд в виде какой-нибудь осмысленной фразы (на­пример, из Гете: "Весна пришла во всей сво-

ей красе, ранняя гроза прогремела в горах и т.д.). Чем, спрашивается, различаются пси­хологически эти два ряда? Недостаточно про­сто сказать, что первый ряд есть случайный набор слов, а второй имеет сам по себе смысл. Ибо случайность первого лишь кажущаяся, его происхождение было закономерно обус­ловлено ассоциациями. Осмысленность же второго ряда может и отсутствовать, на­пример, для ребенка, который выучивает его просто на память. Притом и в этом втором ряде даже для понимающего его действуют тоже отчасти и ассоциативные связи. Но суть различия действительно в том, что для субъекта, понимающего вторую фразу, в ней есть кое-что, кроме ассоциаций. Именно у пи­сателя, когда он составлял ее, должно было заранее предшествовать отдельным ее сло­вам некоторое цельное общее представление, хотя бы еще и неопределенное. Это цельное и определило ход фразы. Для нас как чита­телей этой фразы этого цельного при нача­ле ее прочтения, правда, еще не имеется, мы имеем лишь устремленное на целое чувство ожидания. Но и это ожидание достаточно для того, чтобы восприятие постепенно выяс­няющихся для нас частей фразы направля­лось апперцептивно к получению этого цель­ного представления в конце прочтения фразы. В первом же ряде слов, чисто ассоциа­тивном, это общее сочетание вообще отсут­ствует. В нем нет общей связности мысли, он похож на кучу камней, из которых можно по­строить дом, но для этого нужен кроме кам­ней еще и общий план. Итак, суть осмыслен­ной фразы состоит в особом соединении многого в субъективное единство, в особое общее сочетание частей, которое характерно для апперцептивных связей в их отличии от ассоциативных.

Такие и подобные им апперцептивные сочетания представлений возникают, как сказано, под влиянием воли или внима­ния. Они в известном смысле основыва­ются на ассоциациях (поскольку и в пос­ледних уже даны разные отношения между представлениями), но, однако, не могут быть вполне сведены к этим последним, ибо в апперцептивных сочетаниях сами эти от­ношения становятся отдельными, самосто­ятельными содержаниями для сознания, стоящими наряду с содержаниями соотно­сящихся, или ассоциированных, представ­лений. Эти сознания отношений оказыва­ются, таким образом, выделенными в

сознании формами мысли, а представление для них — лишь материалом. Развитие таких форм и составляет всю высшую душевную жизнь, которая в обиходной психологии называется деятельностью рас­судка, фантазии и других способностей. Но все это, в сущности, лишь различные виды апперцептивных сочетаний.<...>

3. Психология У.Джемса

Другой психолог, воззрения которого оказали такое же сильное влияние на со­временную науку о душе, как и учения В.Вундта, есть УДжемс. Он, как и Вундт, является реформатором современной пси­хологии, и так же, как у Вундта, эта ре­форма направлена, главным образом, про­тив ассоцианизма, против психологии А.Бена и Г.Спенсера. Но если сила Вунд­та состоит в построении некоторой сис­темы новой психологии, в точном и пос­ледовательном проведении в ней основных начал, Джемс прежде всего повлиял на со­временную психологию необычайным мас­терством в описании отдельных групп психических фактов, во всей их жизнен­ности и непосредственности, помимо вся­ких теорий и искусственных построений. Он точно открыл современным психоло­гам глаза на эту своеобразную психичес­кую действительность, обратил нас к непосредственному опыту, показав все его неисчерпаемое богатство, которое было до тех пор закрыто теоретическими по­строениями. У многих после появления "Принципов психологии" Джемса (1890) точно спала какая-то повязка с глаз, и мы, так сказать, лицом к лицу встретились с этой непосредственной психической жиз­нью. Это влияние Джемса можно срав­нить со струей свежего воздуха, которая вдруг ворвалась через открытое окно в душную комнату, перепутывая бумаги на столе и внося в мертвенную тишину тео­рий хаос и яркость реальной жизни.

Главным предметом ассоциационной психологии всегда было выяснение сложно­го состава наших идей о внешнем мире. Она видела свою задачу в том, чтобы показать, как простые идеи, соединяясь друг с другом через ассоциацию, составляют все содержа­ние нашего знания о внешнем мире. А так как для эмпириста внешний мир есть лишь явление в сознании и совпадает со сферой

доступного нам опыта, то задача ассоциаци-онной психологии получила следующее зна­чение: показать, как из простых идей стро­ится для нас картина действительного мира или, если угодно, сам действительный мир как опытный объект. В противоположность этому Джемса интересует не сходство меж­ду нашими идеями и действительностью, а, напротив, своеобразие и отличие фактов со­знания от внешней действительности, пред­метом его психологических описаний яв­ляется психика в ее отличиях от внешней действительности, психические переживания как таковые, помимо их реальной значимости для познания окружающей нас действи­тельности. Он стоит в психологии на точке зрения дуализма: есть внешний материаль­ный мир, или окружающая нас среда, и есть своеобразная психическая жизнь в нас, обусловленная отчасти этой средой, но тем не менее существенно отличная от нее. Изу­чение этих отличий, этого своеобразия и есть прежде всего предмет психологии. Психо­логическая точка зрения состоит в том, что­бы видеть в наших идеях и вообще пережи­ваниях не то, что в них соответствует действительности, а то, что в них отлично от этой действительности, смотреть на них не как на показатели этой действительности, а именно как на наши душевные и субъек­тивные переживания во всей их конкретной и субъективной особенности. Психолога ин­тересует, как искажается действительность в ее субъективном переживании. Согласно с этим Джемс выдвигает соответствия психи­ки не с внешним миром, как ассоцианисты, а гораздо более с субъективными физиоло­гическими и биологическими особенностя­ми того организма, которому принадлежит данная психическая жизнь.

Психическая жизнь есть сплошной ряд последовательно переживаемых нами каче-ственностей, то, что Джемс фигурально назы­вает потоком сознания. Этим сравнением он прежде всего хочет обозначить ту особен-

ность психики, которую Вундт именует ак­туальностью души, то есть то, что душевные явления — ощущения, представления, мысли, желания, чувствования — суть не какие-ни­будь сохраняющиеся вещи, а лишь процессы, постоянно сменяющие друг друга состояния. Если даже тот же самый внешний предмет вторично нами воспринимается, то новое пе­реживание его не может никогда вполне быть сходным с предыдущим восприятием, ибо в каждое психическое переживание включено влияние всей предыдущей психической жиз­ни данного индивидуума, и, следовательно, психический поток никогда не представля­ет полного возвращения к пережитому, он есть всегда нечто, отчасти по крайней мере, новое, еще не бывшее. Уже это обстоятельство делает невозможным воззрение на психичес­кую жизнь как на перетасовки и ассоциации одних и тех же сохраняющихся идей, как то было в ассоциационной психологии. Ассоци-анизм ложно гипостазирует наши пережи­вания или представления, обращает их в вещи, тогда как в действительности они суть только процессы. Но этого мало. Как мы сказали, психическая жизнь есть постоянная смена качественностей. Это значит, что каж­дое переживание, как таковое, как психи­ческий факт, есть нечто простое, некоторое не­делимое качество. Любое восприятие, например, этого листа бумаги сложно в том смысле, что оно зависит от разных органов чувств: от глаза и его зрения, от кожи и ее осязания и т.п., но, как психический факт, в смысле его содержания, оно есть лишь неко­торая простая качественность, и, если бы я ни­чего не знал заранее о своем глазе и коже, не испытывал раньше по отдельности зритель­ных и осязательных качеств, я столь же мало мог бы отделить в восприятии листа белой бумаги осязательные элементы от зритель­ных, как не может во вкусе лимонада отде­лить кислоты от сладости тот, кто раньше не испытал по отдельности вкуса сахара и вку­са лимона1.

1 Это учение Джемса о чисто качественном составе наших переживаний и о неповторяемости их вполне усвоил в последнее время А.Бергсон, и его учение о "реальном времени" психической жизни есть лишь повторение воззрений Джемса. Но Бергсон основательно дополнил это учение Джемса тем, что признал в нашей психике еще другую сторону или другой аспект, обращенный к познанию внешнего мира с его повторяющимися качествами, с его количественными от­ношениями, с его математическим временем и т.д. Ибо если вместе с Джемсом признать лишь первый аспект, то совершенно необъяснимым будет то, как мы можем нашей лишь качествен­ной психикой познать мир количеств, да и сама психология, если психические явления суть лишь неповторяющиеся оригиналы, будет невозможна как наука: перед ней будет лишь беспредельное число совершенно несравнимых объектов, которых невозможно даже описать ввиду того, что каждый из них есть в полном смысле слова unicum.

Эта постоянная смена разных каче-ственностей, составляющая поток нашего сознания, представляет, однако, цельный и непрерывный ряд благодаря тому, что все эти качественности связаны между собой сознаниями отношений — пространствен­ных, временных сходств, различий и т.д. Эти сознания отношения Джемс называет переходными состояниями в том именно смысле, что они зависят и по своему возник­новению и по своему содержанию от связы­ваемых ими устойчивых состояний. Недо­статочное исследование этих переходных состояний есть, по его мнению, главный не­достаток ассоциационной психологии (уп­рек вряд ли верный, ибо, не говоря уже о Г.Спенсере, который посвятил много внима­ния этим переходным ощущениям отно­шений, мы находим у Д.Юма весьма разра­ботанную теорию этой стороны сознания). Наконец, характерной чертой нашего пото­ка сознания надо признать его селек­тивность, то есть то, что в нем всегда имеет место подбор или отбор известных состоя­ний и отклонение, угнетение других. Пси­хические содержания не все имеют для нас одинаковое значение, но один важнее, инте­реснее, ценнее для нас, а другие менее цен­ны, менее значительны. Первые выделяют­ся, вторые отступают на задний план, первые имеют для нас большую действи­тельность, вторые — меньшую. Сознание в этом смысле может быть сравнено с полем зрения, в котором лишь фиксируемая часть видится нами ясно, а остальное — смутно и неопределенно. Или мы можем сравнить его с положением человека, окруженного густым туманом, в котором выступают для него лишь ближайшие (более интересные) предметы, а более далекие (менее интерес­ные) постепенно и неопределенно уходят в туман, так что нельзя даже определить, где кончается граница их видимости и что находится на этом пределе. Этот селектив­ный характер потока сознания распростра­няет свое влияние решительно на все наши переживания и придает им тот глубоко своеобразный и субъективный оттенок, ко­торый резко отличает их от всякого внеш­него бытия, в котором все вещи имеют оди­наковую степень реальности.

Итак, для ассоциационной психологии отдельные представления являлись теми душевными атомами, из которых она слага­ла сознание как их сумму, для Джемса же

первичным фактом является поток созна­ния как некоторая психическая реальность, отдельные же переживания суть только мимолетные состояния этого живого про­цесса; для ассоциационной психологии все эти переживания существуют, так сказать, на одной плоскости, для Джемса же иные из них выдаются, как заметные вершины в об­щем потоке, а другие теряются в глубине и полумраке; для первой сознание есть диск­ретная множественность сложных образо­ваний, для второго оно есть сплошной ряд чистых качественностей; для первой отдель­ные представления внешним образом при­мыкают друг к другу, следуют лишь во вре­мени друг за другом, для Джемса же каждое следующее переживание, так сказать, впи­тывает в себя предыдущее, получает от пре­дыдущего особый оттенок, так что психика становится внутренним образом все содержательнее и индивидуально своеоб­разнее.

Столь же глубоко противоположны воз­зрения Джемса учениям ассоцианистов и во всех почти частных вопросах психоло­гии. Не входя здесь в слишком большие подробности, укажем еще лишь на два из этих вопросов, именно, на его отношение к теории психофизического параллелизма и к теории психической эволюции. Ассоци-ационная психология, видящая в психи­ческих закономерностях прежде всего ас­социацию смежности, склонялась всегда, уже с самого начала своего, к мысли, что психические закономерности имеют вто­ричный характер, представляют лишь от­ражение в сознании первичных закономер­ностей внешней природы. Она всегда была склонна рассматривать психическую жизнь лишь как эпифеномен реального мира, как отражение этого реального мира в зеркале сознания. А с тех пор, как она вступила в тесное общение с физиологией, что произошло у Спенсера, а затем было дальнейшим образом развито Т.Цигеном, Г.Эббингаузом и многими другими, в ней окончательно укрепился принцип, что по­следовательность психических явлений зависит от последовательности физиоло­гических явлений в мозге. Эти последние представляют реальные причинные связи, и психика на них никакого влияния ока­зать не может. Следовательно, и движения и действия человека и животных, рассмат­риваемые с физической стороны, представ-

ляют движение физических автоматов, и если бы сознание совсем угасло в них, их действия остались бы прежними. Эта "те­ория автомата" <...> нашла в Джемсе сильного противника. Он признает науч­ную привлекательность таких воззрений, но полагает, что вероятность и практичес­кая очевидность в отдельных случаях энер­гически свидетельствуют против попыт­ки объяснить все наши действия чисто механически. Если бы сознание не оказы­вало никакого влияния на организм, было бы непонятно, почему оно могло развивать­ся в процессе эволюции и постепенно со­вершенствоваться вместе с развитием жи­вотных видов. Эволюция психической жизни доказывает, что последняя биоло­гически полезна, то есть влияет как-то на физиологические процессы в организме. Она, по всей вероятности, играет роль избирательного принципа, в частности, со­знание неудовольствия или боли должно влиять задерживающим образом на те движения и действия, которые вызвали это чувство, должно их угнетать или останав­ливать.

Существенно отличаются воззрения Джемса от взглядов ассоцианистов и на тот эволюционный процесс, с помощью ко­торого образовались врожденные формы со­знания. Джемс, как и Спенсер, полагает, что то, что является ныне врожденным (ап­риорным) для индивидуального сознания, — инстинкты, логические формы мышле­ния, сложный состав пространственных представлений и т.п. — есть результат наследственности от предыдущих поколе­ний, для которых эти априорные формы были индивидуальным приобретением. Но процесс этого первоначального приобрете­ния Джемс представляет иначе, чем Спен­сер и ассоцианисты вообще. Для Спенсера оно явилось прямым приспособлением психики к окружающей среде: обра­зовавшиеся при таком приспособлении ас­социации стали постепенно от бесчислен­ных повторений наследственными, причем лишь те организмы, которые имели правильные, то есть биологически полез­ные, ассоциации, могли выживать в этой борьбе за существование. Соответственно тому, согласно Спенсеру, психологический анализ состава нашей современной психи­ки может показать нам и весь старинный процесс ее происхождения и развития.

Джемс, напротив, признает более правиль­ной теорию А.Вейсмана, согласно которой индивидуальный опыт вообще не наследу­ется. Он не считает возможным в составе нашей психики открыть условия ее проис­хождения, ибо этими условиями были ре­альные физиологические факторы, необъяс­нимые ассоциационно. Способ, которым мы ныне познаем сложные объекты, вовсе не должен непременно напоминать тот способ, которым возникли первоначально элемен­ты познания и инстинктов. Джемс именно полагает, что эти элементы не были прямым приспособлением психики к окружающей среде, а возникли из подбора первоначально случайных физиологических особенностей, прокинувшихся в зародышевой плазме или в природных особенностях нервной системы данного индивида, но которые, оказавшись затем полезными, подверглись отбору в борь­бе за существование. По-видимому, говорит он, высшие эстетические, нравственные, ум­ственные стороны нашей жизни возникли первоначально из воздействий побочного, случайного характера окружающей среды на зародышевую плазму, на ее молекуляр­ное строение, проникли в наш мозг не по парадной лестнице, не через воздействие этой среды на органы чувств, а по черной лестни­це эмбриологии, зародились в известном смысле не извне, а внутри дома. Но, оказав­шись полезными в борьбе за существование, то есть дав тем индивидуумам, в которых они случайно прокинулись, лишние шансы жизни, они укрепились этим отбором.

Таким образом, для Джемса эти наслед­ственные формы психики являются пер­воначально случайными идиосинкразиями и, следовательно, подлежат уже не психоло­гическому, через ассоциации, объяснению, но лишь физиологическому или эмбрио­логическому.

4. Психология актов или функций

В своих последних обзорах годичных итогов психологии (за 1910 и 1911гг.) А.Бине, один из самых проницательных, беспристрастных и тонких психологов нашего времени, усиленно обращает вни­мание на непрерывно растущий ряд но­вых исследований мышления без образов. Исследования эти, в которых сам Бине явился деятельным участником своими

работами "О психологии знаменитых счетчиков и игроков в шахматы" (1894) и "Экспериментальное изучение ума" (1903), состоят, вообще говоря, в возмож­но точнейшем субъективном наблюдении наших переживаний, когда мы размышля­ем о каком-нибудь вопросе или предмете. Такие исследования производятся обык­новенно вдвоем: "экспериментатор" зада­ет "наблюдателю" какой-нибудь вопрос (например: "Что вы думаете делать завт­ра?"), а наблюдатель, ответив на вопрос (на­пример: "Я предполагаю завтра уехать на дачу"), должен затем немедленно точно описать все свои переживания, которые испытал в этом опыте. При таких опы­тах обнаружилось то замечательное обсто­ятельство, что процесс мышления идет со­вершенно определенно и точно к своей цели, а отдать себе отчет, что мы при этом переживаем, крайне трудно; лишь какие-то обрывки образов мелькают в сознании (например, при словах "завтра", "уеду", "на дачу" и т.п.), а часто даже не обрывки образов, а неопределенные чувствования (ожидания, внимания, удивления, успокое­ния и пр.). Процесс мышления, твердый и целесообразный сам по себе, очевидно, не исчерпывается этими случайными и эс­кизными содержаниями, промелькнувши­ми в сознании, и не состоит из них; эти образы (включая и словесные), скорее, суррогаты мышления, чем его действи­тельная природа. Иначе говоря, в нашем мышлении есть что-то иное, кроме содер­жания образов и представлений слов, это процесс, не исчерпывающийся подобными содержаниями сенсорного характера. Не­давно было доказано, например, что воз­можно ожидать какое-нибудь событие, даже вполне определенное, не имея, одна­ко, вовсе образа этого события: этот об­раз, значит, не составляет природы наше­го ожидания. Равно возможно узнавать предмет, вовсе не относя его к прежнему опыту, узнавание вовсе не есть сравнение двух образов — настоящего и прошлого. Возможно также чувствовать, что какое-нибудь слово не подходит к данному случаю, что рассуждение ошибочно, что данное предположение невероятно, что ка­кой-нибудь поступок скверен, не совершая при этом никаких определенных форм суждения и не отдавая себе отчета в моти­вах таких оценок. Джемс называл такие

неопределенные факты, несводимые к содержанию образов и слов, "обертонами сознания", сливающимися в какой-то об­щий "тембр данной мысли".

Все эти новые экспериментальные ис­следования мысли, которые мы лишь вкрат­це упоминаем здесь (исследования К.Мар-бе, НАха, Г.Уатта, А.Мессера, К.Бюлера, Р.Вудвортса, ГШтерринга, Астера, Дюра, Бове,А.Пика,Абрамовского и др.), вместе с прежними исследованиями самого А.Бине относительно процессов счета у знамени­тых счетчиков, процессов игры a 1'aveugle у шахматистов и представлений смысла слов и фраз у детей и взрослых приводят к общему заключению, что ходячая пси­хологическая теория о том, что мысль есть только совокупность образов (зрительных, слуховых, осязательных, двигательных), должна быть отвергнута. Эта теория была лишь сенсуалистическим предрассудком, фиктивной конструкцией ассоциационной психологии, которая разрушается ныне по­казаниями более точного психологическо­го наблюдения. Мышление не есть только последовательный ряд образов: эти обра­зы являются лишь значками, отдельными светлыми пунктами в каком-то психоло­гическом процессе нечувственного харак­тера, и этот процесс должен быть отлича­ем от таких содержаний.

Изложенные воззрения Бине являют­ся, однако, лишь частью гораздо более об­ширного течения в современной психоло­гии, которое в совокупности можно назвать функциональной, или актуальной психологией. Если ассоциационная пси­хология сводила все психические процес­сы к ассоциациям представлений и, во­обще, содержаний сознания, то указанное направление считает это невозможным. Кроме ассоциаций оно признает целый ряд других психических актов или фун­кций, содержание же сознания считает лишь материалом для этих функций. Со­ответственно тому и задача психологии определяется, как 1) анализ содержаний сознания, 2) изучение функций сознания. Эти акты, однако, разные психологи по­нимают и определяют весьма различно. Одно из направлений, пользующееся ныне широким распространением, ведет свое на­чало от австрийского психолога Брента-но, получило более точную формулировку у Гуссерля, Мейнонга и Штумпфа,

разделяется Витасеком, Мессером, Бюле-ром, Ахом и многими другими. Ф.Брента-но ("Психология с эмпирической точки зрения", 1874) доказывал, что суждения вовсе не суть ассоциации представлений, но что в них есть нечто вполне своеоб­разное, именно утверждение или отрица­ние, относящееся не к фактам сознания, то есть не к представлениям, но к их объектам, к самой действительности, ко­торая подразумевается в суждении и со­ставляет его действительный смысл. Если, например, представление "небо" вызывает по ассоциации представление "голубого цвета", это есть хронологическая последо­вательность (или, допустим даже, одновре­менность) двух представлений, но здесь нет еще вовсе суждения "небо — голубого цвета". Эта последняя связь относится к чему-то трансцендентному вашим пред­ставлениям, к действительному (или хотя бы воображаемому) предмету, и являет­ся связью особого рода, отличной от про­стой ассоциации. Такой объективный смысл суждений Брентано называет ин­тенцией, интенциональным актом, то есть направленностью нашей мысли на не­который объект, вне нашей мысли нахо­дящийся и мыслимый нами в данном представлении.

Э.Гуссерлъ и А.Мейнонг основали на этом целую теорию познания. Сущность этой теории состоит в утверждении, что ощущения и представления, а также и чувствования и желания лишь содержа­ние или материал, но в этих ощущениях и представлениях мы мыслим самые объек­ты, и к ним, а не представлениям относят­ся и наши чувствования и желания. Это составляет смысл или объективное значе­ние наших ощущений, представлений и желаний. Когда я воспринимаю белый цвет этой бумаги, или, когда мыслю, что 2x2 = 4, или когда желаю взять этот пред­мет, ощущение белого цвета получает объективное значение, моя мысль относит­ся мною не к представлениям в моем со­знании, а к действительной математичес­кой истине, мое желание имеет тоже объективный, интенциональный смысл. Все это суть особого рода интенциональные акты — познавательные, эмоциональные, волевые, в которых во всех есть особое при­знание, или верование в их объективное значение. Эти акты как таковые не имеют

сами по себе чувственного характера, они не могут быть разложены на ощущения и представления, они составляют особые психические функции, отличные от содер­жания сознания.

Таким образом, наряду с изучением чувственного содержания сознания, кото­рым занималась ассоциационная и сенсу­алистическая психология, возникает новая задача — изучить и описать эти функции или акты, составляющие структуру созна­ния. Подобные же по существу дела воз­зрения выставил и К.Штумпф в своей статье "Психические явления и функции". Он называет явлениями содержания созна­ния — ощущения, представления, отдель­ные чувствования и т.п. — и отличает от них функции сознания — замечание явле­ний, их соединение в комплексы, образова­ние понятий, восприятие объектов и сужде­ние, душевные движения и желания. Эти функции сознания мы должны отличать от явлений или содержания сознания, ибо функция может быть одной и той же при разных содержаниях, как и одно и то же содержание сознания может являться ма­териалом для разных функций. Такие же воззрения находим мы и у ТЛиппса, тоже отличающего содержания сознания от его актов. И у многих из современных амери­канских психологов встречаются подобные же учения, например, М.Калкинс различа­ет структуральную психологию, анализи­рующую содержание сознания (ощущения, представления, чувствования и т.п.), и фун­кциональную, изучающую психические от­правления. Особенное развитие получили эти взгляды в так называемой Вюрцбург-ской школе, в исследованиях Мессера, Уат-та, Аха и других.

Заметим, однако, в заключение этого очерка, что понятие акта или функции тол­куется разными представителями этого на­правления далеко не одинаково. Некото­рые полагают, что функции сами по себе непосредственно не сознаются нами, созна­ются же только содержания или явления, другие утверждают сознательность самих актов. Иные считают сознательными лишь эмоциональные акты, а умственные — пред­положениями научной гипотезы, другие признают и те и другие сознательными. Липпс оттеняет активный их характер в противоположность пассивному или рецеп­тивному характеру явления. Штумпф

функциональный в противоположность содержанию явлений. Бине видит в этих актах вообще моторные приспособления и называет их les attitudes, позами, готов-ностями (к движению). Умственная готов­ность (attitude), говорит он, кажется впол­не подобной физической готовности, это — подготовка к акту, эскиз действия, остав­шийся внутри нас и сознаваемый через те субъективные ощущения, которые его со­провождают. Предположим, что мы гото­вы к нападению, нападение не состоит толь­ко в действительных движениях и ударах, в его состав входят также известные не­рвные действия, определяющие ряд актов нападения и производящие их; устраним теперь внешние мускульные эффекты, ос­танется готовность, останутся все нервные и психические предрасположения к напа­дению, в действительности не осуществив-

шемуся; такой готовый, наступающий жест и есть готовность (attitude). Она есть двига­тельный факт, следовательно, центробеж­ный. Можно сказать с некоторым преуве­личением, что вся психическая жизнь зависит от этой остановки реальных дви­жений, действительные действия тогда за­мещаются действиями в возможности, го-товностями.

Не входя здесь в критику всех этих учений, заметим только, что понятие пси­хического акта вообще должно быть так определено, чтобы оно не повело нас назад, к старому и бесплодному учению о психи­ческих способностях, и вообще не заключа­ло в себе ничего метафизического. Весьма возможно, однако, что в таком случае это понятие отождествится просто с понятием психического процесса, то есть закономер­ности в ряде психических содержаний.

Л. С. Вы го т с кий

[ПРИЧИНЫ КРИЗИСА В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ]1

Основная суть вопроса остается той же везде и сводится к двум положениям.

1. Эмпиризм в психологии на деле ис­ходил столь же стихийно из идеалисти­ческих предпосылок, как естествознание — из материалистических, т. е. эмпиричес­кая психология была идеалистической в основе.

2. В эпоху кризиса эмпиризм по неко­торым причинам раздвоился на идеалис­тическую и материалистическую психоло­гии <...>. Различие слов поясняет и Мюнстерберг как единство смысла: мы мо­жем наряду с каузальной психологией го­ворить об интенциональной психологии, или о психологии духа наряду с психоло­гией сознания, или о психологии понима­ния наряду с объяснительной психологией. Принципиальное значение имеет лишь то обстоятельство, что мы признаем двояко­го рода психологию2. Еще в другом месте Мюнстерберг противопоставляет психоло­гию содержания сознания и психологию духа, или психологию содержаний и психо­логию актов, или психологию ощущений и интенциональную психологию.

В сущности, мы пришли к давно уста­новившемуся в нашей науке мнению о глу­бокой двойственности ее, пронизывающей все ее развитие, и, таким образом, примк­нули к бесспорному историческому поло-

жению. В наши задачи не входит история науки, и мы можем оставить в стороне вопрос об исторических корнях двойствен­ности и ограничиться ссылкой на этот факт и выяснением ближайших причин, приведших к обострению и разъединению двойственности в кризисе. Это, в сущнос­ти, тот же факт тяготения психологии к двум полюсам, то же внутреннее наличие в ней "психотелеологии" и "психо­биологии", которое Дессуар назвал пени­ем в два голоса современной психологии и которое, по его мнению, никогда не замолк­нет в ней.

Мы должны теперь кратко остановить­ся на ближайших причинах кризиса или на его движущих силах.

Что толкает к кризису, к разрыву и что переживает его пассивно, только как неиз­бежное зло? Разумеется, мы остановимся лишь на движущих силах, лежащих внут­ри нашей науки, оставляя все другие в сто­роне. Мы имеем право так сделать, потому что внешние — социальные и идейные — причины и явления представлены так или иначе, в конечном счете, силами внутри на­уки и действуют в виде этих последних. Поэтому наше намерение есть анализ бли­жайших причин, лежащих в науке, и отказ от более глубокого анализа.

Скажем сразу: развитие прикладной психологии во всем ее объеме главная движущая сила кризиса в его последней фазе.

Отношение академической психологии к прикладной до сих пор остается полу­презрительным, как к полуточной науке. Не все благополучно в этой области психо­логии — спору нет; но уже сейчас даже для наблюдателя по верхам, т.е. для мето­долога, нет никакого сомнения в том, что ведущая роль в развитии нашей науки сейчас принадлежит прикладной психоло­гии: в ней представлено все прогрессивное, здоровое, с зерном будущего, что есть в пси­хологии; она дает лучшие методологичес­кие работы. Представление о смысле про­исходящего и возможности реальной психологии можно составить себе только из изучения этой области.

Центр в истории науки передвинул­ся; то, что было на периферии, стало оп-

1Выготский Л.С. Исторический смысл психологического кризиса// Собр. соч.: В 6 т. М.: Педагогика, 1982—1984. Т. 1. С.386—389.

^Мюнстерберг Г. Основы психотехники. М., 1922. 4.1. С. 10.

ределяющей точкой круга. Как и о фи­лософии, отвергнутой эмпиризмом, так и о прикладной психологии можно сказать: камень, который презрели строители, стал во главу угла.

Три момента объясняют сказанное. Первый — практика. Здесь (через психо­технику, психиатрию, детскую психологию, криминальную психологию) психология впервые столкнулась с высокооргани­зованной практикой — промышленной, воспитательной, политической, военной. Это прикосновение заставляет психологию перестроить свои принципы так, чтобы они выдержали высшее испытание практикой. Она заставляет усвоить и ввести в науку огромные, накопленные тысячелетиями за­пасы практически-психологического опы­та и навыков, потому что и церковь, и во­енное дело, и политика, и промышленность, поскольку они сознательно регулировали и организовывали психику, имеют в осно­ве научно неупорядоченный, но огромный психологический опыт. (Всякий психолог испытал на себе перестраивающее влия­ние прикладной науки.) Она для развития психологии сыграет ту же роль, что меди­цина для анатомии и физиологии и тех­ника для физических наук. Нельзя пре­увеличивать значение новой практической психологии для всей науки; психолог мог бы сложить ей гимн.

Психология, которая призвана практи­кой подтвердить истинность своего мыш­ления, которая стремится не столько объяс­нить психику, сколько понять ее и овладеть ею, ставит в принципиально иное отноше­ние практические дисциплины во всем строе науки, чем прежняя психология. Там практика была колонией теории, во всем зависимой от метрополии; теория от прак­тики не зависела нисколько; практика была выводом, приложением, вообще выхо­дом за пределы науки, операцией занауч-ной, посленаучнои, начинавшейся там, где научная операция считалась законченной. Успех или неуспех практически нисколь­ко не отражался на судьбе теории. Теперь положение обратное; практика входит в глубочайшие основы научной операции и перестраивает ее с начала до конца; прак­тика выдвигает постановку задач и слу­жит верховным судом теории, критерием истины; она диктует, как конструировать понятия и как формулировать законы.

Это переводит нас прямо ко второму моменту к методологии. Как это ни странно и ни парадоксально на первый взгляд, но именно практика, как конст­руктивный принцип науки, требует философии, т. е. методологии науки. Это­му нисколько не противоречит то легко­мысленное, "беззаботное", по слову Мюн-стерберга, отношение психотехники к своим принципам; на деле и практика, и методология психотехники часто порази­тельно беспомощны, слабосильны, поверх­ностны, иногда смехотворны. Диагнозы психотехники ничего не говорят и напо­минают размышления мольеровских ле­карей о медицине; ее методология изоб­ретается всякий раз ad hoc, и ей недостает критического вкуса; ее часто называют дачной психологией, т. е. облегченной, вре­менной, полусерьезной. Все это так. Но это нисколько не меняет того принципи­ального положения дела, что именно она, эта психология, создает железную методо­логию. Как говорит Мюнстерберг, не толь­ко в общей части, но и при рассмотрении специальных вопросов мы принуждены будем всякий раз возвращаться к исследованию принципов психотехники (1922. С. 6).

Поэтому я и утверждаю: несмотря на то что она себя не раз компрометировала, что ее практическое значение очень близ­ко к нулю, а теория часто смехотворна, ее методологическое значение огромно. Прин­цип практики и философии — еще раз — тот камень, который презрели строители и который стал во главу угла. В этом весь смысл кризиса.

Л.Бинсвангер говорит, что не от логи­ки, гносеологии или метафизики ожида­ем мы решения самого общего вопроса — вопроса вопросов всей психологии, пробле­мы, включающей в себя проблемы психоло­гии, — о субъективирующей и объективи­рующей психологии, — но от методологии, т. е. учения о научном методе. Мы сказа­ли бы: от методологии психотехники, т. е. от философии практики. Сколь ни очевидно ничтожна практическая и теоретическая цена измерительной шкалы Бине или дру­гих психотехнических испытаний, сколь ни плох сам по себе тест, как идея, как методологический принцип, как задача, как перспектива это огромно. Сложнейшие про­тиворечия психологической методологии

переносятся на почву практики и только здесь могут получить свое разрешение. Здесь спор перестает быть бесплодным, он получает конец. Метод — значит путь, мы понимаем его как средство познания; но путь во всех точках определен целью, куда он ведет. Поэтому практика перестраива­ет всю методологию науки.

Третий момент реформирующей роли психотехники может быть понят из двух первых. Это то, что психотехника есть односторонняя психология, она тол­кает к разрыву и оформляет реальную психологию. За границы идеалистической психологии переходит и психиатрия: чтобы лечить и излечить, нельзя опирать­ся на интроспекцию; едва ли вообще мож­но до большего абсурда довести эту идею, чем приложив ее к психиатрии. Психо­техника, как отметил И.Н.Шпильрейн, тоже осознала, что не может отделить психологических функций от физиологи­ческих, и ищет целостного понятия. Я писал об учителях (от которых психоло­ги требуют вдохновения), что едва ли хоть один из них доверил бы управление ко­раблем вдохновению капитана и руковод­ство фабрикой — воодушевлению ин­женера: каждый выбрал бы ученого моряка и опытного техника. И вот эти высшие требования, которые вообще толь­ко и могут быть предъявлены к науке, высшая серьезность практики будут живительны для психологии. Промыш­ленность и войско, воспитание и лечение оживят и реформируют науку. Для от­бора вагоновожатых не годится эйдети­ческая психология Гуссерля, которой нет дела до истины ее утверждений, для это-

го не годится и созерцание сущностей, даже ценности ее не интересуют. Все это нимало не страхует ее от катастрофы. Не Шекспир в понятиях, как для Дильтея, есть цель такой психологии, но психотех­ника в одном слове, т.е. научная тео­рия, которая привела бы к подчинению и овладению психикой, к искусственному управлению поведением.

И вот Мюнстерберг, этот воинствую­щий идеалист, закладывает основы пси­хотехники, т.е. материалистической в высшем смысле психологии. Штерн, не меньший энтузиаст идеализма, разрабаты­вает методологию дифференциальной психологии и с убийственной силой об­наруживает несостоятельность идеалисти­ческой психологии.

Как же могло случиться, что крайние идеалисты работают на материализм? Это показывает, как глубоко и объективно необходимо заложены в развитии психо­логии обе борющиеся тенденции; как мало они совпадают с тем, что психолог сам го­ворит о себе, т.е. с субъективными фило­софскими убеждениями; как невыразимо сложна картина кризиса; в каких сме­шанных формах встречаются обе тенден­ции; какими изломанными, неожиданны­ми, парадоксальными зигзагами проходит линия фронта в психологии, часто внут­ри одной и той же системы, часто внут­ри одного термина — наконец, как борь­ба двух психологии не совпадает с борьбой многих воззрений и психологичес­ких школ, но стоит за ними и определя­ет их; как обманчивы внешние формы кризиса и как надо в них вычитывать стоящий за их спиной истинный смысл.

3. Фрейд

Часть 2. Современные проблемы и направления психологии

1. Проблема бессознательного в психоанализе и грузинской школе психологии установки

практикующего там, но самой местности назвать не могу, хотя, казалось бы, знаю ее прекрасно. Приходится попросить паци­ента обождать; спешу к моим домашним и спрашиваю наших дам: "Как называет­ся эта местность близ Генуи там, где лечеб­ница д-ра N, в которой так долго лечилась такая-то дама?" — "Разумеется, как раз ты и должен был забыть это название. Она называется — Нерви". И в самом деле, с нервами мне приходится иметь достаточ­но дела.

б) Другой пациент говорит о близле­жащей дачной местности и утверждает, что кроме двух известных ресторанов там есть еще и третий, с которым у него связано известное воспоминание; название он мне скажет сейчас. Я отрицаю существование третьего ресторана и ссылаюсь на то, что семь летних сезонов подряд жил в этой местности и, стало быть, знаю ее лучше, чем мой собеседник. Раздраженный противо­действием, он, однако, уже вспомнил назва­ние: ресторан называется Hochwarner. Мне приходится уступить и признаться к тому же, что все эти семь лет я жил в непосред­ственном соседстве с этим самым ресто­раном, существование которого я отрицал. Почему я позабыл в данном случае и на­звание, и сам факт? Я думаю, потому, что это название слишком отчетливо напоми­нает мне фамилию одного венского колле­ги и затрагивает во мне опять-таки "про­фессиональный комплекс".

в) Однажды на вокзале в Рейхенгалле я собираюсь взять билет и не могу вспом­нить, как называется прекрасно известная мне ближайшая большая станция, через которую я так часто проезжал. Приходится самым серьезным образом искать ее в

ПСИХОПАТОЛОГИЯ ОБЫДЕННОЙ ЖИЗНИ1

Забывание

имен и словосочетаний

Анализируя наблюдаемые на себе са­мом случаи забывания имен, я почти ре­гулярно нахожу, что недостающее имя имеет то или иное отношение к какой-либо теме, близко касающейся меня лич­но и способной вызвать во мне сильные, нередко мучительные аффекты. В согла­сии с весьма целесообразной практикой Цюрихской школы (Блейлер, Юнг, Рик-лин) я могу это выразить в такой форме: ускользнувшее из моей памяти имя зат­ронуло во мне "личный комплекс". Отно­шение этого имени к моей личности бы­вает неожиданным, часто устанавливается путем поверхностной ассоциации (дву­смысленное слово, созвучие); его можно вообще обозначить как стороннее отноше­ние. Несколько простых примеров лучше всего выяснят его природу.

а) Пациент просит меня рекомендовать ему какой-либо курорт на Ривьере. Я знаю одно такое место в ближайшем соседстве с Генуей, помню фамилию немецкого врача,

1Фрейд 3. Психология бессознательного. М.: Просвещение, 1989. С. 216—218, 236, 247, 249—251, 257—259, 264, 287—288.

расписании поездов. Станция называется Rosenheim. Тотчас же я соображаю, в силу какой ассоциации название это у меня ускользнуло. Часом раньше я посетил свою сестру, жившую близ Рейхенгалля; имя сестры Роза, стало быть, это тоже был "Rosenheim" ("жилище Розы"). Название было у меня похищено "семейным комп­лексом".

г) Прямо-таки грабительское действие семейного комплекса я могу проследить еще на целом ряде примеров.

Однажды ко мне на прием пришел молодой человек, младший брат одной моей пациентки; я видел его бесчислен­ное множество раз и привык, говоря о нем, называть его по имени. Когда я затем захотел рассказать о его посещении, ока­залось, что я забыл его имя — вполне обыкновенное, это я знал — и не мог ни­как восстановить его в своей памяти. Тогда я пошел на улицу читать вывески, и как только его имя встретилось мне, я с первого же разу узнал его. Анализ по­казал мне, что я провел параллель между этим посетителем и моим собственным братом, параллель, которая вела к вытес­ненному вопросу: сделал ли бы мой брат в подобном случае то же или же посту­пил бы как раз наоборот? Внешняя связь между мыслями о чужой и моей семье установилась благодаря той случайности, что и здесь и там имя матери было одно и то же — Амалия. Я понял затем и замещающие имена, которые навязались мне, не выясняя дела: Даниэль и Франц. Эти имена — так же как и имя Амалия — встречаются в шиллеровских "Разбой­никах", с которыми связывается шутка венского фланера Даниэля Шпитцера.

д) В другой раз я не мог припомнить имени моего пациента, с которым я зна­ком еще с юных лет. Анализ пришлось вести длинным обходным путем, прежде чем удалось получить искомое имя. Па­циент сказал раз, что боится потерять зре­ние; это вызвало во мне воспоминание об одном молодом человеке, который ослеп вследствие огнестрельного ранения; с этим соединилось, в свою очередь, пред­ставление о другом молодом человеке, который стрелял в себя,— фамилия его та же, что и первого пациента, хотя они

не были в родстве. Но нашел я искомое имя тогда, когда установил, что мои опа­сения были перенесены с этих двух юно­шей на человека, принадлежащего к мое­му семейству.

Непрерывный ток "самоотношения" ("Eigenbeziehung") идет, таким образом, через мое мышление, ток, о котором я обычно ничего не знаю, но который дает о себе знать подобного рода забыванием имен. Я словно принужден сравнивать все, что слышу о других людях, с собой са­мим, словно при всяком известии о дру­гих приходят в действие мои личные комплексы. Это ни в коем случае не может быть моей индивидуальной особен­ностью; в этом заключается скорее об­щее указание на то, каким образом мы вообще понимаем других. Я имею осно­вание полагать, что у других людей про­исходит совершенно то же, что и у меня.

Лучший пример в этой области сооб­щил мне некий господин Ледерер из своих личных переживаний. Во время своего свадебного путешествия он встретился в Венеции с одним малознакомым господи­ном и хотел его представить своей жене. Фамилию его он забыл, и на первый раз пришлось ограничиться неразборчивым бормотанием. Встретившись с этим госпо­дином вторично (в Венеции это неизбеж­но), он отвел его в сторону и рассказал, что забыл его фамилию, и просил вывести его из неловкого положения и назвать себя. Ответ собеседника свидетельствовал о пре­красном знании людей: "Охотно верю, что вы не запомнили моей фамилии. Я зовусь так же, как вы: Ледерер!". Нельзя отде­латься от довольно неприятного ощущения, когда встречаешь чужого человека, нося­щего твою фамилию. Я недавно почувство­вал это с достаточной отчетливостью, ког­да на прием ко мне явился некий S. Freud. (Впрочем, один из моих критиков уверяет, что он в подобных случаях испытывает как раз обратное.)

е) Действие "самоотношения" обнару­живается также в следующем примере, сообщенном Юнгом1:

"Y. безнадежно влюбился в одну даму, вскоре затем вышедшую замуж за X. Не­смотря на то, что Y. издавна знает X. и даже находится с ним в деловых сноше-

1 См. Dementia praecox. S. 52.

ниях, он все же постоянно забывает его фамилию, так что не раз случалось, что когда надо было написать X. письмо, ему приходилось справляться о его фамилии у других".

Впрочем, в этом случае забывание моти­вируется прозрачнее, нежели в предыду­щих примерах "самоотношения". Забыва­ние представляется здесь прямым ре­зультатом нерасположения господина Y. к своему счастливому сопернику; он не хочет о нем знать: "и думать о нем не хочу". <...>

Обмолвки

<...> м) Целый ряд примеров я заим­ствую у моего коллеги д-ра В. Штекеля из статьи в "Berliner Tageblatt" от 4 января 1904 года под заглавием "Unbewusste Gestandnisse" ("Бессознатель­ные признания").

"Неприятную шутку, которую сыгра­ли со мной мои бессознательные мысли, раскрывает следующий пример. Должен предупредить, что в качестве врача я никогда не руковожусь соображениями заработка и — что разумеется само со­бой — имею всегда в виду лишь интере­сы больного. Я пользую больную, кото­рая пережила тяжелую болезнь и ныне выздоравливает. Мы провели ряд тяже­лых дней и ночей. Я рад, что ей лучше, рисую ей прелести предстоящего пребы­вания в Аббации и прибавляю: "Если вы, на что я надеюсь, не скоро встанете с по­стели". Причина этой обмолвки, очевидно, эгоистический бессознательный мотив — желание дольше лечить эту богатую боль­ную, желание, которое совершенно чуждо моему сознанию и которое я отверг бы с негодованием".

н) Другой пример (д-р В. Штекель). "Моя жена нанимает на послеобеденное время француженку и, столковавшись с ней об условиях, хочет сохранить у себя ее ре­комендации. Француженка просит оста­вить их у нее и мотивирует это так: "Je cherche encore pour les apres-midi, pardon, les avants-midi"1. Очевидно, у нее есть на­мерение посмотреть еще, не найдет ли она место на лучших условиях,— намерение, которое она действительно выполнила".

о) (Д-р Штекель). "Я читаю одной даме вслух книгу Левит, и муж ее, по просьбе которого я это делаю, стоит за дверью и слушает. По окончании моей проповеди, которая произвела заметное впечатление, я говорю: "До свидания, месье". Посвященный человек мог бы уз­нать отсюда, что мои слова были обра­щены к мужу и что говорил я ради него".

п) Д-р Штекель рассказывает о себе самом: одно время он имел двух пациен­тов из Триеста, и, здороваясь с ними, он постоянно путал их фамилии. "Здрав­ствуйте, г-н Пел они", — говорил он, обра­щаясь к Асколи, и наоборот. На первых порах он не был склонен приписывать этой ошибке более глубокую мотивиров­ку и объяснял ее рядом общих черт, имевшихся у обоих пациентов. Он легко убедился, однако, что перепутывание имен объяснялось здесь своего рода хвастов­ством, желанием показать каждому из этих двух итальянцев, что не один лишь он приехал к нему из Триеста за меди­цинской помощью. <...>

Описки

<...> г) Цитирую по д-ру В. Штекелю следующий случай, достоверность которо­го также могу удостоверить:

"Прямо невероятный случай описки и очитки произошел в редакции одного распространенного еженедельника. Редак­ция эта была публично названа "про­дажной", надо было дать отпор и защитить­ся. Статья была написана очень горячо, с большим пафосом. Главный редактор про­чел статью, автор прочел ее, конечно, не­сколько раз — в рукописи и в гранках; все были очень довольны. Вдруг появляет­ся корректор и обращает внимание на ма­ленькую ошибку, никем не замеченную. Соответствующее место ясно гласило: "Наши читатели засвидетельствуют, что мы всегда самым корыстным образом отста­ивали <...> общественное благо" <...>. Само собой понятно, что должно было быть написано: "самым бескорыстным обра­зом". <...> Но истинная мысль со стихий­ной силой прорвалась и сквозь патетичес­кую фразу. <...>

"Я ищу еще место на послеобеденное, пардон, на дообеденное время".

Забывание впечатлений и намерений

<...> Я буду сообщать о бросающихся в глаза случаях забывания, которые я на­блюдал по большей части на себе самом. Я отличаю забывание впечатлений и пере­живаний, т. е. забывание того, что знаешь, от забывания намерений, т. е. неисполне­ния чего-то. Результат всего этого ряда исследований один и тот же: во всех слу­чаях в основе забывания лежит мотив неохоты (Unlustmotiv).

А. Забывание впечатлений н знаний

а) Летом моя жена подала мне безо­бидный по существу повод к сильному не­удовольствию. Мы сидели визави за табль­дотом с одним господином из Вены, которого я знал и который, по всей вероят­ности, помнил и меня. У меня были, одна­ко, основания не возобновлять знакомства. Жена моя, однако, расслышавшая лишь громкое имя своего визави, весьма скоро дала понять, что прислушивается к его разговору с соседями, так как время от времени обращалась ко мне с вопросами, в которых подхватывалась нить их разгово­ра. Мне не терпелось; наконец, это меня рассердило. Несколько недель спустя я пожаловался одной родственнице на пове­дение жены; но при этом не мог вспомнить ни одного слова из того, что говорил этот господин. Так как вообще я довольно зло­памятен, не могу забыть ни одной детали рассердившего меня эпизода, то очевидно, что моя амнезия в данном случае мотиви­ровалась известным желанием считаться, щадить жену. Недавно еще произошел со мной подобный же случай: я хотел в раз­говоре с близким знакомым посмеяться над тем, что моя жена сказала всего не­сколько часов тому назад; оказалось, одна­ко, что я бесследно забыл слова жены. Пришлось попросить ее же напомнить мне их. Легко понять, что эту забывчивость надо рассматривать как аналогичную тому расстройству способности суждения, кото­рому мы подвержены, когда дело идет о близких нам людях.

б) Я взялся достать для приехавшей в Вену иногородней дамы маленькую же­лезную шкатулку для хранения докумен-

тов и денег. В тот момент, когда я пред­лагал свои услуги, предо мной с необы­чайной зрительной яркостью стояла кар­тина одной витрины в центре города, в которой я видел такого рода шкатулки. Правда, я не мог вспомнить название ули­цы, но был уверен, что стоит мне прой­тись по городу, и я найду лавку, потому что моя память говорила мне, что я про­ходил мимо нее бесчисленное множество раз. Однако, к моей досаде, мне не уда­лось найти витрину со шкатулками, не­смотря на то, что я исходил эту часть города во всех направлениях. Не остает­ся ничего другого, думал я, как разыскать в справочной книге адреса фабрикантов шкатулок, чтобы затем, обойдя город еще раз, найти искомый магазин. Этого, одна­ко, не потребовалось; среди адресов, имев­шихся в справочнике, я тотчас же опоз­нал забытый адрес магазина. Оказалось, что я действительно бесчисленное множе­ство раз проходил мимо его витрины, и это было каждый раз, когда я шел в гос­ти к семейству М., долгие годы жившему в том же доме. С тех пор как это близ­кое знакомство сменилось полным отчуж­дением, я обычно, не отдавая себе отчета в мотивах, избегал и этой местности, и этого дома. В тот раз, когда я обходил город, ища шкатулки, я исходил в окрес­тностях все улицы, и только этой одной тщательно избегал, словно на ней лежал запрет. Мотив неохоты, послуживший в данном случае виной моей неориентиро­ванности, здесь вполне осязателен. Но механизм забывания здесь не так прост, как в прошлом примере. Мое нерасполо­жение относится, очевидно, не к фабрикан­ту шкатулок, а к кому-то другому, о ко­тором я не хочу ничего знать; от этого другого оно переносится на данное пору­чение и здесь порождает забвение. <...> Впрочем, в данном случае имелась нали­цо и более прочная, внутренняя связь, ибо в числе причин, вызвавших разлад с жив­шим в этом доме семейством, большую роль играли деньги. <...>

Б. Забывание намерений

Ни одна другая группа феноменов не пригодна в такой мере для доказательства нашего положения о том, что слабость вни­мания сама по себе еще не может объяс­нить ошибочное действие, как забывание

намерений. Намерение — это импульс к действию, уже встретивший одобрение, но выполнение которого отодвинуто до изве­стного момента. Конечно, в течение создав­шегося таким образом промежутка вре­мени может произойти такого рода изменение в мотивах, что намерение не будет выполнено, но в таком случае оно не забывается, а пересматривается и отменя­ется. То забывание намерений, которому мы подвергаемся изо дня в день во всевоз­можных ситуациях, мы не имеем обыкно­вения объяснять тем, что в соотношении мотивов выявилось нечто новое; мы либо оставляем его просто без объяснения, либо стараемся объяснить его психологически, допуская, что ко времени выполнения уже не оказалось необходимого для действия внимания, которое, однако, было необходи­мым условием возникновения самого на­мерения и которое, стало быть, в то время имелось в достаточной для совершения этого действия степени. Наблюдение над нашим нормальным отношением к наме­рениям заставляет нас отвергнуть это объяснение как произвольное. Если я ут­ром принимаю решение, которое должно быть выполнено вечером, то возможно, что в течение дня мне несколько раз напоми­нали о нем; но возможно также, что в тече­ние дня оно вообще не доходило больше до моего сознания. Когда приближается мо­мент выполнения, оно само вдруг приходит мне в голову и заставляет меня сделать нужные приготовления для того, чтобы исполнить задуманное. Если я, отправля­ясь гулять, беру с собой письмо, которое нужно отправить, то мне, как нормально­му и не нервному человеку, нет никакой надобности держать его всю дорогу в руке и высматривать все время почтовый ящик, куда бы его можно было опустить; я кла­ду письмо в карман, иду своей дорогой и рассчитываю на то, что один из ближай­ших почтовых ящиков привлечет мое вни­мание и побудит меня опустить руку в карман и вынуть письмо. Нормальный образ действия человека, принявшего из­вестное решение, вполне совпадает с тем, как держат себя люди, которым было сде­лано в гипнозе так называемое "постгип­нотическое внушение на долгий срок"1. Обычно этот феномен изображается следу-

ющим образом: внушенное намерение дремлет в данном человеке, пока не подхо­дит время его выполнения. Тогда оно про­сыпается и заставляет действовать.

В двоякого рода случаях жизни даже и дилетант отдает себе отчет в том, что забывание намерений никак не может быть рассматриваемо как элементарный феномен, не поддающийся дальнейшему разложению, и что оно дает право умо­заключить о наличности непризнанных мотивов. Я имею в виду любовные отно­шения и военную дисциплину. Любовник, опоздавший на свидание, тщетно будет искать оправдания перед своей дамой в том, что он, к сожалению, совершенно за­был об этом. Она ему непременно отве­тит: "Год тому назад ты бы не забыл. Ты меня больше не любишь". Если бы он даже прибег к приведенному выше пси­хологическому объяснению и пожелал бы оправдаться множеством дел, он достиг бы лишь того, что его дама, став столь же проницательной, как врач при психоана­лизе, возразила бы: "Как странно, что подобного рода деловые препятствия не случались раньше". Конечно, и она тоже не подвергает сомнению возможность того, что он действительно забыл; она полага­ет только, и не без основания, что из не­намеренного забвения можно сделать тот же вывод об известном нежелании, как и из сознательного уклонения.

Подобно этому, и на военной службе раз­личие между упущением по забывчивос­ти и упущением намеренным принципи­ально игнорируется — и не без основания. Солдату нельзя забывать ничего из того, что требует от него служба. И если он все-таки забывает, несмотря на то, что требо­вание ему известно, то потому, что моти­вам, побуждающим его к выполнению данного требования службы, противопос­тавляются другие, противоположные. Воль­ноопределяющийся, который при рапорте захотел бы оправдаться тем, что забыл по­чистить пуговицы, может быть уверен в наказании. Но это наказание ничтожно в сравнении с тем, какому он подвергся бы, если бы признался себе самому и своему начальнику в мотиве своего упущения: "Эта проклятая служба мне вообще про­тивна". Ради этого уменьшения наказания,

1 Ср. Bernheim. Neue Studien bber Hypnotismus, Suggestion und Psychotherapie, 1892.

по соображениям как бы экономического свойства, он пользуется забвением как от­говоркой, или же оно осуществляется у него в качестве компромисса.

Служение женщине, как и военная служба, требует, чтобы ничто относящееся к ним не было забываемо, и дает, таким образом, повод полагать, что забвение до­пустимо при неважных вещах; при вещах важных оно служит знаком того, что к ним относятся легко, стало быть, не при­знают их важности. И действительно, на­личность психической оценки здесь не может быть отрицаема. Ни один человек не забудет выполнить действия, представ­ляющиеся ему самому важными, не навле­кая на себя подозрения в душевном рас­стройстве. Наше исследование может поэтому распространяться лишь на забы­вание более или менее второстепенных намерений; совершенно безразличным не может считаться никакое намерение, ибо тогда оно наверное не возникло бы вовсе.

Так же как и при рассмотренных выше нарушениях функций, я и здесь собрал и попытался объяснить случаи забывания на­мерений, которые я наблюдал на себе са­мом; я нашел при этом, как общее правило, что они сводятся к вторжению неизвест­ных и непризнанных мотивов, или, если можно так выразиться, к встречной воле. В целом ряде подобных случаев я нахо­дился в положении, сходном с военной службой, испытывал принуждение, против которого еще не перестал сопротивляться, и демонстрировал против него своей за­бывчивостью. К этому надо добавить, что я особенно легко забываю, когда нужно поздравить кого-нибудь с днем рождения, юбилеем, свадьбой, повышением. Я посто­янно собираюсь это сделать и каждый раз все больше убеждаюсь в том, что мне это не удается. Теперь я уже решился отка­заться от этого и воздать должное моти­вам, которые этому противятся. Однажды, когда я был еще в переходной стадии, я заранее сказал одному другу, просившему меня отправить также и от его имени к известному сроку поздравительную теле­грамму, что я забуду об обеих телеграм­мах; и не удивительно, что пророчество это оправдалось. В силу мучительных пережи­ваний, которые мне пришлось испытать в связи с этим, я не способен выражать свое участие, когда это приходится по необхо-

димости делать в утрированной форме, ибо употребить выражение, действительно от­вечающее той небольшой степени участия, которое я испытываю, непозволительно. С тех пор как я убедился в том, что не раз принимал мнимые симпатии других лю­дей за истинные, меня возмущают эти ус­ловные выражения сочувствия, хотя, с дру­гой стороны, я понимаю их социальную полезность. Соболезнование по случаю смерти изъято у меня из этого действенно­го состояния; раз решившись выразить его, я уже не забываю сделать это. <...>

Действия, совершаемые "по ошибке"

<...> а) В прежние годы, когда я посе­щал больных на дому еще чаще, чем те­перь, нередко случалось, что, придя к две­ри, в которую мне следовало постучать или позвонить, я доставал из кармана ключ от моей собственной квартиры, с тем чтобы опять спрятать его, едва ли не со стыдом. Сопоставляя, у каких больных это бывало со мной, я должен был признать, что это ошибочное действие,— вынуть ключ вме­сто того, чтобы позвонить,— означало из­вестную похвалу тому дому, где это случи­лось. Оно было равносильно мысли "здесь я чувствую себя как дома", ибо происходи­ло лишь там, где я полюбил больного. (У двери моей собственной квартиры я, ко­нечно, никогда не звоню.)

Ошибочное действие было, таким об­разом, символическим выражением мыс­ли, в сущности не предназначавшейся к тому, чтобы быть серьезно, сознательно принятой, так как на деле психиатр пре­красно знает, что больной привязывается к нему лишь на то время, пока ожидает от него чего-нибудь, и что он сам если и по­зволяет себе испытывать чрезмерно жи­вой интерес к пациенту, то лишь в целях оказания психической помощи.

б) В одном доме, в котором я шесть лет кряду дважды в день в определенное время стою у дверей второго этажа, ожидая, пока мне отворят, мне случилось за все это дол­гое время два раза (с небольшим переры­вом) взойти этажом выше, "забраться че­ресчур высоко". В первый раз я испытывал в это время честолюбивый "сон наяву", гре­зил о том, что "возношусь все выше и выше". Я не услышал даже, как отворилась

соответствующая дверь, когда уже начал всходить на первые ступеньки третьего этажа. В другой раз я прошел слишком далеко, также "погруженный в мысли"; когда я спохватился, вернулся назад и по­пытался схватить владевшую мною фанта­зию, то нашел, что я сердился по поводу (во­ображаемой) критики моих сочинений, в которой мне делался упрек, что я постоян­но "захожу слишком далеко", упрек, кото­рый у меня мог связаться с не особенно по­чтительным выражением: "вознесся слишком высоко". <...>

Комбинированные ошибочные действия

<...> а) Один мой друг рассказывает мне следующий случай: "Несколько лет тому назад я согласился быть избранным в члены бюро одного литературного обще­ства, предполагая, что общество поможет мне добиться постановки моей драмы, и регулярно, хотя и без особого интереса, при­нимал участие в заседаниях, происходящих каждую пятницу. Несколько месяцев тому назад я получил обещание, что моя пьеса будет поставлена в театре в Ф., и с тех пор я стал регулярно забывать о заседаниях этого общества. Когда я прочел вашу кни­гу об этих вещах, я сам устыдился своей забывчивости, стал упрекать себя — не­красиво, мол, манкировать теперь, когда я перестал нуждаться в этих людях,— и ре­шил в следующую пятницу непременно не позабыть. Все время я вспоминал об этом намерении, пока, наконец, не оказался пе­ред дверью зала заседаний, но, к моему удив­лению, двери были закрыты, заседание уже состоялось. Я ошибся днем: была уже суб­бота!"

б) Следующий пример представляет собой комбинацию симптоматического действия и закладывания предметов; он дошел до меня далекими окольными путя­ми, но источник вполне достоверен.

Одна дама едет со своим шурином, зна­менитым художником, в Рим. Живущие в Риме немцы горячо чествуют художни­ка и между прочим подносят ему в пода­рок античную золотую медаль. Дама не­довольна тем, что ее шурин недостаточно ценит эту красивую вещь. Смененная своей сестрой и вернувшись домой, она, раскладывая свои вещи, замечает, что не­известно каким образом захватила с со­бой медаль. Она тотчас же пишет об этом шурину и уведомляет его, что на следую­щий день отошлет увезенную ею вещь в Рим. Однако на следующий день медаль так искусно была заложена куда-то, что нет возможности найти ее и отослать; и тогда дама начинает смутно догадывать­ся, что означала ее рассеянность: жела­ние оставить вещь у себя.

Не стану утверждать, чтобы подобные случаи комбинированных ошибочных дей­ствий могли нам дать что-либо новое, что не было бы нам известно уже из приме­ров отдельных ошибочных действий, но смена форм, ведущих, однако, все к тому же результату, создает еще более выпук­лое впечатление о наличии воли, направ­ленной к достижению определенной цели, и гораздо более резко противоречит взгля­ду, будто ошибочное действие является чем-то случайным и не нуждается в ис­толковании. Обращает на себя внимание также и то, что в этих примерах созна­тельному намерению никак не удается помешать успеху ошибочного действия. Моему другу так и не удается посетить заседание общества, дама оказывается не в состоянии расстаться с медалью. Если один путь оказывается прегражденным, тогда то неизвестное, что противится на­шим намерениям, находит себе другой выход. Для того, чтобы преодолеть не­известный мотив, требуется еще нечто другое, кроме сознательного встречного на­мерения: нужна психическая работа, до­водящая до сознания неизвестное.

3. Фрейд

НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ ОТНОСИТЕЛЬНО ПОНЯТИЯ

БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО В ПСИХОАНАЛИЗЕ1

Мне хотелось бы кратко и насколько возможно ясно изложить, в каком смысле следует употреблять выражение "бессоз­нательное" в психоанализе, и только в пси­хоанализе.

Представление — или всякий другой психический элемент в определенный мо­мент может быть в наличности в моем сознании, а в последующий может оттуда исчезнуть, через некоторый промежуток времени оно может совершенно неизменен­ным снова всплыть, как мы говорим, в на­шей памяти, без каких-либо предшеству­ющих новых чувственных восприятий. Учитывая это явление, мы вынуждены при­нять, что представление сохранялось в на­шей душе и в этот промежуток времени, хотя было скрыто от сознания. Но в ка­ком оно было виде, сохраняясь в душев­ной жизни и оставаясь скрытым от созна­ния, относительно этого мы не можем делать никаких предположений.

В этом пункте мы можем встретить философское возражение, что скрытое пред­ставление не может рассматриваться как объект психологии, но только как физи­ческое предрасположение к повторному протеканию тех же психических явлений, в данном случае того же представления. Но мы на это ответим, что такая теория переступает область собственно психоло-

гии, что она просто обходит проблему, ус­танавливая идентичность понятий "созна­тельного" и "психического", и что она, оче­видно, не вправе оспаривать у психологии право объяснять собственными средства­ми одно из ее обыденнейших явлений — память.

Итак, мы назовем представление, име­ющееся в нашем сознании и нами вос­принимаемое, — "сознательным", и толь­ко таковое заслуживает смысла этого выражения — "сознательное"; наоборот, скрытые представления, если мы имеем основание признать, что они присутству­ют в душевной жизни, как это наблюда­ется в памяти, мы должны обозначить тер­мином "бессознательные".

Следовательно, бессознательное пред­ставление есть такое представление, кото­рого мы не замечаем, но присутствие кото­рого мы должны тем не менее признать на основании посторонних признаков и дока­зательств.

Это следовало бы считать совершенно неинтересной описательной или классифи­цирующей работой, если бы она не оста­навливала нашего внимания ни на чем другом, кроме явлений памяти или ассо­циаций, относящихся к бессознательным промежуточным членам. Но хорошо изве­стный эксперимент после "гипнотическо­го внушения" показывает нам, насколько важно различать сознательное от бессоз­нательного, и поднимает значение этого различия. При этом эксперименте, как производил его Bernheim, субъект приво­дится в гипнотическое состояние и затем пробуждается из него. В то время, когда он, в гипнотическом состоянии, находился под влиянием врача, ему было приказано произвести известное действие в назначен­ное время, например, спустя полчаса. Пос­ле пробуждения субъект снова находится, по всей видимости, в полном сознании и обычном душевном состоянии, воспоми­нание о гипнотическом состоянии отсут­ствует, и, несмотря на это, в заранее наме­ченный момент в душе его выдвигается импульс сделать то или другое, и действие выполняется сознательно, хотя и без пони­мания, почему это делается. Едва ли воз­можно иначе объяснить это явление, как предположением, что в душе этого челове-

1 З.Фрейд, психоанализ и русская мысль. М.: Республика, 1994. С. 29—34.

ка приказание оставалось в скрытой фор­ме или бессознательным, пока не наступил данный момент, когда оно перешло в со­знание. Но оно всплыло в сознании не во всем целом, а только как представление о действии, которое требуется выполнить. Все другие ассоциированные с этим пред­ставлением идеи — приказание, влияние врача, воспоминание о гипнотическом со­стоянии — остались еще и теперь бессоз­нательными.

Но мы можем еще большему научить­ся из этого эксперимента. Это нас приведет от чисто описательного к динамическому пониманию явления. Идея внушенного в гипнозе действия в назначенный момент стала не только объектом сознания, она стала деятельной, и это является наиболее важной стороной явления: она перешла в действие, как только сознание заметило ее присутствие. Так как истинным побужде­нием к действию было приказание врача, то едва ли можно допустить что-нибудь иное, кроме предположения, что идея при­казания стала также деятельной.

Тем не менее эта последняя восприня­та была не в сознании, не так, как ее произ­водное — идея действия, она осталась бес­сознательной и была в то же самое время действующей и бессознательной.

Постгипнотическое внушение есть про­дукт лаборатории, искусственно созданное явление. Но если мы примем теорию ис­терических явлений так, как она была ус­тановлена сначала P. Janet и разработана затем Вгеиег'ом, к нашим услугам будет огромное количество естественных фактов, которые еще яснее и отчетливее покажут нам психологический характер постгип­нотического внушения.

Душевная жизнь истерических боль­ных полна действующими, но бессознатель­ными идеями; от них происходят все симп­томы. Это действительно характерная черта истерического мышления — над ним вла­ствуют бессознательные представления. Если у истерической женщины рвота, то это, может быть, произошло от мысли, что она беременна. И об этой мысли она может ничего не знать, но ее легко открыть в ее душевной жизни при помощи технических процедур психоанализа и сделать эту мысль для нее сознательной. Если вы види­те у нее жесты и подергивания, подражаю­щие "припадку", она ни в каком случае не

сознает своих непроизвольных действии и наблюдает их, быть может, с чувством безу­частного зрителя. Тем не менее анализ может доказать, что она исполняет свою роль в драматическом изображении одной сцены из ее жизни, воспоминание о кото­рой становится бессознательно деятельным во время приступа. То же господство дея­тельных, бессознательных идей анализом вскрывается как самое существенное в пси­хологии всех других форм невроза.

Из анализа невротических явлений мы узнаем, таким образом, что скрытая или бессознательная мысль не должна быть не­пременно слабой и что присутствие такой мысли в душевной жизни представляет косвенное доказательство ее принудитель­ного характера, такое же ценное доказа­тельство, как и доставляемое сознанием.

Мы чувствуем себя вправе, для согла­сования нашей классификации с этим расширением наших познаний, установить основное различие между различными видами скрытых и бессознательных мыс­лей. Мы привыкли думать, что всякая скрытая мысль такова вследствие своей слабости и что она становится сознатель­ной, как только приобретает силу. Но мы теперь убедились, что существуют скры­тые мысли, которые не проникают в созна­ние, как бы сильны они ни были. Поэтому мы предлагаем скрытые мысли первой группы называть предсознателъными, тог­да как выражение бессознательные (в уз­ком смысле) сохранить для второй груп­пы, которую мы наблюдаем при неврозах. Выражение бессознательное, которое мы до сих пор употребляли только в описа­тельном смысле, получает теперь более широкое значение. Оно обозначает не толь­ко скрытые мысли вообще, но преимуще­ственно носящие определенный динамичес­кий характер, а именно те, которые держатся вдали от сознания, несмотря на их интенсивность и активность.

Прежде чем продолжать мое изложе­ние, я хочу коснуться еще двух возраже­ний, которые тут могут возникнуть. Пер­вое может быть формулировано так: вместо того, чтобы устанавливать гипоте­зу о бессознательных мыслях, о которых мы ничего не знаем, не лучше ли было бы принять, что сознание делимо, что отдель­ные мысли или иные душевные явления могут образовать особую область сознатель-

ного, выделившуюся из главной области сознательной психической деятельности и ставшую чуждой для последней. Хорошо известные патологические случаи, как слу­чай д-ра Azam'a, как будто очень подходят для доказательства, что делимость созна­ния не является созданием фантазии.

Я позволю себе возразить относитель­но этой теории, что она строит свое осно­вание просто на неправильном употребле­нии слова "сознательное". Мы не имеем никакого права настолько распространять смысл этого слова, что им обозначается такое сознание, о котором обладатель его ничего не знает. Если философы затруд­няются поверить в существование бессоз­нательной мысли, то существование бессоз­нательного сознания кажется мне еще менее приемлемым. Случаи, в которых опи­сывается, как у д-ра Azam'a, деление со­знания, могли бы скорее рассматриваться как блуждания сознания, причем послед­нее, что бы оно собою ни представляло, — колеблется между двумя различными пси­хическими комплексами, которые попере­менно становятся то сознательными, то бессознательными.

Другое возражение, которое можно было бы предположить, состоит в том, что мы применяем к нормальной психологии выводы, вытекающие главным образом из изучения патологических состояний. Это возражение мы можем устранить фактом, который нам известен благодаря психо­анализу. Известные функциональные на­рушения, очень часто встречающиеся у здо­ровых, как, например, оговорки, ошибки памяти и речи, забывание имен и т. п., лег­ко могут быть объяснены влиянием силь­ных бессознательных мыслей, совершенно так же, как и невротические симптомы. Мы приведем еще второй, более убедительный аргумент при дальнейшем изложении.

Сопоставляя предсознательные и бес­сознательные мысли, мы будем вынуждены покинуть область классификации и сос­тавить мнение о функциональных и динамических отношениях в деятельности психики. Мы нашли действующее предсоз-нателъное, которое без труда переходит в сознание, и действующее бессознательное, которое остается бессознательным и ка­жется отрезанным от сознания.

Мы не знаем, идентичны ли были внача­ле эти два рода психической деятельности,

или они противоположны по своей сущно­сти, но мы можем спросить, почему они сде­лались различными в потоке психических явлений. На этот вопрос психология немед­ленно дает нам ясный ответ. Продукт дей­ствующего бессознательного никаким об­разом не может проникнуть в сознание, но для достижения этого необходима затрата некоторого усилия. Если мы попробуем это на себе, в нас появляется ясное чувство обороны, которое необходимо преодолеть, а если мы вызовем его у пациента, то полу­чим недвусмысленные признаки того, что мы называем сопротивлением. Из этого мы узнаем, что бессознательные мысли исклю­чены из сознания при помощи живых сил, сопротивляющихся их вхождению, тогда как другие мысли, предсознательные, не встречают на этом пути никаких препят­ствий. Психоанализ не оставляет сомнений в том, что отдаление бессознательных мыс­лей вызывается исключительно только тенденциями, которые в них воплотились. Ближайшая и наиболее вероятная теория, которую мы можем установить при такой стадии наших знаний, заключается в сле­дующем. Бессознательное есть закономер­ная и неизбежная фаза процессов, которые проявляет наша психическая деятельность; каждый психический акт начинается как бессознательный и может или остаться та­ковым, или, развиваясь далее, дойти до со­знания, смотря по тому, натолкнется он в это время на сопротивление или нет. Раз­личие между предсознательной и бессозна­тельной деятельностью не очевидно, но воз­никает только тогда, когда на сцену выступает чувство "обороны". Только с это­го момента различие между предсознатель-ными мыслями, появляющимися в созна­нии и имеющими возможность всегда туда вернуться, и бессознательными мыслями, которым это воспрещено, получает как те­оретическое, так и практическое значение. Грубую, но довольно подходящую аналогию этих предполагаемых отношений созна­тельной деятельности к бессознательной представляет область обыкновенной фото­графии. Первая стадия фотографии — негатив; каждое фотографическое изобра­жение должно проделать "негативный про­цесс", и некоторые из этих негативов, хо­рошо проявившиеся, будут употреблены для "позитивного процесса", который закан­чивается изготовлением портрета.

Но различение между предсознатель-ной и бессознательной деятельностью и признание разделяющей их перегородки не является ни последним, ни наиболее зна­чительным результатом психоаналитичес­кого исследования душевной жизни. Су­ществует психический продукт, который встречается у самых нормальных субъек­тов и тем не менее является в высшей сте­пени поразительной аналогией с наиболее дикими проявлениями безумия, и для фи­лософов он оставался не более понятным, чем само безумие. Я разумею сновидения. Психоанализ углубляется в анализ снови­дений; толкование сновидений — это наи­более совершенная из работ, выполненных до настоящего времени молодой наукой. Типический случай образования построе­ния сновидения может быть описан следу­ющим образом: вереница мыслей была пробуждена дневной духовной деятельно­стью и удержала кое-что из своей действен­ности, благодаря чему она избежала обще­го понижения интереса, который приводит к сну и составляет духовную подготовку для сна. В течение ночи этой веренице мыс­лей удается найти связь с какими-либо бес­сознательными желаниями, которые все­гда имеются в душевной жизни сновидца с самого детства, но бывают обыкновенно вы­теснены и исключены из его сознатель­ного существа. Поддержанные энергией, ис­ходящей из бессознательного, эти мысли, остатки дневной деятельности, могут стать снова деятельными и всплыть в сознании в образе сновидения. Таким образом, про­исходят троякого рода вещи.

1. Мысли проделали превращение, пе­реодевание и искажение, которые указы­вают на участие бессознательных союз­ников.

2. Мыслям удалось овладеть сознани­ем в такое время, когда оно не должно было бы им быть доступно.

3. Кусочек бессознательного всплыл в сознании, что для него иначе было бы не­возможно.

Мы овладели искусством отыскивать "дневные остатки" и скрытые мысли сновидений; сравнивая их с явным содержанием сновидения, мы можем су­дить о превращениях, которые они проде­лали, и о тех способах, какими соверша­лись эти превращения.

Скрытые мысли сновидения ничем не отличаются от продуктов нашей обычной сознательной душевной деятельности. Они заслуживают названия предсознательных и действительно могут стать сознательны­ми в известный момент бодрственного со­стояния. Но благодаря соединению с бес­сознательными стремлениями, которое они совершили ночью, они были ассимилирова­ны последними, приведены до известной степени в состояние бессознательных мыс­лей и подчинены законам, управляющим бессознательной деятельностью. Мы имеем тут случай наблюдать то, чего не могли бы предполагать на основании рассуждений или из какого-либо другого источника эм­пирических знаний,— что законы бессоз­нательной душевной деятельности во мно­гом отличаются от законов сознательной деятельности. Подробным изучением мы достигаем знания особенностей бессозна­тельного и можем надеяться, что более глубокое исследование явлений, образую­щих сновидения, даст нам еще больше.

Это исследование закончено едва напо­ловину, и изложение полученных результа­тов пока невозможно без того, чтобы не зат­ронуть в высшей степени запутанную проблему снотолкования. Но я не хотел бы закончить настоящую статью, не указав, что изменением и успехом в нашем понима­нии бессознательного мы обязаны психо­аналитическому изучению сновидений.

Бессознательное казалось нам вначале только загадочной особенностью определен­ного психического процесса; теперь оно зна­чит для нас больше, оно служит указани­ем на то, что этот процесс входит в сущность известной психической категории, которая известна нам по другим важным харак­терным чертам, и что оно принадлежит к системе психической деятельности, заслу­живающей нашего полного внимания.

Систему, которую мы узнаем по тому признаку, что отдельные явления, ее состав­ляющие, не доходят до сознания, мы обоз­начаем термином "бессознательного", за не­достатком лучшего и более точного выра­жения. Я предлагаю для обозначения этой системы буквы Ubw, как сокращение сло­ва "Unbewusst", бессознательное. Это третий и наиболее важный смысл, который приоб­рело в психоанализе выражение "бессозна­тельное".

К. Г. Юн г

[СТРУКТУРА ПСИХИЧЕСКОГО БЫТИЯ ЧЕЛОВЕКА]1

Бессознательные процессы не фиксиру­ются прямым наблюдением, но их продук­ты, переходящие через порог сознания, мо­гут быть разделены на два класса. Первый содержит познаваемый материал сугубо личностного происхождения; эти програм­мы являются индивидуальными приобре­тениями или результатами инстинктив­ных процессов, формирующих личность как целое. Далее следуют забытые или подавленные содержания и творческие процессы. Относительно их ничего особен­ного сказать нельзя. У некоторых людей подобные процессы могут протекать осоз­нанно. Есть люди, сознающие нечто, не осоз­наваемое другими. Этот класс содержаний я называю подсознательным разумом или личностным бессознательным, потому что, насколько можно судить, оно всецело со­стоит из личностных элементов; элемен­тов, составляющих человеческую личность как целое.

Есть и другой класс содержаний пси­хики с очевидностью неизвестного проис­хождения; все события из этого класса не имеют своего источника в отдельном индивидууме. Данные содержания имеют характерную особенность — они мифоло­гичны по сути. Специфика здесь выража­ется в том, что содержания эти принадле­жат как бы типу, не воплощающему свойства отдельного разума или психичес­кого бытия человека, но, скорее, типу, не-

сущему в себе свойства всего человечества, как некоего общего целого. Когда я впер­вые столкнулся с подобными явлениями, то был несколько удивлен и, убедившись, что наследственными факторами их не объяснишь, решил, что разгадка кроется в расовых признаках. Чтобы решить воп­рос, я отправился в Соединенные Штаты и исследовал сны чистокровных негров, после чего, к великой радости, убедился, что искомые признаки ничего общего с так называемым кровным или расовым наследованием не имеют, как не имеют и личностного индивидуального происхож­дения. Они принадлежат человечеству в целом и, таким образом, являются кол­лективными по природе.

Эти коллективные паттерны, или типы, или образцы, я назвал архетипами, ис­пользуя выражение Бл. Августина. Ар­хетип означает типос (печать — imprint — отпечаток), определенное образование архаического характера, включающее рав­но как по форме, так и по содержанию мифологические мотивы. В чистом виде мифологические мотивы появляются в сказках, мифах, легендах и фольклоре. Некоторые из них хорошо известны: фигура Героя, Освободителя, Дракона (все­гда связанного с Героем, который должен победить его), Китом или Чудовищем, ко­торые проглатывают героя. Мифологичес­кие мотивы выражают психологический механизм интроверсии сознательного ра­зума в глубинные пласты бессознательной психики. Из этих пластов актуализиру­ется содержание без личностного, мифоло­гического характера, другими словами, архетипы, и поэтому я называю их без­личностными или коллективным бессоз­нательным. Я глубоко понимаю, что даю здесь лишь слабый эскиз понятия о кол­лективном бессознательном, требующим отдельного рассмотрения, но хочу при­вести пример, иллюстрирующий символи­ческую основу явления и технику вычле­нения специфики коллективного бессоз­нательного от личностного. Когда я поехал в Америку исследовать бессозна­тельные явления у негров, я считал, что все коллективные паттерны наследуются расовыми признаками либо являются "ап­риорными категориями воображения",

1 Юнг К.Г. Аналитическая психология. СПб., 1994. С. 30—38.

как их совершенно независимо от меня назвали французы Губерт и Маусе. Один негр рассказал мне сон, в котором появи­лась фигура человека, распятого на коле­се. Нет смысла описывать весь сон, так как он не имеет отношения к разбирае­мой проблеме. Разумеется, он содержал личностный смысл, равно как и намеки на без личностные идеи, но нас здесь инте­ресует только мотив. Негр был с юга, нео­бразованный, с низким интеллектом. Наи­более вероятным было предположить, что исходя из христианской основы, приви­той неграм, он должен был увидеть чело­века, распятого на кресте. Крест — сим­вол личностного постижения. Но малове­роятно предположить, что во сне он мог увидеть человека, распятого на колесе. По­добный образ весьма необычен. Конечно, я не могу доказать, что по "счастливой" случайности, он не увидел нечто подобное на картине или не услышал от кого-либо, но если ничего такого у него не было, то мы имеем дело с архетипическим обра­зом, потому что распятие на колесе — ми­фологический мотив. Это древнее солнеч­ное колесо, и распятие означает жертву богу-солнцу, чтобы умилостивить его, так как и человеческие жертвы и жертвы жи­вотных издавна приносились в целях по­вышения плодородия земли, т. е. солнце-колесо — очень архаичная идея, древней­шая из существовавших когда-либо у религиозных людей. Ее следы можно об­наружить в мезолите и палеолите, в чем убеждают родезийские скульптуры. Как показывает современная наука, изобрете­ние колеса относится к бронзовому веку; в палеолите колеса как такового еще не существовало (оно не было изобретено). Родезийское колесо-солнце по возрасту сродни самым ранним наскальным изоб­ражениям животных, и поэтому являет­ся первым изображением, вероятно, архе-типического образа-солнца. Но этот об-

Рис.1

раз не является натуралистическим изоб­ражением, так как он всегда разделен на четыре или восемь частей (рис. 1). Этот образ, разделенный круг, является симво­лом, который можно обнаружить на про­тяжении всей истории человечества, а так­же и в снах наших современников. Мож­но предположить, что изобретение колеса началось с этого образа. Многие изобре­тения возникли из мифологических пред­чувствий и первобытных образов. К примеру, искусство алхимии — мать со­временной химии. Наш сознательный на­учный разум начался в колыбели бессоз­нательного ума. Человек на колесе в сно­видении негра является повторением греческого мифологического мотива Ик-сиона, который за свою обиду на людей и богов был привязан Зевсом к бесконечно вращающемуся колесу. Я привожу этот пример мифологического мотива во сне лишь для того, чтобы проиллюстрировать идею коллективного бессознательного. Один пример, разумеется, еще не доказа­тельство. Но в данном случае нельзя предполагать, что негр изучал греческую мифологию, и исключается возможность того, что он мог видеть какие-либо изоб­ражения греческих мифологических фи­гур. Тем более, что изображения Иксио-на крайне редки. Я мог бы предоставить вам убедительные и подробные доказа­тельства существования этих мифо­логических структур в бессознательном разуме. Но за недостатком времени я сна­чала раскрою вам значение сновидений и снов-сериалов, а затем предоставлю все исторические параллели, символизм идей и образов которых редко знаком даже специалистам. Мне пришлось работать годы, собирая материал. Когда мы займем­ся техникой анализа сновидений, я более подробно остановлюсь на разборе мифоло­гического материала, а сейчас лишь хочу предварительно заметить, что в слое бес­сознательного содержатся мифологичес­кие паттерны и что бессознательное фор­мирует содержания, которые невозможно предписать индивиду и которые, более того, могут оказаться в крайнем проти­воречии с личностной психологией сно­видца. Поразительными порой оказыва­ются и детские сновидения, символика которых подчас поражает глубиной мыс­ли настолько, что невольно воскликнешь

сам себе: "Да как это возможно, чтобы ребенок мог такое увидеть во сне?".

В действительности все достаточно просто. Наш разум имеет свою историю, подобно тому, как ее имеет наше тело. Возможно, кому-то и покажется уди­вительным, что человек имеет аппендикс. А знает ли он, что должен его иметь? Он просто рождается с ним, и все. Миллионы людей не знают, что имеют зобную желе­зу, однако они ее имеют. Так и наш бессознательный разум, подобно телу, яв­ляется хранилищем реликтов и воспоми­наний о прошлом. Исследование структу­ры коллективного бессознательного может привести к таким открытиям, какие де­лаются и в сравнительной астрономии. Не следует думать, что здесь прячется что-то мистическое. Хотя стоит мне заговорить о коллективном бессознательном, как меня сразу же стараются обвинить в об­скурантизме. А речь идет всего лишь о новой области науки, и допущение суще­ствования коллективных бессознательных процессов граничит с тривиальным здра­вым смыслом. Возьмем ребенка: он не рождается с готовым сознанием, но его разум не есть табула раса (tabula rasa). У младенца наличествует определенный мозг, и мозг английского ребенка будет действовать не так, как у австралийца, но в контексте жизненных путей современ­ного гражданина Англии. Сам мозг рож­дается с определенной структурой, рабо­тает современным образом, но этот же самый мозг имеет и свою историю. Он складывается в течение миллионов лет и содержит в себе историю, результатом которой является. Естественно, что он функционирует со следами этой истории, в точности подобным телу, и если поис­кать в основах мозговой структуры, то можно обнаружить там следы архаичес­кого разума.

Идея коллективного бессознательного действительно очень проста. Если бы это было не так, можно было бы говорить о чуде. Но я вовсе не торгую чудесами, а исхожу из опыта. С моим опытом вы бы пришли к таким же выводам по поводу этих архаических мотивов. Случайно вступив в мифологию, я всего-навсего про­чел больше книг, нежели, возможно, вы.

Так вот, однажды, когда я работал в клинике, случился пациент с диагнозом

шизофрении и весьма своеобразными ви­дениями. Он рассказал мне об этих виде­ниях и предлагал при этом "взглянуть тоже". Чуть позже я натолкнулся на кни­гу одного исследователя из Германии (Albrecht Dieterich, "Eine Mithras-liturgie"), опубликовавшего главу о магическом па­пирусе. Я прочел ее с большим интере­сом и на седьмой странице обнаружил ви­дение моего лунатика "слово в слово". Это меня потрясло. Как могло оказаться, что­бы мой клиент мог увидеть подобное? И это был не просто один образ, но серия, и в книге буквально все повторялось. Дан­ный случай я опубликовал в "Символах трансформации".

Наиболее глубоко лежащий слой, в который мы можем проникнуть в иссле­довании бессознательного, — это то место, где человек уже не является отчетливо выраженной индивидуальностью, но где его разум смешивается и расширяется до сферы общечеловеческого разума, не со­знательного, а бессознательного, в котором мы все одни и те же. Подобно анатоми­ческой схожести тел, имеющих два глаза, два уха, одно сердце и т.д., с несуществен­ными индивидуальными различиями, ра­зумы также схожи в своей основе. Это легко понять, изучая психологию перво­бытных людей. Наиболее ярким фактом в мышлении первобытных является отсут­ствие различия между индивидуумами, совпадение субъекта с объектом, как оп­ределил Леви-Брюль, мистическое участие (participation mystique). Первобытное мышление выражает основную структу­ру нашего разума, тот психологический пласт, который в нас составляет коллек­тивное бессознательное, тот низ л ежащий уровень, который одинаков у всех. По­скольку базовая структура мозга и разу­ма одна и та же у всех, то функциониро­вание на этом уровне не несет в себе каких-либо различий. И здесь мы не осоз­наем происходящее с вами или со мной. На низлежащем коллективном уровне царит целостность, и никакой анализ здесь невозможен. Если же вы начинаете думать о сопричастности, как о факте, означающем, что в своей основе мы иден­тичны друг другу во всех своих проявле­ниях, то неизбежно приходите к весьма специфическим теоретическим выводам. Дальнейшие рассуждения на этот счет

Эктопсихическая сфера Эндопсихическая сфера Личностное бессознательное Коллективное бессознательное

Рис.2. Структура психического бытия человека

нежелательны и даже таят в себе опас­ность. Но некоторые из этих выводов вы должны использовать на практике, по­скольку они помогают в объяснении мно­жества вещей, составляющих жизнь че­ловека.

Я хочу подытожить сказанное, исполь­зуя диаграмму (рис. 2).

На первый взгляд изображенное здесь может показаться сложным, но, в сущно­сти, все выглядит достаточно просто. Представьте, что наша ментальная сфера выглядит наподобие светящегося глобуса. Поверхность, из которой выходит свет, яв­ляется доминирующей функцией лично­сти. Если вы человек, адаптирующийся в окружающем мире, главным образом, с помощью мышления, то ваша поверхность и будет поверхностью мыслящего челове­ка. Ведь вы осваиваете мир вещей и со­бытий путем мышления, и, следователь­но, то, что вы при этом демонстрируете, и есть ваше мышление. Если же вы при­надлежите к другому типу, то налицо будет проявление другой функции.

На диаграмме в качестве периферичес­кой функции выступает ощущение. С его помощью человек получает информацию о внешнем мире. Второй круг — мышле­ние: на основании информации, получен­ной от органов чувств, человек дает пред­мету имя. Затем идет чувство, которое будет сопутствовать его наблюдениям. И,

в конце концов, человек осознает, откуда берутся те или иные явления и что мо­жет произойти с ними в дальнейшем. Это интуиция, с помощью которой мы "видим в темной комнате". Эти четыре функции формируют эктопсихическую систему.

Следующая сфера в диаграмме пред­ставляет сознательный ЭГО-комплекс, к которому обращены функции. Начнем по порядку: память, функция, контролируе­мая волей и находящаяся под контролем ЭГО-комплекса. Субъективные компонен­ты функций могут быть подавлены или усилены силой воли. Эти компоненты не так контролируемы, как память, хотя и она, как вы знаете, несколько ненадежна. Теперь мы переходим к аффектам и ин­вазиям, которые контролируются одной только силой. Единственно, что вы може­те сделать, это пресечь их. Сожмите кула­ки, чтобы не взорваться, ведь они могут оказаться сильнее вашего ЭГО-комплекса.

Разумеется, никакая психическая сис­тема не может быть отражена в такой гру­бой диаграмме. Это, скорее, шкала оценок, показывающая, как энергия или интенсив­ность ЭГО-комплекса, манифестирующая себя в волевом усилии, уменьшается по мере приближения к темной сфере — бессознательному. Прежде всего мы всту­паем в личностное подсознание, некий по­рог в сфере бессознательного. Это часть психики, содержащая те элементы, кото­рые могут быть осознанными. Многие вещи именуются бессознательными, но это отно­сительно. Есть люди, для которых осознан­но практически все, что может осознать человек. Конечно, в нашем цивилизован­ном мире есть много неосознанных вещей, хотя индусы, китайцы, к примеру, осозна­ют то, к чему наши психоаналитики идут долгим, сложным путем. Более того, жи­вущий в естественных, природных услови­ях человек удивительным образом осоз­нает то, о чем городской житель просто не догадывается, а если и вспоминает, то лишь под влиянием психоанализа. Я обнаружил это еще в школе. Я жил в деревне, среди крестьян, и знал то, чего не знали другие мальчишки в городе. Просто мне предста­вился случай и это во многом помогло мне. Анализируя сны или симптомы фантазий невротиков или обычных людей, вы про­никаете в сферу бессознательного, вы пере­ступаете этот искусственный порог.

Весьма примечательно то, что человек может развить свое сознание до такой сте­пени, что может сказать: "Ничто челове­ческое мне не чуждо". (Nihil humanum a me alienum puto).

В конце концов мы подходим к ядру, которое вообще не может быть осознано — сфере архетипического разума. Его воз­можные содержания появляются в форме образов, которые могут быть понятны толь­ко в сравнении с их историческими парал­лелями. Если вы не распознаете опреде­ленный материал как исторический и не проведете параллели, то не сможете собрать все содержания в сознании, и последние останутся проектированными <...>. Содер­жания коллективного бессознательного не контролируются волей и ведут себя так, словно никогда в нас и не существовали — их можно обнаружить у окружающих, но

только не в самом себе. К примеру, плохие абиссинцы нападают на итальянцев; или, как в известном рассказе Анатоля Фран­са: два крестьянина живут в постоянной вражде. И когда у одного из них спраши­вают, почему он так ненавидит своего сосе­да, он отвечает: "Но ведь он на другом бе­регу реки!".

Как правило, когда коллективное бес­сознательное констеллируется в больших социальных группах, то результатом ста­новится публичное помешательство, мен­тальная эпидемия, которая может привес­ти к революции или войне и т. п. Подобные движения очень заразительны — зараже­ние происходит потому, что во время ак­тивизации коллективного бессознательно­го человек перестает быть самим собой. Он не просто участвует в движении, он и есть само движение.

Д.Н.Узнадзе

ОБЩЕЕ УЧЕНИЕ ОБ УСТАНОВКЕ1

Постановка проблемы установки

1. Иллюзия объема.Возьмем два раз­ных по весу, но совершенно одинаковых в других отношениях предмета — скажем, два шара, которые отчетливо отличались бы друг от друга по весу, но по объему и другим свойствам были бы совершенно одинаковы. Если предложить эти шары ис­пытуемому с заданием сравнить их между собой по объему, то, как правило, последу­ет ответ: более тяжелый шар — меньше по объему, чем более легкий. Причем ил­люзия эта обычно выступает тем чаще, чем значительнее разница по весу между ша­рами. Нужно полагать, что иллюзия здесь обусловлена тем, что с увеличением веса предмета обычно увеличивается и его объем, и вариация его по весу, естественно, вну­шает субъекту и соответствующую вариа­цию его в объеме.

Но экспериментально было бы продук­тивнее разницу объектов по весу заменить разницей их по объему, т. е. предлагать повторно испытуемому два предмета, от­личающихся друг от друга по объему, при­чем один (например, меньший) — в пра­вую, а другой (больший) — в левую руку. Через определенное число повторных воз­действий (обычно через 10—15 воздей­ствий) субъект получает в руки пару рав­ных по объему шаров с заданием сравнить их между собой. И вот оказывается, что

испытуемый не замечает, как правило, ра­венства этих объектов: наоборот, ему ка­жется, что один из них явно больше друго­го, причем в преобладающем большинстве случаев в направлении контраста, т. е. большим кажется ему шар в той руке, в которую в предварительных опытах он получал меньший по объему шар. При этом нужно заметить, что явление это выступает в данном случае значительно сильнее и чаще, чем при предложении нео­динаковых по весу объектов. Бывает и так, что объект кажется большим в другой руке, т. е. в той, в которую испытуемый получал больший по объему шар.

В этих случаях мы говорим об ассими­лятивном феномене. Так возникает ил­люзия объема.

Но объем воспринимается не только гаптически, как в этом случае; он оцени­вается и с помощью зрения. Спрашивает­ся, как обстоит дело в этом случае.

Мы давали испытуемым на этот раз тахистоскопически пару кругов, из кото­рых один был явно больше другого, и ис­пытуемые, сравнив их между собою, долж­ны были указать, какой из них больше. После достаточного числа (10—15) таких однородных экспозиций мы переходили к критическим опытам — экспонировали тахистоскопически два равновеликих кру­га, и испытуемый, сравнив их между со­бою, должен был указать, какой из них больше.

Результаты этих опытов оказались сле­дующие: испытуемые воспринимали их иллюзорно; причем иллюзии, как прави­ло, возникали почти всегда по контрасту. Значительно реже выступали случаи пря­мого, ассимилятивного характера. Мы не приводим здесь данных этих опытов2. От­метим только, что число иллюзий дохо­дит почти до 100% всех случаев.

2. Иллюзия силы давления.Но, наря­ду с иллюзией объема, мы обнаружили и целый ряд других аналогичных с ней фе­номенов и прежде всего иллюзию давле­ния (1929 г.).

Испытуемый получает при посредстве барестезиометра одно за другим два раздражения — сначала сильное, потом

1 Узнадзе Д.Н. Психологические исследования. М.: Наука, 1966. С. 140—152, 164—169, 180—183.

2 Ср.: Usnadze D. Ueber die Gewichtsteuschung und ihre Analoga. Psychol. For. B. XIV, 1931.

сравнительно слабое. Это повторяется 10—15 раз. Опыты рассчитаны на то, что­бы упрочить в испытуемом впечатление данной последовательности раздражений. Затем следует так называемый критичес­кий опыт, который заключается в том, что испытуемый получает для сравнения вме­сто разных два одинаково интенсивных раздражения давления.

Таблица 1

Реакция + - = ?
Иллюзия давления, % ... 45,6 25,0 15,0 14,4

+ число случаев контраста;

— число ассимиляций;

= число адекватных оценок;

? число неопределенных ответов.

То же значение имеют эти знаки и во всех

нижеследующих таблицах.

Результаты этих опытов показывают, что испытуемому эти впечатления, как правило, кажутся не одинаковыми, а раз­ными, а именно: давление в первый раз ему кажется более слабым, чем во второй раз. Таблица 1, включающая в себя резуль­таты этих опытов, показывает, что число таких восприятий значительно выше, чем число адекватных восприятий.

Нужно заметить, что в этих опытах, как и в предыдущих, мы имеем дело с иллюзи­ями как противоположного, так и симмет­ричного характера: чаще всего встреча­ются иллюзии, которые сводятся к тому, что испытуемый оценивает предметы кри­тического опыта, т. е. равные эксперимен­тальные раздражители как неодинаковые, а именно: раздражение с той стороны, с которой в предварительных опытах он получал более сильное впечатление давле­ния, он расценивает как более слабое (ил­люзия контраста). Но бывает в определен­ных условиях и так, что вместо контраста появляется феномен ассимиляции, т. е. давление кажется более сильным как раз в том направлении, в котором и в предва­рительных опытах действовало более ин­тенсивное раздражение.

Мы находим, что более 60% случаев оценки действующих в критических опы­тах равных раздражений давления наши­ми испытуемыми воспринимается иллю­зорно. Следовательно, не подлежит

сомнению, что явления, аналогичные с ил­люзиями объема, имели место и в сфере восприятия давления, существенно отли­чающегося по структуре рецептора от вос­приятия объема.

3. Иллюзия слуха.Наши дальнейшие опыты касаются слуховых впечатлений. Они протекают в следующем порядке: испытуемый получает в предварительных опытах при помощи так называемого "па­дающего аппарата" (Fallaparat) слуховые впечатления попарно: причем первый член пары значительно сильнее, чем второй член той же пары. После 10—15 повторений этих опытов следуют критические опыты, в которых испытуемые получают пары равных слуховых раздражений с задани­ем сравнить их между собой.

Результаты этих опытов суммированы в табл. 2, которая показывает, что в дан­ном случае число иллюзий доходит до 76%. Следует заметить, что здесь, как, впро­чем, и в опытах на иллюзию давления (табл. 1), число ассимилятивных иллюзий выше, чем это бывает обыкновенно; зато, конеч­но, значительно ниже число случаев кон­траста, которое в других случаях нередко поднимается до 100%. Нужно полагать, что здесь играет роль то, что в обоих этих слу­чаях мы имеем дело с последовательным порядком предложения раздражений, т. е. испытуемые получают раздражения одно за другим, но не одновременно, с заданием сравнить их между собой, и нами замечено, что число ассимиляций значительно рас­тет за счет числа феноменов контраста.

Таблица 2

Реакция + - = ?
Слуховая ассимиляция, % ... 57,0 19,0 1,0 3,0

Ниже мы попытаемся объяснить, почему это бывает так.

Цифры, полученные в этих опытах, не оставляют сомнения, что случаи феноме­нов, аналогичных с феноменом иллюзий объема, имеют место и в области слуховых восприятий.

4. Иллюзия освещения.Еще в 1930 г. я имел возможность высказать предполо­жение1, что явления начальной переоцен­ки степени освещения или затемнения при

1 См. Узнадзе Д. Об основном законе смены установки // Психология. 1930. Вып. 9. 168

светлостнои адаптации могут относиться к той же категории явлений, что и описан­ные нами выше иллюзии восприятия. В дальнейшем это предположение было про­верено в моей лаборатории следующими опытами: испытуемый получает два кру­га для сравнения их между собой по степе­ни их освещенности, причем один из них значительно светлее, чем другой. В пред­варительных опытах (10—15 экспозиций) круги эти экспонируются испытуемым в определенном порядке: сначала темный круг, а затем — светлый. В критических же опытах показываются два одинаково светлых круга, которые испытуемый сравнивает между собой по их освещенно­сти. Результаты опытов, как показывает таблица 3, не оставляют сомнения, что в критических опытах, под влиянием пред­варительных, круги не кажутся нам оди­наково освещенными: более чем в 73% всех случаев они представляются нашим ис­пытуемым значительно разными. Итак, фе­номен наш выступает и в этих условиях.

Таблица 3

Реакция + - = ?
Иллюзия освещения, % ... 56,6 16,6 21,6 6,2

5. Иллюзия количества.Следует отме­тить, что при соответствующих условиях аналогичные явления имеют место и при сравнении между собой количественных отношений. Испытуемый получает в пред­варительных опытах два круга, из кото­рых в одном мы имеем значительно боль­шее число точек, чем в другом. Число экспозиций колеблется и здесь в пределах 10—15. В критических опытах испытуе­мый получает опять два круга, но на этот раз число точек в них одинаковое. Испы­туемый, однако, как правило, этого не за­мечает, и в большинстве случаев ему ка­жется, что точек в одном из этих кругов заметно больше, чем в другом, а именно больше в том круге, в котором в предва­рительных опытах он видел меньшее чис­ло этих точек.

Таким образом, феномен той же иллю­зии имеет место и в этих условиях.

6. Иллюзия веса.Фехнер в 1860 г., а затем Г. Мюллер и Шуман в 1889 г. обра­тили внимание еще на один, аналогичный нашим, феномен, ставший затем известным под названием иллюзии веса. Он заключа-

ется в следующем: если давать испытуе­мому задачу повторно, несколько раз под­ряд, поднять пару предметов заметно нео­динакового веса, причем более тяжелый правой, а менее тяжелый левой рукой, то в результате выполнения этой задачи у него вырабатывается состояние, при котором и предметы одинакового веса начинают ему казаться неодинаково тяжелыми, причем груз в той руке, в которую предваритель­но он получал более легкий предмет, ему начинает казаться чаще более тяжелым, чем в другой руке.

Мы видим, что по существу то же явле­ние, которое было указано нами в ряде предшествующих опытов, имеет место и в области восприятия веса.

7. Попытки объяснения этихфеноме­нов. Теория Мюллера. Если просмотрим все эти опыты, увидим, что в сущности всю­ду в них мы имеем дело с одним и тем же явлением: все указанные здесь иллюзии имеют один и тот же характер — они воз­никают в совершенно аналогичных усло­виях и, следовательно, должны представ­лять собой разновидности одного и того же феномена. Поэтому теория Мюллера, построенная специально с целью объясне­ния одного из указанных явлений, именно иллюзии веса, не может в настоящее время считаться удовлетворительной. Она имеет в виду специфические особенности воспри­ятия веса и, конечно, для объяснения ил­люзий других чувственных модальностей должна оказаться несостоятельной.

В самом деле, Мюллер рассуждает сле­дующим образом: когда мы даем испы­туемому в руки несколько раз по паре неодинаково тяжелых предметов, то, в конце концов, у него вырабатывается при­вычка для поднимания первого, т. е. бо­лее тяжелого члена пары мобилизовать более сильный мускульный импульс, чем для поднимания второго члена пары. Если же теперь, после повторения этих опытов достаточное число раз (10—15 раз), дать тому же испытуемому в каждую руку по предмету одинакового веса, то предметы эти будут казаться ему опять неодинаково тяжелыми. Ввиду того, что у него выра­боталась привычка правой рукой подни­мать более тяжелый предмет, он мобили­зует при поднимании тяжести этой рукой более сильный импульс, чем при подни­мании другой рукой. Но раз в данном

случае фактически приходится поднимать предметы одинакового веса, то, понятно, мо­билизованный в правой руке импульс к более тяжелому "быстрее и легче отры­вает" тяжесть с подставки, чем это имеет место с левой стороны, и тяжесть справа легче "летит вверх", чем тяжесть слева.

Психологическую основу иллюзии, сле­довательно, следует полагать, согласно этой теории, в переживании быстроты подни­мания тяжести: когда она как бы "летит вверх", она кажется легкой, когда же, на­оборот, она поднимается выше медленно, то она как бы "прилипает к подставке" и пе­реживается как более тяжелый предмет. Такова теория Мюллера.

Мы видим, что решающее значение, согласно этой теории, имеет впечатление "взлета вверх" или "прилипания" тяжес­ти к подставке: без этих впечатлений мы не чувствовали бы различия между обеи­ми тяжестями — иллюзия бы не имела места.

Но ведь явления этого рода мы можем переживать лишь в случаях поднимания тяжестей, т. е. там, где имеет смысл гово­рить о впечатлениях "взлета вверх" или "прилипания к подставке". Между тем, по существу то же явление, как мы видели, имеет место и в ряде случаев, где о впе­чатлениях этого рода и речи не может быть. Так, мы имеем дело с иллюзиями объема, силы давления, слуха, освещения, количества, словом, с иллюзиями, которые по существу нужно трактовать как раз­новидности одного и того же явления, не имеющего существенной или вовсе ника­кой связи с какими-нибудь определенны­ми периферическими процессами. Оста­ваясь одним и тем же феноменом, в тактильной сфере она становится иллю­зией давления, в зрительной и гапти-ческой — иллюзией объема, в мускуль­ной — иллюзией веса и т. д. По существу же она остается одним и тем же фено­меном, для понимания сущности которо­го особенности отдельных чувственных мо­дальностей, в которых он проявляется, существенной роли не играют. Поэтому совершенно ясно, что для объяснения это­го феномена мы должны отвлечься от теории Мюллера и искать его в другом направлении.

И вот прежде всего возникает вопрос: что находим мы общего, в условиях на­ших опытов, в деятельности отдельных сен­сорных модальностей, что можно было бы признать общей основой, на которой выра­стают констатированные нами аналогич­ные друг другу явления иллюзии?

Теория "обманутого ожидания". В пси­хологической литературе мы встречаем теорию, которая, казалось бы, вполне отве­чает поставленному здесь нами вопросу. Это — теория "обманутого ожидания". Правда, при ее разработке упомянутые нами аналоги иллюзии веса были еще не­известны: они были впервые опубликова­ны нами в связи с проблемой об основах данной иллюзии позднее1. Тем больше внимания заслуживает эта теория сейчас, когда наличие этих аналогов определенно указывает, что в основе интересующих здесь нас феноменов должно лежать нечто, имеющее по существу лишь формальное значение и потому могущее оказаться год­ным для объяснения тех случаев, которые, касаясь материала различных чувственных модальностей, столь сильно отличаются друг от друга со стороны содержания.

Теория "обманутого ожидания" пыта­ется объяснить иллюзию веса следующим образом: в результате повторного подни­мания тяжестей (или же для объяснения наших феноменов мы могли бы сейчас до­бавить — повторного воздействия зритель­ного, слухового или какого-либо другого впечатления) у испытуемого вырабатыва­ется ожидание, что в определенную руку ему будет дан всегда более тяжелый пред­мет, чем в другую, и когда в критическом опыте он не получает в эту руку более тя­желого предмета, чем в другую, его ожида­ние оказывается обманутым, и он, недооце­нивая вес полученного им предмета, считает его более легким. Так возникает, согласно этой теории, впечатление контра­ста веса, а в соответствующих условиях и другие обнаруженные нами аналоги этого феномена.

Нет сомнения, что теория эта имеет определенное преимущество перед мюлле-ровской, поскольку она в основе признает возможность проявления наших феноме­нов всюду, где только может идти речь об "обманутом ожидании", следовательно, не

1 См. Узнадзе Д. Об основном законе смены установки. 170

только в одной, но и во всех наших чув­ственных сферах. Наши опыты именно и показывают, что интересующая здесь нас иллюзия не ограничивается сферой одной какой-нибудь чувственной модальности, а имеет значительно более широкое распро­странение.

Тем не менее принять эту теорию не представляется возможным. Прежде всего она мало удовлетворительна, поскольку не дает никакого ответа на существенный в нашей проблеме вопрос — вопрос о том, почему, собственно, в одних случаях возни­кает впечатление контраста, а в других — ассимиляции. Нет никаких оснований считать, что субъект действительно "ожи­дает", что он и в дальнейшем будет полу­чать то же соотношение раздражителей, какое он получал в предварительных опы­тах. На самом деле такого "ожидания" у него не может быть, хотя бы после того, как выясняется после одной—двух экспо­зиций, что он получает совсем не те раз­дражения, которые он, быть может, действи­тельно "ожидал" получить. Ведь в наших опытах иллюзии возникают не только после одной—двух экспозиций, но и далее.

Но и независимо от этого соображения теория "обманутого ожидания" все же дол­жна быть проверена и притом проверена, если возможно, экспериментально; лишь в этом случае можно будет судить оконча­тельно о ее приемлемости.

Мы поставили специальные опыты, ко­торые должны были разрешить интересу­ющий здесь нас вопрос о теоретическом значении переживания "обманутого ожи­дания". В данном случае мы использова­ли состояние гипнотического сна, посколь­ку оно предоставляет в наше распоряжение выгодные условия для разрешения постав­ленного вопроса. Дело в том, что факт ра­порта, возможность которого представля­ется в состоянии гипнотического сна, и создает нам эти условия.

Мы гипнотизировали наших испытуе­мых и в этом состоянии провели на них предварительные опыты. Мы давали им в руки обычные шары — один большой, дру­гой — малый и заставляли их сравнивать эти шары по объему между собой. По окон­чании опытов, несмотря на факты обыч­ной постгипнотической амнезии, мы все же специально внушали испытуемым, что они должны основательно забыть все, что с ними

делали в состоянии сна. Затем отводили испытуемого в другую комнату, там буди­ли его и через некоторое время, в бодр­ствующем состоянии, проводили с ним наши критические опыты, т. е. давали в руки равные по объему шары с тем, чтобы испытуемый сравнил их между собой.

Наши испытуемые почти во всех слу­чаях находили, что шары эти не равны, что шар слева (т.е. в той руке, в которую в предварительных опытах во время гипно­тического сна они получали больший по объему шар) заметно меньше, чем шар справа.

Таким образом, не подлежит сомнению, что иллюзия может появиться и под вли­янием предварительных опытов, проведен­ных в состоянии гипнотического сна, т. е. в состоянии, в котором и речи не может быть ни о каком "ожидании". Ведь совер­шенно бесспорно, что наши испытуемые не имели ровно никакого представления о том, что с ними происходило во время гипноти­ческого сна, когда над ними проводились критические опыты, и "ожидать" они, ко­нечно, ничего не могли. Бесспорно, теория "обманутого ожидания" оказывается несо­стоятельной для объяснения явлений на­ших феноменов.

8. Установка как основа этихиллю­зий. Что же, если не "ожидание", в таком случае определяет поведение человека в рассмотренных выше экспериментах? Мы видим, что везде, во всех этих опытах, ре­шающую роль играет не то, что специ­фично для условий каждого из них, — не сенсорный материал, возникающий в осо­бых условиях этих задач, или что-нибудь иное, характерное для них, — не то обсто­ятельство, что в одном случае речь идет, скажем, относительно объема, гаптическо-го или зрительного, а в другом — отно­сительно веса, давления, степени освеще­ния или количества. Нет, решающую роль в этих задачах играет именно то, что яв­ляется общим для них всех моментом, что объединяет, а не разъединяет их.

Конечно, на базе столь разнородных по содержанию задач могло возникнуть одно и то же решение только в том случае, если бы все они в основном касались одного и того же вопроса, чего-то общего, представленного в своеобразной форме в каждом отдельном случае. И действи­тельно, во всех этих задачах вопрос сво-

дится к определению количественных отношений: в одном случае спрашивает­ся относительно взаимного отношения объемов двух шаров, в другом — относи­тельно силы давления, веса, количества. Словом, во всех случаях ставится на раз­решение вопрос как будто об одной и той же стороне разных явлений — об их ко­личественных отношениях.

Но эти отношения не являются в на­ших задачах отвлеченными категориями. Они в каждом отдельном случае представ­ляют собой вполне конкретные данности, и задача испытуемого заключается в оп­ределении именно этих данностей. Для того, чтобы разрешить, скажем, вопрос о величине кругов, мы сначала предлага­ем испытуемому несколько раз по два не­равных, а затем, в критическом опыте, по два равных круга. В других задачах он получает в предварительных опытах со­всем другие вещи: два неодинаково силь­ных впечатления давления, два неодина­ковых количественных впечатления, а в критическом опыте — два одинаковых раздражения. Несмотря на всю разницу материала, вопрос остается во всех случа­ях по существу один и тот же: речь идет всюду о характере отношения, которое мыслится внутри каждой задачи. Но от­ношение здесь не переживается в каком-нибудь обобщенном образе. Несмотря на то, что оно имеет общий характер, оно дается всегда в каком-нибудь конкретном выражении. Но как же это происходит?

Решающее значение в этом процессе, нужно полагать, имеют наши предваритель­ные экспозиции. В процессе повторного предложения их у испытуемого выраба­тывается какое-то внутреннее состояние, которое подготовляет его к восприятию дальнейших экспозиций. Что это внутрен­нее состояние действительно существует и что оно действительно подготовлено по­вторным предложением предварительных экспозиций, в этом не может быть сомне­ния: стоит произвести критическую экс­позицию сразу, без предварительных опы­тов, т.е. предложить испытуемому вместо неравных сразу же равные объекты, чтобы увидеть, что он их воспринимает адекват­но. Следовательно, несомненно, что в наших опытах эти равные объекты он восприни­мает по типу предварительных экспози­ций, а именно как неравные.

Как же объяснить это? Мы видели выше, что об "ожидании" здесь говорить нет оснований: нет никакого смысла счи­тать, что у испытуемого вырабатывается "ожидание" получить те же раздражите­ли, какие он получал в предварительных экспозициях.

Но мы видели, что и попытка объяс­нить все это вообще как-нибудь иначе, ссы­лаясь еще на какие-нибудь известные пси­хологические факты, тоже не оказывается продуктивной. Поэтому нам остается об­ратиться к специальным опытам, которые дали бы ответ на интересующий здесь нас вопрос. Это наши гипнотические опыты, о которых мы только что говорили.

Результаты этих опытов даны в табл. 4 (в процентах).

Таблица 4

Реакция + - =
16 испытуемых, % ...

Мы видим, что результаты эти в основ­ном точно те же, что и в обычных наших опытах (табл. 1), а именно: несмотря на то, что испытуемый, вследствие постгипноти­ческой амнезии, ничего не знает о предва­рительных опытах, не знает, что в одну руку он получал больший по объему шар, а в другую меньший, одинаковые шары кри­тических опытов он все же воспринимает как неодинаковые: иллюзия объема и в этих условиях остается в силе.

О чем же говорят нам эти результаты? Они указывают на то, что, бесспорно, не имеет никакого значения, знает испытуе­мый что-нибудь о предварительных опы­тах или он ничего о них не знает: и в том, и в другом случае в нем создается какое-то состояние, которое в полной мере обус­ловливает результаты критических опы­тов, а именно, равные шары кажутся ему неравными. Это значит, что в результате предварительных опытов у испытуемого по­является состояние, которое, несмотря на то, что его ни в какой степени нельзя на­звать сознательным, все же оказывается фактором, вполне действенным и, следова­тельно, вполне реальным фактором, направ­ляющим и определяющим содержание нашего сознания. Испытуемый ровно ни­чего не знает о том, что в предварительных опытах он получал в руки шары неодина­кового объема, он вообще ничего не знает

об этих опытах, и, тем не менее, показания критических опытов самым недвусмыс­ленным образом говорят, что их резуль­таты зависят в полной мере от этих пред­варительных опытов.

Можно ли сомневаться после этого, что в психике наших испытуемых существует и действует фактор, о наличии которого в сознании и речи не может быть, — состоя­ние, которое можно поэтому квалифици­ровать как внесознателъный психический процесс, оказывающий в данных условиях решающее влияние на содержание и тече­ние сознательной психики.

Но значит ли это, что мы допускаем существование области "бессознательного" и, таким образом, расширяя пределы пси­хического, находим место и для отмечен­ных в наших опытах психических актов? Конечно, нет! Ниже, когда мы будем гово­рить специально о проблеме бессознатель­ного, мы покажем, что в принципе в широ­ко известных учениях о бессознательном обычно не находят разницы между созна­тельными и бессознательными психи­ческими процессами. И в том, и в другом случае речь идет о фактах, которые, по-ви­димому, лишь тем отличаются друг от друга, что в одном случае они сопровождаются сознанием, а в другом — лишены такого сопровождения; по существу же содержа­ния эти психические процессы остаются одинаковыми: достаточно появиться созна­нию, и бессознательное психическое содер­жание станет обычным сознательным пси­хическим фактом.

Но в нашем случае речь идет не о та­кого рода различии между сознательны­ми душевными явлениями и теми специ­фическими процессами, которые, будучи лишены сознания, протекают вне его пре­делов. Здесь вопрос касается двух различ­ных областей психической жизни, из ко­торых каждая представляет собой особую, самостоятельную ступень развития пси­хики и является носительницей специфи­ческих особенностей. В нашем случае речь идет о ранней, досознательной сту­пени психического развития, которая на­ходит свое выражение в констатирован­ных выше экспериментальных фактах и, таким образом, становится доступной научному анализу.

Итак, мы находим, что в результате предварительных опытов в испытуемом

создается некоторое специфическое состо­яние, которое не поддается характеристи­ке как какое-нибудь из явлений сознания. Особенностью этого состояния является то обстоятельство, что оно предваряет появле­ние определенных фактов осознания или предшествует им. Мы могли бы сказать, что это состояние, не будучи сознательным, все же представляет своеобразную тенденцию к определенным содержаниям сознания. Правильнее всего было бы назвать это со­стояние установкой субъекта, и это пото­му, что, во-первых, это не частичное со­держание сознания, не изолированное психическое содержание, которое противо­поставляется другим содержаниям созна­ния и вступает с ними во взаимоотношения, а некоторое целостное состояние субъек­та; во-вторых, это не просто какое-нибудь из содержаний его психической жизни, а момент ее динамической определенности. И, наконец, это не какое-нибудь определен­ное, частичное содержание сознания субъекта, а целостная направленность его в определенную сторону на определенную активность. Словом, это, скорее, установка субъекта как целого, чем какое-нибудь из его отдельных переживаний, — его основ­ная, его изначальная реакция на воздей­ствие ситуации, в которой ему приходит­ся ставить и разрешать задачи.

Но если это так, тогда все описанные выше случаи иллюзии представляются нам как проявление деятельности уста­новки. Это значит, что в результате воз­действия объективных раздражителей, в нашем случае, например, шаров неодина­кового объема, в испытуемом в первую очередь возникает не какое-нибудь содер­жание сознания, которое можно было бы формулировать определенным образом, а скорее, некоторое специфическое состоя­ние, которое лучше всего можно было бы характеризовать как установку субъек­та в определенном направлении.

Эта установка, будучи целостным со­стоянием, ложится в основу совершенно определенных психических явлений, воз­никающих в сознании. Она не следует в какой-нибудь мере за этими психически­ми явлениями, а, наоборот, можно сказать, предваряет их, определяя состав и тече­ние этих явлений.

Для того, чтобы изучить эту установку, было бы целесообразно наблюдать ее дос-

таточно продолжительное время. А для это-то было бы важно закрепить, зафиксиро­вать ее в необходимой степени. Этой цели служит повторное предложение испытуе­мому наших экспериментальных раздра­жителей. Эти повторные опыты мы обыч­но называем фиксирующими или просто установочными, а самую установку, воз­никающую в результате этих опытов, фик­сированной установкой.

Чтобы подтвердить высказанные здесь нами предположения, дополнительно были проведены следующие опыты. Мы давали испытуемому нашу обычную предвари­тельную или, как мы будем называть в дальнейшем, установочную серию — два шара неодинакового объема.

Новый момент был введен лишь в кри­тические опыты. Обычно в качестве кри­тических тел испытуемые получали в руки шары, по объему равные меньшему из ус­тановочных. Но в этой серии мы пользова­лись в качестве критических шарами, ко­торые по объему были больше, чем больший из установочных. Это было сде­лано в одной серии опытов. В другой се­рии критические шары заменялись дру­гими фигурами — кубами, а в оптической серии опытов — рядом различных фигур.

Результаты этих опытов подтвердили высказанное нами выше предположение: испытуемым эти критические тела каза­лись неравными — иллюзия и в этих слу­чаях была налицо.

Раз в критических опытах в данном случае принимала участие совершенно новая величина (а именно шары, которые отличались по объему от установочных, были больше, чем какой-нибудь из них), а также ряд пар других фигур, отличающих­ся от установочных, и, тем не менее, они воспринимались сквозь призму выработан­ной на другом материале установки, то не подлежит сомнению, что материал устано­вочных опытов не играет роли и установ­ка вырабатывается лишь на основе соот­ношения, которое остается постоянным, как бы ни менялся материал и какой бы чув­ственной модальности он ни касался.

Еще более яркие результаты получим мы в том же смысле, если проведем на этот раз не критические, как выше, а уста-

новочные опыты при помощи нескольких фигур, значительно отличающихся друг от друга по величине1.

Например, предлагаем испытуемому тахистоскопически, последовательно друг за другом, ряд фигур: сначала треугольни­ки — большой и малый, затем квадраты, шестиугольники и ряд других фигур по­парно в том же соотношении.

Словом, установочные опыты построе­ны таким образом, что испытуемый полу­чает повторно лишь определенное соотно­шение фигур: например, справа — большую фигуру, а слева — малую; сами же фигуры никогда не повторяются, они меняются при каждой отдельной экспозиции.

Надо полагать, что при такой поста­новке опытов, когда постоянным остает­ся лишь соотношение (большой—малый), а все остальное меняется, у испытуемых вырабатывается установка именно на это соотношение, а не на что-нибудь другое. В критических же опытах они получают пару равных между собой фигур (напри­мер, пару равных кругов, эллипсов, квад­ратов и т.п.), которые они должны срав­нить между собой.

Каковы же результаты этих опытов? Остановимся лишь на тех из них, которые представляют непосредственный интерес с точки зрения поставленного здесь вопро­са. Оказывается, что, несмотря на непре­рывную меняемость установочных фигур, при сохранении нетронутыми их соотно­шений, факт обычной нашей иллюзии уста­новки остается вне всякого сомнения. Ис­пытуемые в ряде случаев не замечают равенства критических фигур, причем гос­подствующей формой иллюзии и в этом случае является феномен контраста.

Нужно, однако, отметить, что в услови­ях абстракции от конкретного материала, т.е. в предлагаемых вниманию читателя опытах, действие установки оказывается, как правило, менее эффективным, чем в условиях ближайшего сходства или пол­ного совпадения установочных и крити­ческих фигур. Это, однако, вовсе не озна­чает, что в случаях совпадения фигур установочных и критических опытов мы не имеем дела с задачей оценки соотноше­ния этих фигур. Задача по существу и в

1 См. Ходжава 3. Фактор фигуры в действии установки // Труды Тбилис. гос. ун-та, 1941. Т. XVIII.

этих случаях остается та же. Но меньшая эффективность этих опытов в случаях пол­ной абстракции от качественных особен­ностей релятов становится понятной сама собою.

Подводя итоги сказанному, мы можем утверждать, что вскрытые нами феноме­ны самым недвусмысленным образом указывают на наличие в нашей психике не только сознательных, но и досознателъ-ных процессов, которые, как выясняется, мы можем характеризовать как область наших установок. <...>

<...> Но если допустить, что, помимо обычных явлений сознания, у нас имеется и нечто другое, что, не являясь содержани­ем сознания, все же определяет его в зна­чительной степени, то тогда перед нами открывается возможность судить об явле­ниях или фактах, подобных Einsicht, с но­вой точки зрения, а именно: открывается возможность обосновать наличие этого "другого" и, что особенно важно, вскрыть в нем определенное реальное содержание.

Если признать, что живое существо обладает способностью реагировать в со­ответствующих условиях активацией ус­тановки, если считать, что именно в ней — в этой установке — мы находим новую сферу своеобразного отражения действи­тельности, о чем мы будем говорить под­робнее ниже, то тогда станет понятным, что именно в этом направлении и следует ис­кать ключ к пониманию действительного отношения живого существа к условиям среды, в которой ему приходится строить свою жизнь.

Основные условия деятельности

Мы должны исходить из мысли о на­личии двух основных условий, без ко­торых акты поведения человека или ка­кого-либо другого живого существа были бы невозможны. Это прежде всего на­личие какой-либо потребности у субъ­екта поведения, а затем и ситуации, в ко­торой эта потребность могла бы быть удовлетворена. Это — основные усло­вия возникновения всякого поведения и прежде всего установки к нему. Нам не­обходимо ближе познакомиться с этими условиями.

1. Потребность.В науке нередко при­ходится встречаться с термином "потреб­ность". Особенно часто используется он в экономических науках. Здесь, однако, мы не думаем лишь о том значении, которое мыслится в понятии потребности спе­циально с позиций экономических наук. В данном случае мы имеем в виду самое широкое значение этого слова — не толь­ко экономическое. Если представить себе, что организм испытывает нужду в чем-нибудь, например, в экономическом благе, в какой-нибудь другой ценности — прак­тической или теоретической безразлично, в самой активности или, наоборот, в отды­хе и т.п., то во всех этих случаях можно говорить, что мы имеем дело с той или иной потребностью. Словом, как пот­ребность можно квалифицировать всякое состояние психофизического организма, ко­торый, нуждаясь в изменениях окру­жающей среды, дает импульсы к необхо­димой для этой цели активности.

При этом нужно помнить, что актив­ность должна быть понимаема в данном случае не только как прием, гарантирую­щий нам средства удовлетворения потреб­ностей, а одновременно и как источник, дающий возможность непосредственного их удовлетворения.

Дело в том, что необходимо различать два основных рода потребностей — по­требности субстанциональные и потреб­ности функциональные.

В первом случае мы имеем в виду по­требности, для удовлетворения которых необходимо что-нибудь субстанциональное, нечто, по получении чего потребность ока­зывается удовлетворенной. Так, например, состояние голода представляет собой при­мер определенной субстанциональной по­требности: для того, чтобы утолить голод, необходимо иметь, например, хлеб.

Но эта категория еще не исчерпывает всех имеющихся у нас потребностей. Как мы только что отметили, в живом орга­низме намечается стремление к тому или иному виду активности. В организме кон­статируется не нужда в чем-либо субстан­циональном: он стремится к активности как таковой, он нуждается просто в самой деятельности. Это значит, что естествен­ное состояние живого организма вовсе не заключается в неподвижности. Наоборот, живой организм находится в состоянии

постоянной подвижности. Он прекращает ее лишь временно и условно. Это — тогда, когда организм принужден обратиться к отдыху, хотя, впрочем, и здесь абсолютной приостановки деятельности у него никогда не бывает: органические процессы и в этих случаях, как и во всех других, продолжа­ют быть активными. В зависимости от условий, в которых приходится жить ор­ганизму в каждый данный момент, у него появляется потребность к деятельности и функционированию в том или ином на­правлении. Этого рода потребности мы и называем функциональными потребно­стями1.

Эти две основные группы исчерпыва­ют все богатства потребностей, имеющих­ся у животных. Но они же служат основ­ными категориями и тех потребностей, какие появляются у человека по мере раз­вития условий его социальной, его куль­турной жизни. Культура порождает у него ряд новых потребностей, и чем дальше она развивается, тем обширнее становится их круг. В качестве примера потребности, которую можно было бы считать чисто че­ловеческой, можно назвать теоретическую потребность. Правда, в литературе мы не­редко имеем случаи, когда речь заходит относительно таких, как я думаю, чисто человеческих признаков у животных, в частности у обезьян, каким является, на­пример, любознательность. Но, строго го­воря, нет оснований антропоморфизировать даже признаки высших обезьян. Сейчас я хочу лишь отметить, что, бесспорно, в ка­честве своеобразной группы потребностей, выработавшихся у человека, можно назвать группу теоретических потребностей.

Но являются ли эти последние чем-либо новым, с точки зрения той основной группировки потребностей, которую мы на­метили выше? Субстанциональной считать теоретическую потребность или функцио­нальной?

Если мы вдумаемся в понятие теорети­ческой потребности, мы найдем, что речь идет здесь о случаях, в которых субъект, стоящий перед теоретическим разрешени­ем задачи, останавливается, прекращает соответствующие манипуляции, к кото­рым он прибегает в процессе работы над

задачей, и обращает ее, эту задачу, в спе­циальный объект своего размышления. Вот, собственно, перед нами момент объектива­ции (о чем мы будем говорить ниже), за которым начинается процесс теоретичес­кого отношения к задаче2.

Спрашивается: что мы имеем здесь? К какой категории можно отнести потреб­ность, которую мы стремимся удовлетво­рить в этом случае?

Конечно, говорить здесь о функциональ­ных потребностях вряд ли имеются ос­нования. Акты теоретической мысли на­правлены, несомненно, не на цель удовлет­ворения той или иной функциональной потребности. Они, эти акты, нужны для вполне определенных целей, скажем, для разрешения вопроса о том, в чем, собствен­но, заключается задача или какие прави­ла было бы целесообразнее всего приме­нить при ее решении. Нет сомнения, что задача теоретического отношения к пред­мету стоит несравненно ближе именно к этой категории потребностей, чем к ка­тегории функциональных потребностей. При разрешении задач последней катего­рии нет никакой нужды в теоретической работе: наличная в этих случаях потреб­ность вовсе не требует процессов осозна­ния, часто необходимых в случаях удов­летворения потребностей субстанциональ­ных. И в этом нет ничего удивительного, поскольку при удовлетворении субстанци­ональных потребностей всегда может воз­никнуть вопрос, как и в какой степени данный материал способен удовлетворить наличную потребность. А это — уже воп­рос, который требует осознания в теорети­ческом плане, прежде чем взяться за его практическое разрешение.

Таким образом, теоретические потреб­ности возникают лишь в помощь нашим субстанциональным потребностям. По­скольку они рассчитаны всегда на то, что­бы обеспечить удовлетворение этих послед­них, мы могли бы сказать, что теорети­ческие потребности представляют собой лишь дальнейшее осложнение субстанци­ональных потребностей. Не касаясь сей­час высших ступеней развития теоретичес­кого мышления, мы можем утверждать, что оно — на начальных стадиях своего разви-

'См. Узнадзе Д.Н. Психология ребенка, 1946.

2 См. Узнадзе Д.Н. Проблема внимания // Психология. 1947. Вып.4.

тия во всяком случае — ничего иного не представляет, как форму дальнейшего ос­ложнения процесса удовлетворения суб­станциональных потребностей.

Правда, мы знаем немало случаев дей­ствий, направленных на удовлетворение функциональных потребностей. Но это бывает обычно лишь при возникновении какого-нибудь из препятствий, затрудня­ющих нас при выполнении актов, необхо­димых для удовлетворения этих потреб­ностей. Однако возникающая в данном случае задача — определить, что же яв­ляется причиной этих затруднений, — это уже задача вовсе не функционального ха­рактера. Она является самостоятельной задачей, разрешение которой требуется в данном случае в интересах субъекта, на­строенного на удовлетворение функ­циональных потребностей, но — не непосредственно, а лишь косвенно, как не­обходимое условие для достижений его прямых целей.

Коротко говоря, в данном случае мы имеем дело с ситуацией, в которой для осуществления прямых целей субъекта — удовлетворения его функциональных по­требностей — предварительно требуется разрешение теоретической задачи — вы­яснения причин, затрудняющих осуществ­ление этих целей.

Таким образом, потребности теорети­ческого характера могут иметь место и в случаях удовлетворения функциональных потребностей, но от этого сами они далеко еще не становятся потребностями функ­ционального содержания.

Итак, мы находим, что одним из основ­ных условий активности субъекта явля­ется наличие в нем какой-нибудь опреде­ленной потребности, которая может быть субстанциональной или функциональной. На человеческой ступени развития мы ста­новимся свидетелями выступления нового вида потребностей, т. е. теоретической потребности. Но анализ показывает, что она относится, скорее, к категории субстанци­ональных, чем функциональных потребно­стей.

2. Ситуация. Необходимым условием появления установки в определенном на­правлении, кроме потребности, является и наличие соответствующей ей ситуации. Если ее нет, то нет и установки: без нали­чия факта совместного и согласованного

воздействия ситуации и потребности на субъект нет основания к тому, чтобы в этом последнем образовалась установка и что­бы, следовательно, он был готов к действию.

Конечно, потребность может существо­вать и вне ситуации, делающей возмож­ным ее удовлетворение. Но в таком слу­чае она не имеет законченного, индивиду­ально определенного характера. Она получает его лишь в результате воздей­ствия наличной ситуации, могущей при­нести ей удовлетворение: потребность кон­кретизируется, она становится индиви­дуально определенной потребностью, удовлетворение которой возможно в кон­кретных условиях данной ситуации лишь при наличии этой последней. Пока такой ситуации нет, потребность продолжает ос­таваться неиндивидуализированной. Но до­статочно появиться определенной ситуа­ции, нужной для удовлетворения этой по­требности, чтобы в субъекте возникла конкретно очерченная установка и он по­чувствовал бы в себе импульс к деятельно­сти в совершенно определенном направле­нии.

Таким образом, для возникновения установки необходимо наличие соответ­ствующей ситуации, в условиях которой она принимает вполне определенный, кон­кретный характер. Следовательно, объек­тивным фактором, определяющим уста­новку, следует считать именно такого рода ситуацию.

Мы видим, что установка создается не на основе наличия одной только потребно­сти или одной только объективной ситуа­ции: для того, чтобы она возникла как установка к определенной активности, нужно, чтобы потребность совпала с нали­чием ситуации, включающей в себя усло­вия для ее удовлетворения.

Здесь было бы интересно коснуться учения Левина о "побуждающем характе­ре" определенного круга представлений (Aufforderungscharakter). Характер этот выступает, по его мнению, в случаях на­ших отношений к вещам и явлениям, в которых мы нуждаемся. Когда у нас воз­никает какая-нибудь потребность, то объек­ты или явления, имеющие к ней отноше­ние, приобретают некоторую силу по отношению к нам: они заставляют нас дей­ствовать в определенном направлении, они призывают нас к определенным актам

деятельности: хлеб влечет голодного к тому, чтобы он схватил и съел его; постель вле­чет усталого лечь в нее. Но эта побуждаю­щая, эта направляющая сила обнаружива­ется только в тех случаях, в которых субъект имеет соответствующую потреб­ность. Достаточно ее удовлетворить, что­бы вещи и явления потеряли эту силу.

Это учение Левина интересно в том отношении, что оно представляет собой результат правильного наблюдения, соглас­но которому вещи и явления, когда они выступают компонентами ситуации удов­летворения какой-нибудь актуальной по­требности, действительно становятся как бы силой по отношению к субъекту этой потребности: они как бы тянут его к себе в буквальном смысле слова. Но это быва­ет лишь в тех случаях, когда соответству­ющая потребность определенно имеется у субъекта. Левин в этом случае дает фак­тическое наблюдение, которое соответству­ет предположению о возникновении уста­новки в определенном направлении лишь у субъекта, имеющего определенную по­требность, и при наличии ситуации, необ­ходимой для ее удовлетворения.

Итак, мы видим, что для возникнове­ния установки в определенном направле­нии требуются условия субъективного и объективного характера: нужно наличие как потребности, так и ситуации, в кото­рой она может быть удовлетворена.

Это — два основных условия, которые абсолютно необходимы для того, чтобы могла возникнуть какая-нибудь опреде­ленная установка. Конечно, вне субъектив­ных и объективных условий вообще ни­какой активности не бывает. Но в данном случае мы утверждаем не только это. Здесь мы хотели бы обратить внимание и на то обстоятельство, что необходимым и действительным условием возникнове­ния установки следует считать как бы не­которое единство обоих этих условий. В нашем случае это единство осуществля­ется в следующем: потребность, которая имеется в субъекте, становится вполне оп­ределенной конкретной потребностью лишь после того, как выясняется объек­тивная ситуация в форме какой-нибудь конкретной ситуации, предоставляющей субъекту возможность удовлетворения данной потребности; оба момента — и ситуация, и потребность — определяются

как конкретные факты в связи друг с другом. <...>

Разновидности состояния установки

1. Фиксированная установка.При на­личии потребности, которая должна быть удовлетворена, и соответствующей ситуа­ции живой организм обращается к опре­деленной целенаправленной деятельности. Но как мы убедились, эта деятельность, в первую очередь, зарождается в форме ус­тановки, которая в дальнейшем раскры­вается в виде доступных наблюдателю внутренних и внешних актов поведения. Сейчас перед нами стоит вопрос, как и в каких формах происходит этот процесс зарождения установки.

В наших опытах дело начинается, как правило, рядом экспозиций эксперимен­тальных объектов (установочные опыты) с тем, чтобы затем перейти к критическим экспозициям и показать, как подейство­вали на них предшествовавшие им уста­новочные опыты.

В чем же заключается роль этих уста­новочных опытов? Выше мы уже говорили относительно феномена фиксации, который является результатом повторного предло­жения этих опытов испытуемому.

Мы полагаем, что в итоге многократно­го повторения этих опытов у испытуемого фиксируется установка, возникающая при каждой отдельной экспозиции. Повторе­ние в данном случае, по-видимому, играет решающую роль, оно дает возможность за­фиксировать возникающую при каждой отдельной экспозиции установку. Поэто­му эти повторные установочные опыты можно было бы назвать фиксирующими.

Другое дело, как возможно, чтобы по­вторение в данном случае играло роль фактора, содействующего процессу фикса­ции. Этого вопроса здесь мы не будем ка­саться. Отметим только, что однократной экспозиции установочных объектов в боль­шинстве случаев не бывает достаточно для того, чтобы соответствующая этой экспо­зиции установка осталась у испытуемого до такой степени доминирующей, чтобы предлагаемые затем равные объекты вос­принимались на ее основе и, следователь­но, казались бы неравными. Поэтому чис­ло экспозиций должно быть увеличено

настолько, чтобы можно было говорить о достаточно фиксированной установке.

Фиксация установки может происхо­дить и в следующих условиях: скажем, в условиях какой-нибудь определенной си­туации у меня появилась соответствую­щая этим условиям установка, которая, повлияв на акт моего поведения, сыграла свою роль и затем прекратила свое дей­ствие. Но что же фактически происходит с ней после этого? Исчезает ли она совер­шенно бесследно, будто ее никогда и не было, или она каким-то образом продолжает су­ществовать, сохраняя способность все же оказывать некоторое влияние на наше по­ведение?

Если верно экспериментально подкреп­ленное выше положение о том, что уста­новка представляет собой целостную мо­дификацию личности или субъекта вообще, то тогда не вызывает сомнений, что она, сыграв свою роль, сейчас же должна усту­пить место другой, новой, актуально дей­ствующей установке. Но это еще не зна­чит, что она-то сама окончательно и раз навсегда выходит из строя. Наоборот, в случае, если субъект попадает в ту же си­туацию с теми же намерениями, что и раньше, в нем должна возобновиться и прежняя установка заметно быстрее, чем это нужно было бы для возникновения новой установки в условиях совершенно новой ситуации. Это дает нам право счи­тать, что раз активированная установка, вообще говоря, не пропадает, то она сохра­няет в себе готовность снова актуализиро­ваться, лишь только вступят в силу подхо­дящие для этого условия.

Само собой разумеется, готовность эта не всегда одинакова. Нужно полагать, что она зависит в значительной мере от степе­ни прочности установки, которая измеря­ется числом повторных установочных опытов: чем чаще повторяются эти опы­ты (в пределах оптимума для каждого дан­ного испытуемого), тем прочнее фиксиру­ется установка и тем более сильная способность актуализации вырабатывает­ся в ней.

С другой стороны, в наших опытах окончательно выясняется и то, что суще­ствуют единичные случаи действия уста­новки, которые и помимо всякого повто­рения оставляют по себе значительный след; установки, лежащие в их основе,

фиксируются и независимо от повторения установочных опытов и, таким образом, приобретают значительно большую спо­собность к актуализации.

Во всех этих случаях достаточно, что­бы начала действовать ситуация, похожая на актуальную, чтобы это оказалось доста­точным для активирования установки и направления субъекта в соответствующую сторону.

Таким образом, мы видим, что бывают случаи, в которых, вследствие частых по­вторений установочных опытов или высо­кого личностного их веса, установка ста­новится до такой степени легко возбудимой, что она актуализируется и в условиях воздействия неадекватных раздражителей, закрывая этим возможность проявления адекватной установки.

Конечно, нет никакой необходимости, чтобы в условиях действия фиксированной установки адекватная данной ситуации форма установки всегда стушевывалась и заменялась другой, близкой к ней, но все же отличной от нее фиксированной установ­кой. Дело в том, что ничто не мешает нам допустить, что могут иметь место и такие случаи, когда субъекту приходится иметь дело с ситуацией, вполне тождественной с той, в которой выработалась данная форма фиксированной установки. В таких случа­ях, конечно, актуализированная фиксиро­ванная установка будет вполне совпадать с той, которую для данного случая мы долж­ны считать адекватной.

Таким образом, в обычных, не экспери­ментальных условиях жизни мы встреча­емся не только с случаями замены адек­ватной для данной ситуации установки близкой к ней фиксированной, но и с та­кими, в которых фиксированная установ­ка оказывается вполне тождественной адекватной.

С другой стороны, могут иметь место и случаи, в которых к активности пробуж­даются не те установки, которые фиксиро­вались когда-нибудь в течение жизни дан­ного индивидуума, а те, которые сделались фиксированными в истории его вида. Мне не раз приходилось в другой связи указы­вать на факты проявления такого рода ак­тивности, например, в жизни ребенка — на факты, относительно которых нельзя ска­зать, что они обусловлены потребностью получить именно средства, реализуемые

этой активностью. В жизни ребенка час­ты случаи, когда он обращается к деятель­ности исключительно потому, что в нем проявляется сильное стремление к ней: в нем пробуждается потребность функцио­нировать, быть активным. Эта потребность, которую я называю функциональной тен­денцией, нужно полагать, является наслед­ственно приобретенной формой фиксиро­ванной установки1.

2. Диффузная установка.Но устано­вочные опыты не являются обязательно и во всех случаях фиксированными. В неко­торых случаях они играют совершенно дру­гую роль. Дело в тем, что бывает редко, чтобы для возникновения какой-нибудь ин­дивидуально определенной установки было бы достаточно одного-единственного слу­чая воздействия ситуации на субъекта. Нужно полагать, что на начальных стади­ях зарождения какой-нибудь новой уста­новки она определяется как индивидуаль­но очерченный факт, не сразу. Становится необходимым более или менее длительный процесс для того, чтобы установка опреде­лилась как таковая, чтобы она дифферен­цировалась, вычленилась как состояние, специфически адекватное для наличных условий поведения.

Мы полагаем, следовательно, что при первом своем зарождении установка яв-

ляется сравнительно еще не дифференци­рованным, не индивидуализированным со­стоянием. И вот для того, чтобы она диф­ференцировалась как определенная, адекватная для данных условий, становит­ся необходимым повторное предложение соответствующих раздражений. В таких случаях повторение установочных опытов имеет совершенно определенную, отличную от фиксационных, цель — она направлена на дифференциацию установки.

Это бывает особенно необходимо для зарождения новых, еще не знакомых субъекту установок. Когда в таких случа­ях начинает действовать на субъекта ка­кой-нибудь новый, впервые ему встречаю­щийся объект, то вызываемая им установка должна носить диффузный, мало опреде­ленный характер. Мы можем сказать, что она недостаточно еще дифференцировалась и в результате этого субъект не может точно идентифицировать этот объект. Толь­ко с течением времени, по мере увеличе­ния числа повторных воздействий того же объекта, вызываемая им установка посте­пенно дифференцируется и определяется как установка, специфичная именно для данного случая.

Следовательно, установочные опыты бывают не только фиксирующими, но и дифференцирующими.

1 Ср.: Узнадзе Д.Н. Психология ребенка, 1946. 180

А. Г. Ас мол о в

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ ПУТЕЙ

К ИЗУЧЕНИЮ ПСИХИКИ

ЧЕЛОВЕКА:

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ,

УСТАНОВКА,

ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ1

Может ли анализ сферы бессознатель­ного на основе такой категории советской психологии, как категория деятельности, углубить представления о природе неосоз­наваемых явлений? И есть ли вообще необ­ходимость в привлечении к анализу сфе­ры бессознательного этой категории?

Чтобы ответить на этот вопрос, попро­буем провести мысленный эксперимент и взглянем глазами участников первого сим­позиума по проблеме бессознательного (1910) на прошедший по этой же проблеме симпозиум в Тбилиси (1979). По-видимо­му, Г. Мюнстерберг, Т. Рибо, П.Жане, Б. Харт не почувствовали бы себя на этом симпо­зиуме чужими. Г. Мюнстерберг, как и в Бостоне (1910), разделил бы всех участни­ков на три группы: широкую публику, врачей и психофизиологов. Представители первой группы говорят о космическом бес­сознательном и о сверхчувственных спосо­бах общения сознаний. Врачи обсуждают проблему роли бессознательного в патоло­гии личности, прибегая к различным ва­риантам представлений о раздвоении со­знания, расщепления "я". Физиологи же утверждают, что бессознательное есть не что иное как продукт деятельности мозга. Лишь положения двух теорий оказались бы

совершенно неожиданными для Г. Мюнстер-берга. Это — теория установки Д.Н. Узнадзе и теория деятельности Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева и А.Р. Лурия. Принципи­альная новизна состоит прежде всего в исходном положении этих концепций: для того, чтобы изучить мир психических яв­лений, нужно выйти за их пределы и най­ти такую единицу анализа психического, которая сама бы к сфере психического не принадлежала.

Если это требование не соблюдается, то мы возвращаемся к ситуации бостонско­го симпозиума. Дело в том, что пытаться понять природу неосознаваемых явлений либо только из них самих, либо исходя из анализа физиологических механизмов или субъективных явлений сознания — это все равно, что пытаться понять природу сто­имости из анализа самих денежных знаков <...>. В натуре индивида можно, ра­зумеется, обнаружить те или иные дина­мические силы, импульсы, побуждающие к поведению. Однако, как показывает весь опыт развития общепсихологической тео­рии деятельности (см. А.Н. Леонтьев, 1983; С.Л. Рубинштейн, 1973), лишь анализ сис­темы деятельности индивида, реализующей его жизнь в обществе, может привести к раскрытию содержательной характеристи­ки многоуровневых психических явлений. С предельной четкостью эта мысль выра­жена А.Н. Леонтьевым. Он пишет: "Вклю­ченность живых организмов, системы про­цессов их органов, их мозга в предметный, предметно-дискретный мир приводит к тому, что система этих процессов наде­ляется содержанием, отличным от их собственного содержания, содержанием, принадлежащим самому предметному миру.

Проблема такого "наделения" порож­дает предмет психологической науки!".

Любые попытки понять содержание и функции сознания, бессознательного, уста­новки вне контекста реального процесса жизни, взаимоотношений субъекта в мире с самого начала обессмысливают анализ этих уровней отражения действительнос­ти. Рассматривать сознание, бессозна­тельное и установку вне анализа деятель­ности — это значит сбрасывать со счетов

1 Асжолов А.Г. Культурно-историческая психология и конструирование миров. М.;Воронеж, 1996. С. 373—395.

ключевой для понимания механизмов уп­равления любой саморазвивающейся сис­темы вопрос, поставленный Н.А. Бернш-тейном: "...для чего существует то или иное приспособление в организме..."? <...>. Психика в целом, сознание и бессознатель­ное в частности представляют собой воз­никшие в ходе приспособления к миру фун­кциональные органы деятельности субъек­та. Эволюция деятельности живых существ привела к появлению сознания и бессоз­нательного, как качественно отличаю­щихся уровней ориентировки в дейст­вительности. Для обслуживания деятель­ности они с необходимостью появились; вне деятельности их просто не существует. Поэтому-то логическая операция их изъя­тия из процесса взаимоотношений субъек­та с действительностью перекрывает доро­гу к изучению закономерностей осознава­емых и неосознаваемых психических явлений. Одним из следствий подобной операции является то, что исследователи бессознательного до сих пор ограничива­ются чисто отрицательной характеристи­кой этой сферы психических явлений. "Что такое бессознательное?" — спраши­ваете вы и получаете из всех психологи­ческих словарей ответ, который, если от­бросить многочисленные вариации, сводит­ся к следующему: "Бессознательное — характеристика любой активности или психической структуры, которую индивид не осознает" (Инглиш, 1958, с. 569).

Подобный ответ — это не только безо­бидная тавтология, подчиненная формуле "бессознательное — это то, что не осозна­ется". В этом определении полностью от­сутствует указание на то, что детермини­рует неосознаваемые явления. За данной дефиницией бессознательного проступает хорошо известный образ обитающего в со­знании гомункулюса, который присталь­но разглядывает одни развертывающиеся в психической жизни события, а на другие закрывает глаза. Приблизиться же к по­ниманию природы бессознательного мож­но лишь при том условии, что будут выде­лены детерминирующие бессознательное различные обстоятельства жизнедеятель­ности человека — побуждающие субъекта предметы потребностей (мотивы), пресле­дуемые субъектом цели, имеющиеся в си­туации средства достижения этих целей, многочисленные, не связанные прямо с ре-

шаемой человеком задачей, изменения сти­муляции и т.п. О необходимости выделе­ния детерминирующих неосознаваемые процессы явлений действительности про­зорливо писал С.Л. Рубинштейн: "...Бес­сознательное влечение — это влечение, предмет которого не осознан. Осознать свое чувство — значит не просто испытать свя­занное с ним волнение, а именно соотнести его с причиной и объектом, его вызвав­шим". (Рубинштейн, 1956, с. 160). Тем са­мым, как минимум, в определение бессоз­нательного должны быть включены те детерминанты, принадлежащие предметно­му миру, которые определяют содержание этой формы отражения действительности. Тогда первоначальная дефиниция бессоз­нательного примет следующий вид: "Бес­сознательное представляет собой со­вокупность психических процессов, детерминируемых такими явлениями дей­ствительности, о влиянии которых на его поведение субъект не отдает себе отче­та". Подчеркнем, что в эту первоначаль­ную характеристику бессознательного ука­зание на то, что субъект не отдает себе отчета о детерминантах поведения, вводит­ся лишь как указание на тот рабочий при­ем, через который психолог узнает о бес­сознательном, а не раскрывающая природу этой формы отражения особенность. Для выявления сущностной позитивной характеристики бессознательного необхо­димо обратиться прежде всего к двум спе­цифическим чертам бессознательного. Первая из этих черт — нечувствитель­ность к противоречиям: в бессознатель­ном действительность переживается субъектом через такие формы уподобле­ния, отождествления себя с другими людь­ми и явлениями, как непосредственное эмо­циональное вчувствование, идентификация, эмоциональное заражение, объединение в одну группу порой совершенно различных явлений через "сопричастие" (классичес­кий пример Л. Леви-Брюля о том, что ин­дейцы бразильского племени бероро отож­дествляют себя с попугаями арара), а не познается им через выявления логических противоречий и различий между объек­тами по тем или иным существенным признакам. И вторая черта — вневремен­ной характер бессознательного: в бессоз­нательном прошлое, настоящее и будущее сосуществуют, объединяются друг с другом

в одном психическом акте, а не находятся в отношении линейной необратимой пос­ледовательности. Причудливые сцепления событий в сновидениях и фантазмах; спрес-сованность прошлого, настоящего и буду­щего в некоторых клинических симпто­мах и проявлениях повседневной жизни в одно, не знающее причинных связей виде­ние мира — все это отнюдь не мистичес­кие, а реальные факты. И весь вопрос зак­лючается в том, как подойти к этим фактам.

Если исходно взять за образец законо­мерности сознания, в частности, подчинен­ность некоторых видов понятийного раци­онального мышления формальной логике, то указанные факты будут восприняты как еще один аргумент в пользу чисто нега­тивной дефиниции бессознательного по отношению к сознанию: в сфере сознания господствует логика; бессознательное — царство алогичного, иррационального и т.п. Подобное восприятие указанных выше феноменов исходит из такой типичной установки позитивистского мышления, как эгоцентризм в познании сложных соци­ально-культурных и психических явле­ний. Ведь именно эгоцентризм, и в первую очередь, такая его форма как "европоцент­ризм", заставляет принимать логику евро­пейского мышления за образец и превра­щать ее в натуральную, естественную характеристику сознания, при этом бла­гополучно забывая, что сама эта формаль­ная логика есть культурное приобретение. А если логика не дана сознанию от приро­ды, а задана культурой, то правомерно и применительно к сознанию допустить на­личие нескольких сосуществующих логик. Несмотря на фундаментальные исследова­ния Л.С. Выготского, А.Р. Лурия (1930) и Леви-Брюля (1930), посвященные анализу мышления в разных культурах, шоры ев­ропоцентризма вынуждают одномерно плоско трактовать не только закономер­ности бессознательного, но и сознания. Однако на этом приключения позитивис­тской мысли, попавшей в рабство эгоцент­ризма, не заканчиваются. Изучению каче­ственного своеобразия бессознательного препятствует еще одна форма научного эгоцентризма, названная нами "эволюци­онный снобизм". Исходя из "эволюцион­ного снобизма", исследователи нередко рас­ценивают формы психического отражения,

предшествующие сознанию, как более при­митивные, архаичные и т.п. Так, даже если на словах признается, что функциониро­вание бессознательного не просто алогич­но, а подчинено иной логике, то эта логика интерпретируется как архаичная. Таким образом, вновь осуществляется возврат к чисто негативному пониманию бессозна­тельного по отношению к сознанию. Из-за "эволюционного снобизма" такие проявле­ния бессознательного в детском мышле­нии, как его аутистический характер, сла­бость интроспекции, нечувствительность к противоречиям, воспринимаются как ало­гичность инфантильных форм мышления, их примитивность, в отличие от форм по­нятийного мышления и т.п. А эти инфан­тильные формы — не примитивнее и не грубее. Они — другие, иные, чем те, кото­рые присущи сознанию.

Если мы с самого начала нацелим свои поиски на выявление качественного свое­образия неосознаваемых форм психичес­кого отражения и сумеем преодолеть кос­ность научного эгоцентризма, то увидим, что указанные выше феномены и такие характеристики бессознательного, как от­сутствие противоречий и вневременной характер, свидетельствуют не об ущербно­сти, алогичности бессознательного, а об иной его логике, или, точнее, об иных логи­ках, стоящих за всеми этими проявления­ми. Причем, иных логиках не в смысле их архаичности и таинственности в стиле С. Лек л ера, а иных логиках функциониро­вания бессознательного в деятельности субъекта, обеспечивающих полновесный адаптивный эффект.

Существует ли такой критерий, ко­торый бы позволил отнести самые раз­личные проявления бессознательного к од­ному общему классу явлений, выявить их функциональное значение в процессе ре­гуляции деятельности субъекта и дать их позитивную характеристику по отноше­нию к сознанию? Давайте повнимательнее вглядимся в такие, казалось бы, не связан­ные друг с другом феномены, как аутизм детского мышления, слабость интроспек­ции, нечувствительность к противоречиям. Давайте прибавим к этому пестрому ряду такие факты, как особая продуктивность неоречевленной (неосознаваемой, предрече-вой) мысли, проявляющаяся во "внезап­ных" решениях..; неоднократно подвергав-

шаяся изучению в клинике шизофрении (Б.В. Зейгарник и др.) причудливость, мно­жественность, разнообразие,"странность" смысловых связей (легкое увязывание всего со всем, феномен "смысловой опухоли" и т.п.) как бы высвобождаемых в условиях распада нормально вербализуемой мысли­тельной деятельности; оправданность при­меняемой иногда очень оригинальной ме­тодики и т.н. "мозгового штурма", при которых нахождение оригинальных реше­ний обсуждаемой проблемы достигается пу­тем стимуляции генеза множества "недо­думанных до конца", не оречевленных полностью проектов решения и т.п. За все­ми этими феноменами просматривается один, позволяющий отнести их к общему классу, критерий. И слабость интроспек­ции, и нечувствительность к противоречи­ям, и запрет на рефлексию в методике "моз­гового штурма", и аутизм... — звенья одной цепи, главным стержнем которой являет­ся отсутствие противопоставленности в неосознаваемых формах психического отражения субъекта и окружающей его действительности. В неосознаваемом пси­хическом отражении мир и субъект обра­зуют одно неделимое целое. На наш взгляд, слитность субъекта и мира в неосознавае­мом психическом отражении представляет собой сущностную характеристику всей сферы бессознательного, конкретными вы­ражениями, проявлениями которой служат перечисленные выше факты. Так, например, причина слабости интроспекции ребенка лежит в невыделенности его Я из окру­жающей действительности. Нечувст­вительность к противоречиям как в ин­фантильных формах мышления, так и в сновидениях имеет в своей основе ту же самую причину — отсутствие противопос­тавления в этих формах психической ре­альности субъекта и окружающего его мира. Ведь действительность сама по себе не знает логических противоречий. Причи­на эффективности методики "мозгового, штурма" — своеобразное уравнивание в неосознаваемых формах психического от­ражения самых невероятных, "безумных" вариантов и привычных вариантов реше­ния задачи вследствие установки на полное снятие любого контроля по отношению к своим высказываниям и таким образом слияния своего Я с процессом решения за­дачи. Перечень феноменов, глубинная при-

чина которых лежит в нерасчлененности субъекта и действительности, можно было бы продолжить. Но уже из сказанного сле­дует, что выделенная нами характеристика бессознательного позволяет объяснить сходство внешне не связанных между собою явлений и дать общую позитивную харак­теристику неосознаваемой формы психи­ческого отражения. Качественное отличие этой формы психического отражения от сознания проявится еще более явно, если мы напомним, что сознание представляет собой "...отражение предметной действи­тельности в ее отделенности от наличных отношений к ней субъекта... В сознании об­раз действительности не сливается с пере­живанием субъекта: в сознании отражае­мое выступает как "предстоящее субъекту" [А.Н.Леонтьев]. Та же характеристика со­знания красочно описывается Д.Н. Узнад­зе при анализе специфики механизма объективации. Функция присущего толь­ко человеку механизма объективации, по выражению Д.Н. Узнадзе, проявляется в том, что человек видит, что существует мир и он в этом мире. Итак, отраженные в со­знании предметы и явления мира отделе­ны от наличных отношений субъекта к действительности; отраженные в бессозна­тельном события окружающего мира сли­ты в одном узле с наличными отношения­ми субъекта в действительности, образуют одно нераздельное целое с этими отношени­ями. Каждый из этих уровней психическо­го отражения вносит свой вклад в регуля­цию деятельности субъекта; каждый из этих уровней приспособлен для решения своего специфического класса жизненных задач. Так, благодаря слитости субъекта с миром в бессознательном, субъект непроиз­вольно воспринимает мир и запоминает его, не отдавая себе отчета об этом. Однако ре­гуляцией непроизвольных непреднамерен­ных актов, а также автоматизированных видов поведения тип жизненных задач, для которых необходимо бессознательное, фун­кция бессознательного не исчерпывается. Упоминаемые выше проявления продук­тивности доречевого мышления недвусмыс­ленно говорят о том, что бессознательное, не зная "логики" сознания, именно в силу это­го незнания открыто бесконечному коли­честву "иных логик" действительности, ко­торые еще пока не стали достоянием цивилизации.

При анализе сферы бессознательного в контексте общепсихологической теории деятельности открывается возможность ввести содержательную характеристику этих качественно отличных классов нео­сознаваемых явлений, раскрыть функцию этих явлений в регуляции деятельности и проследить их генезис. Если, опираясь на положения школы Л.С. Выготского, А.Н. Леонтьева и А.Р. Лурия, бросить взгляд на историю становления взглядов о бессознательном, то мы увидим, что раз­ные аспекты проявлений бессознательно­го разрабатывались при анализе четырех следующих проблем: проблемы передачи опыта из поколения в поколение и функ­ции этого опыта в социально-типическом поведении личности как члена той или иной общности; проблемы мотивационной детерминации поведения личности; про­блемы непроизвольной регуляции высших форм поведения и автоматизации различ­ных видов деятельности субъекта; пробле­мы поиска диапазона чувствительности ор­ганов чувств. На основании анализа этих проблем представляется, на наш взгляд, возможным выделить четыре особых класса проявлений бессознательного: на­дындивидуальные надсознательные явле­ния; неосознаваемые побудители поведе­ния личности (неосознаваемые мотивы и смысловые установки); неосознаваемые ре­гуляторы способов выполнения деятель­ности (операциональные установки и сте­реотипы); неосознаваемые резервы органов чувств (подпороговые субсенсорные раз­дражители).

Далее мы попытаемся выделить те на­правления, в которых шло исследование этих классов неосознаваемых явлений, дать краткое описание основных особенностей каждого класса и показать, что в каждом из этих классов проявляется основная черта бессознательного — слитость субъекта и мира в неосознаваемом психическом от­ражении.

1. Надындивидуальные надсознательные явления

Начнем с описания надындивидуаль­ных надсознательных явлений, поскольку, во-первых, эти явления всегда были покры­ты туманом таинственности и служили почвой для самых причудливых мифоло-

гических построении; во-вторых, именно на примере этих явлений наиболее рель­ефно открывается социальный генезис сфе­ры бессознательного в целом.

С нашей точки зрения, реальный факт существования класса надсознательных надындивидуальных явлений предстает в разных ипостасях во всех направлениях, затрагивающих проблему передачи опыта человечества из поколения в поколение или пересекающуюся с ней проблему дискрет­ности — непрерывности сознания.

Для решения этой фундаментальной проблемы привлекались такие понятия, как "врожденные идеи" (Р.Декарт), "архетипы коллективного бессознатель­ного" (К.Юнг), "космическое бессозна­тельное" (Судзуки), "космическое созна­ние" (Э.Фромм), "бессознательное как речь Другого" (Ж.Лакан), "коллективные пред­ставления" (Э.Дюркгейм, Л.Леви-Брюль) и "бессознательные структуры" (К.Леви-Стросс, М.Фуко).

Принципиально иной ход для решения этой проблемы предлагается в исследова­ниях выдающегося мыслителя В.И. Вер­надского. Если все указанные авторы, будь то Р. Декарт, Э. Фромм или К. Юнг, в ка­честве точки отсчета для понимания на­дындивидуальных надсознательных яв­лений избирают отдельного индивида, то В.И. Вернадский видит источник появле­ния нового пласта реальности в коллек­тивной бессознательной работе человече­ства. Он называет этот пласт реальности — ноосферой. Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние — в ноосферу, отмечает В.И. Вернадский. Однако и идеи В.И. Вернадского о ноосфере, несмотря на подчеркивание им социального, матери­ального характера возникновения ноосфе­ры, до сих пор с большим трудом пробива­ют себе дорогу в мышлении современных ученых и порой воспринимаются как изящная фантазия.

А вопросы о природе надындивидуаль­ных надсознательных явлений так и оста­ются только вопросами. Как проникнуть во все эти надындивидуальные бессозна­тельные структуры? Каково их происхож­дение? В большинстве случаев ответ на эти вопросы очень близок к их сказочному решению в "Синей птице" Мориса Метер-линка. В этой волшебной сказке добрая

фея дарит детям чудодейственный алмаз. Стоит лишь повернуть этот алмаз, и люди начинают видеть скрытые души вещей. Как и в любой настоящей сказке, в этой сказке есть большая правда. Окружающие людей предметы человеческой культуры действительно имеют "душу". И "душа" эта — не что иное, как поле значений, су­ществующих в форме опредмеченных в процессе деятельности в орудиях труда схем действия, в форме ролей, понятий, ритуалов, церемоний, различных соци­альных символов, норм, социальных образ­цов поведения.

Надсознательные явления, действитель­но, имеют социальное происхождение. В их основе лежит объективно существую­щая и являющаяся продуктом совместной деятельности человечества система значе­ний (А.Н. Леонтьев), опредмеченных в той или иной культуре в виде различных схем поведения, социальных норм и т.п. Над-сознательные явления представляют со­бой усвоенные субъектом как членом той или иной группы, образцы типичного для данной общности поведения и познания, влияние которых на его деятельность актуально не осознается субъектом и не контролируется им. Эти образцы (напри­мер, этнические стереотипы), усваиваясь через такие механизмы социализации, как подражание и идентификация, определя­ют особенности поведения субъекта имен­но как представителя данной социальной общности, то есть социально-типические особенности поведения, в проявлении ко­торых субъект и группа выступают как одно неразрывное целое. В советской психологии представления о "надсознатель-ном" и его роли в творческой деятельнос­ти развиваются М.Г. Ярошевским (1978), который показывает, что творческая ак­тивность ученого детерминируется прису­щими его научной группе или науке его времени в целом надсознательными кате­гориальными установками аппарата позна­ния, воплощающимися в выдвигаемых уче­ным гипотезах и проектах их решения.

Таким образом, идеи о потоке созна­ния, об архетипах коллективного бессоз­нательного и т.п. имеют вполне земную основу. За всеми этими представлениями стоит реальный факт существования на­дындивидуального надсознательного, име­ющего четко прослеживаемый социальный

генезис и представляющего собой усваива­емые субъектом образцы поведения и по­знания, порожденные всей совокупной дея­тельностью человечества.

2. Неосознаваемые побудители деятельности (неосознаваемые мотивы и смысловые установки личности)

Неосознаваемые побудители деятельно­сти личности всегда были центральным предметом исследования в традиционном психоанализе. Они принимают участие в регуляции деятельности, выступая в виде смысловых установок. Не пересказывая здесь развиваемых нами представлений об иерархической уровневой природе устано­вок как механизмов стабилизации, "цемен­тирования" деятельности личности, напом­ним лишь, что в соответствии с основными структурными единицами деятельности (деятельность, действие, операция) выделя­ются уровни смысловых, целевых и опера­циональных установок, а также уровень психофизиологических механизмов уста­новки (Асмолов, 1979). Общая функция установок любого уровня в регуляции де­ятельности характеризуется тремя следу­ющими моментами: а) установка определя­ет устойчивый целенаправленный характер протекания деятельности и выступает как механизм стабилизации деятельности личности, позволяющий сохранить ее на­правленность в непрерывно изменяющих­ся ситуациях; б) установка освобождает субъекта от необходимости принимать ре­шения и произвольно контролировать про­текание деятельности в стандартных, ранее встречавшихся ситуациях; в) (фиксиро­ванная) установка может выступать в ка­честве фактора, обусловливающего инерци­онность, косность динамики деятельности и затрудняющего приспособление к новым ситуациям.

Таковы основные особенности функции установок любого уровня в регуляции де­ятельности. И об этих особенностях мы мо­жем сегодня говорить как о научно обосно­ванном факте, благодаря фундаменталь­ным исследованиям Д.Н. Узнадзе и его школы. Что же касается специфических проявлений смысловых, целевых и опера-

циональных установок в деятельности, то они определяются прежде всего тем, какое содержание — личностный смысл или зна­чение (А.Н. Леонтьев) — выражает уста­новка в деятельности субъекта. И здесь еще раз хочется выделить одно положение, без которого мы будем постоянно путаться при рассмотрении в одной связке катего­рий "установка" и "бессознательное", "уста­новка" и "сознание", "установка" и "дея­тельность". Для более явного выявления связи между всеми этими категориями необходимо всегда помнить весьма полезное, введенное в лингвистике, различение: план содержания и план выражения. Установка как готовность к реагированию есть свое­го рода носитель, форма выражения того или иного содержания в деятельности субъекта. Если фактор, приводящий к ак­туализации установки, осознается субъек­том, то установка, соответственно, выража­ет в деятельности это осознаваемое содер­жание. В тех же случаях, когда какой-либо объективный фактор деятельности, напри­мер, мотив деятельности, не осознается, то актуализируемая им смысловая установка выражает в деятельности неосознаваемое содержание, в случае смысловой установки — вытесняемый субъектом личностный смысл происходящих событий.

Итак, ко второму классу проявлений бессознательного относятся неосознава­емые мотивы и смысловые установки побуждения и нереализованные предраспо­ложенности к действиям, детерминируе­мые тем желаемым будущим, ради кото­рого осуществляется деятельность и в свете которого различные поступки и со­бытия приобретают личностный смысл. О существовании этого класса явлений ста­ло известно благодаря исследованиям от­сроченного постгипнотического внушения, приводящего к выполнению действия, им­пульс которого не известен самому совер­шившему это действие после выхода из гипнотического состояния человеку. По­добные явления в психопатологии описы­вались как раздвоение сознания, симптомы отчуждения частей собственного тела, вы­полняемых в сомнамбулическом состоянии действий при истерии, определяемые "от­щепленными" от сознания личности побуж­дениями. Эти явления были обозначены термином "подсознательное" (П. Жане). Впоследствии для объяснения природы

этих явлении, а затем и для понимания раз­ноуровневых мотивационных структур личности в целом основателем психоана­лиза 3. Фрейдом было введено понятие бессознательное в узком смысле слова — "динамическое вытесненное бессознатель­ное". Под бессознательным понимались не­реализованные влечения, которые из-за их конфликта с социальными запросами обще­ства не допускались в сознание или изго­нялись, отчуждались из него с помощью такого защитного механизма психики как вытеснение. Будучи вытеснены из созна­ния личности, эти влечения образуют сфе­ру бессознательного — скрытые аффектив­ные комплексы, предрасположенности к действиям, активно воздействующие на жизнь личности и проявляющиеся порой в непрямых символических формах (юмо­ре, сновидениях, забывании имен и намере­ний, обмолвках и т.п.). Существенная и часто выпускаемая из виду черта динами­ческих проявлений бессознательного состо­ит в том, что осознание личностью причин­ной связи нереализованных влечений с приведшими к их возникновению в про­шлом травматическими событиями не приводит к исчезновению переживаний, обусловленных этими влечениями (напри­мер, страхов), так как узнанное субъектом воспринимается им как нечто безличное, чуждое, происходящее не с ним. Эффекты бессознательного в поведении устраняются только в том случае, если вызвавшие их события переживаются личностью совме­стно с другим человеком (например, в пси­хоаналитическом сеансе) или с другими людьми (групповая психиатрия), а не толь­ко узнаются ею. Особо важное значение для понимания этого класса проявлений бессознательного и приемов его перестрой­ки имеют феномены и механизмы бессоз­нательного в межличностных отношениях, связанных с установлением эмоциональной интеграции, психологического слияния взаимодействующих людей в одно нераз­дельное целое. К этим феноменам относят­ся эмпатия, первичная идентификация (неосознанное эмоциональное отождествле­ние с притягательным объектом, например, младенца с матерью), трансфер (возникаю­щий в психоаналитическом сеансе перенос нереализованных стремлений пациента на психоаналика), <...> проекция (неосознан­ное наделение другого человека присущи-

ми данной личности желаемыми или неже­лаемыми свойствами). Во всех этих прояв­лениях бессознательного побуждающий субъекта мир и сам субъект представляют одно неразрывное целое.

Личностные смыслы, "значения-для-меня" тех или иных событий мира состав­ляют как бы сердцевину описываемого класса неосознаваемых явлений — класса неосознаваемых мотивов и смысловых ус­тановок. Явления этого класса не могут быть преобразованы под влиянием тех или иных односторонних вербальных воздей­ствий. Это положение, основанное на це­лом ряде фактов, полученных в экспери­ментальных исследованиях А.Н. Леонтьева и А.В. Запорожца (1945), Е.В. Субботско-го (1977) и других, в свою очередь, вплот­ную подводит нас к особенности смысловых образований, определяющей методические пути их исследования. Эта особенность со­стоит в том, что изменение смысловых об­разований всегда опосредствовано изме­нением самой деятельности субъекта. Именно учет этой важнейшей особенности смысловых образований (системы личнос­тных смыслов и выражающих их в дея­тельности смысловых установок) позволя­ет пролить свет на некоторые метаморфозы в развитии психоанализа, объяснение ко­торых выступает как своего рода провер­ка предлагаемой нами классификации.

Во-первых, неэффективность психотера­пии, ограничивающейся чисто вербальны­ми односторонними воздействиями, то есть той терапии, которую столь ядовито высме­ял еще 3. Фрейд в своей работе "О "диком" психоанализе" (1923), как раз и объясняет­ся тем, что по самой своей природе смысло­вые образования нечувствительны к вер­бальным воздействиям, несущим чисто информативную нагрузку. Повторяем, что смыслы изменяются только в ходе реорга­низации деятельности, в том числе и дея­тельности общения, в которой происходит "речевая работа" (Ж. Лакан). Не случайно поэтому Жак Лакан, выдвинувший лозунг "Назад к Фрейду", перекликается в этом пункте с основоположником психоанали­за, замечая: "Функция языка заключается не в информации, а в побуждении. Именно ответа другого я ищу в речи. Именно мой вопрос констатирует меня как субъекта". Иными словами, только деятельность, в том числе и деятельность общения, выражаю-

щая те или иные смыслообразующие моти­вы и служащая основой для эмоциональной идентификации с Другим, может изменить личностные смыслы пациента. Во-вторых, в неэффективности влияния указанного типа вербальных воздействий на сферу смыслов — воздействий, которыми часто подменяется диалог между психоаналити­ком и пациентом,— следует искать, на наш взгляд, одну из причин явно наметившего­ся сдвига от индивидуальных методов к групповым методам психотерапии, напри­мер, к таким методам, как психодрама, Т-группы и т.п., в которых так или иначе ре­конструируется деятельность, приводящая в конечном итоге к изменению личност­ных смыслов и выражающих их в деятель­ности смысловых установок.

Подытоживая представления о приро­де неосознаваемых побудителей деятель­ности, об их сущности, перечислим основ­ные особенности динамических смысловых систем личности:

1) производность от деятельности субъекта и его социальной позиции в сис­теме общественных отношений;

2) интенциональность (ориентирован­ность на предмет деятельности: смысл все­гда кому-то или чему-то адресован, смысл всегда есть смысл чего-то);

3) независимость от осознания (лич­ностный смысл может быть осознан субъек­том, но самого по себе осознания недоста­точно для изменения личностного смысла);

4) невозможность воплощения в значе­ниях (Л.С. Выготский, М.М. Бахтин) и неформализуемость (Ф.В. Бассин).

5) феноменально смысловые образова­ния проявляются в виде кажущихся слу­чайными, немотивированными "отклоне­ний" поведения от нормативного для данной ситуации (например, обмолвки, лишние движения и т.п.).

3. Неосознаваемые регуляторы способов выполнения деятельности (операциональные установки и стереотипы)

В основе регуляции непроизвольных и автоматизированных актуально некон­тролируемых способов выполнения дея­тельности субъекта (операций) лежат

такие проявления бессознательного, как неосознаваемые операциональные уста­новки и стереотипы. Они возникают в процессе решения различных задач (пер­цептивных, мнемических, моторных, мыс­лительных) и детерминируются неосоз­нанно предвосхищаемым образом событий и способов действия, опирающимся на про­шлый опыт поведения в подобных си­туациях. Динамика возникновения этих актуально-неосознаваемых форм психи­ческого отражения красочно описывалась в психологии сознания как переход содер­жаний сознания из фокуса сознания на его периферию (В. Вундт). Для обозначения разных стадий этих проявлений бессозна­тельного в регуляции деятельности при­влекались два круга терминов, фиксирую­щих либо неосознаваемую подготовку субъекта к действию с опорой на прошлый опыт — "бессознательные умозаключения" (Г. Гельмгольц), "преперцепция" (В. Джемс), "предсознательное" (3. Фрейд), "гипотеза" (Дж. Брунер), "вероятностное прогнозиро­вание" (И.М. Фейгенберг) и т.п.; либо не­произвольный контроль уже развер­тывающейся активности субъекта — "динамический стереотип" (И.П. Павлов), "схема" (Ф. Бартлетт), "акцептор действия" (П.К. Анохин), и т.п. Функция этих прояв­лений бессознательного состоит в том, что субъект может одновременно пере­рабатывать информацию о действитель­ности на нескольких различных уровнях и сразу совершать целый ряд актов пове­дения (запоминать и отыскивать решения задач, не ставя осознанных целей решать и запоминать; обходить препятствия, не ут­руждая себя отчетом об их существова­нии; "делать семь дел сразу" и т.п.).

Пожалуй, одна из первых попыток вы­вести общий закон, которому подчиняют­ся неосознаваемые явления этого класса, принадлежит Клапареду. Он сформулиро­вал закон осознания, суть которого заклю­чается в следующем: чем больше мы пользуемся тем или иным действием, тем меньше мы его осознаем. Но стоит на пути привычного действия появиться препят­ствию, как возникает потребность в осоз­нании, которая и является причиной того, что действие вновь попадает под контроль со стороны сознания. Однако закон Кла-пареда описывает лишь феноменальную ди­намику этого класса явлений. Объяснить

же возникновение осознания появлением потребности в осознании — это то же са­мое, что объяснить происхождение крыль­ев у птиц появлением потребности летать (Выготский, 1956).

Кардинальный шаг в развитии пред­ставлений о сущности неосознаваемых ре­гуляторов деятельности был сделан в со­ветской психологии. Не излагая здесь всего массива экспериментальных и теоретичес­ких исследований этого пласта бессозна­тельного, укажем только на те два направ­ления, в которых велись эти исследования.

В генетическом аспекте изучение "предсознательного" было неразрывно свя­зано с анализом проблемы развития про­извольной регуляции высших форм пове­дения человека. "Произвольность в деятельности какой-либо функции явля­ется всегда оборотной стороной ее осозна­ния", — писал один из идейных вдох­новителей и родоначальников этого направления Л.С. Выготский. В свете из­ложенного выше понимания бессознатель­ного как формы психического отражения, в которой субъект и мир представляют одно нераздельное целое, особенно очевид­ной становится необходимость столь жес­ткого увязывания Л.С. Выготским между собой произвольности и осознанности дея­тельности человека. Ведь произвольность всегда предполагает контроль со стороны субъекта за своим поведением при нали­чии намерения осуществить желаемый им акт поведения, подчинить то или иное по­ведение, например, запоминание своей вла­сти. Но для такого контроля, как мини­мум, необходимо как бы бросить взгляд на свое собственное поведение со стороны, про­тивопоставить себя окружающей действи­тельности. Там, где нет произвольного кон­троля, там нет противопоставления себя миру, а тем самым нет осознания. Про­блема произвольности — осознанности поведения была подвергнута глубокому анализу в известных работах по произволь­ной и непроизвольной регуляции деятель­ности (А.В.Запорожец, П.И.Зинченко).

В функциональном плане изучение неосознаваемых регуляторов деятельности непосредственно вписывается в проблему автоматизации различных видов внешней и внутренней деятельности. Так, А.Н. Ле­онтьевым проанализирован процесс пре­вращения в ходе обучения действия, на-

правляемого осознаваемой предвидимой целью, в операцию, условия осуществления которой только "презентируются" субъек­ту. В основе осознания, таким образом, ле­жит изменение места предметного со­держания в структуре деятельности, являющееся следствием процесса автома­тизации деавтоматизации деятельно­сти. Это положение радикально отличает­ся от представлений о динамике осознания в интроспективной психологии сознания. Если интроспективный психолог ищет при­чину изменения состояний сознания внут­ри самого сознания, то для представителей деятельного подхода к "физиологии актив­ности" ключ к изменению состояний созна­ния — в самом движении деятельности, ее развитии, ее автоматизации и дезавтомати-зации. В ходе процесса автоматизации про­исходит стирание грани между субъектом и объектом, растворение субъекта в дея­тельности. Н.А. Бернштейн приводит яр­кий пример такого слияния субъекта с миром, происходящего в процессе автома­тизации деятельности, обращаясь к фраг­менту из произведения Л.Н. Толстого "Анна Каренина": "Чем далее Левин косил, тем чаще и чаще чувствовал он минуты забытья, при котором уже не руки махали косой, а сама коса двигала за собой... пол­ное жизни тело, и как бы по волшебству, без мысли о ней, работа, правильная и отчетли­вая, делалась сама собой".

В основе функционирования автомати­зированных форм поведения лежат опера­циональные установки и стереотипы. Про­веденные с позиции представлений об уровневой природе установки как меха­низма стабилизации деятельности иссле­дования позволили экспериментально вы­явить две существенно отличающиеся неосознаваемые формы регуляции автома­тизированного поведения. Было показано, что традиционно изучавшиеся класси­ческим методом фиксации установки Д.Н. Узнадзе относятся к так называемым установкам на целевой признак, то есть признак сравниваемых установочных объектов, который с самого начала осозна­ется субъектом. Установки на целевой при­знак лежат в основе "сознательных опера­ций" (А.Н. Леонтьев), которые возникли вследствие автоматизации действия. Та­кого рода сознательные операции возни­кают в ходе неоднократных повторений

действия, например, при обучении вожде­нию автомобиля, косьбе или письму. Со­держание цели действия, вначале осозна­ваемое субъектом, занимает в строении другого, более сложного действия место условия его выполнения. Вследствие из­менения места цели в структуре деятель­ности, сдвига цели на условие, происшед­шего при автоматизации действия, данное действие превращается в сознательную операцию. По своему происхождению со­знательные операции появляются вслед­ствие автоматизации действий; по спосо­бу регуляции сознательные операции — потенциально произвольно контролируе­мые; по уровню отражения — вторично неосознаваемые (при появлении затрудне­ний в ходе их осуществления могут осоз­наваться); по динамике протекания — гиб­ки, лабильны. Таковы черты сознательных операций. Установки на целевой признак, регулирующие протекания сознательных операций, если говорить в терминологии Д.Н. Узнадзе, исходно принадлежат плану объективации. Иными словами, основной массив экспериментальных исследований школы Д.Н. Узнадзе посвящен изучению особенностей именно этих лишь вторично неосознаваемых установок, установок на целевой признак. От вторично неосозна­ваемых установок на целевой признак принципиально отличаются операциональ­ные установки на неосознаваемый при­знак (иногда говорят "иррелевантный при­знак"). Эти установки регулируют приспособительные операции. Приспосо­бительные операции относятся к реактив­ному иерархически самому низкому уров­ню реагирования в структуре деятельности субъекта. Они возникают в процессе не­произвольного подражания или прилажи­вания, подгонки к предметным условиям ситуации, например, приспособления ребен­ка к языковым условиям, в результате которого усваиваются различные грамма­тические формы, используемые в речевом общении. Приспособительные операции ха­рактеризуются тремя следующими свой­ствами: по способу регуляции приспосо­бительные операции — непроизвольны; по уровню отражения — изначально неосоз­наваемы; по динамике протекания — кос­ны, ригидны. В экспериментальном иссле­довании М.Б. Михалевской было выявлено, что установки, выработанные на побочный

неосознаваемый признак, существенно от­личаются от установок на целевой при­знак по выраженности иллюзии фикси­рованной установки. Оказалось, что установочный эффект, обусловленный ус­тановкой на неосознаваемый признак, го­раздо сильнее и потому дольше сохраняет­ся, чем эффект установки на целевой признак. Полученные данные представля­ют троякий интерес. Во-первых, четко выявлена зависимость основных свойств установки от места установочного призна­ка в структуре деятельности. Во-вторых, показано, что за установками на целевой признак, изучаемыми в школе Д.Н. Узнад­зе, стоит иная психологическая реальность, чем за установками на операциональный иррелевантный признак. Эти факты, тем самым, подтверждают положение о суще­ствовании разных установок по парамет­ру степени осознанности того признака, на который они фиксируются, и, тем самым, переводят в плоскость экспериментальных исследований старую дискуссию о нео­сознаваемых и осознаваемых установках. В-третьих, в будущем выделенные устано­вочные эффекты могут быть использова­ны в качестве лакмусовой бумажки того, с каким уровнем деятельности в экспери­ментах мы имеем дело — с действием, ав­томатизировавшимся в сознательную опе­рацию, то есть с пластом активной регуляции в деятельности, или же с при­способительной операцией, выражающей пласт реактивной адаптации субъекта к действительности.

4. Неосознаваемые резервы органов чувств

При анализе проблемы определения порогов ощущения, диапазона чувстви­тельности человека к разным внешним раздражителям были обнаружены факты воздействия на поведение таких раздра­жителей, о которых он не мог дать отчета (И.М.Сеченов, Г.Т.Фехнер). Для обозначе­ния разных аспектов этих субъективно неосознаваемых подпороговых раздражи­телей предложены понятия "предвнима-ние" (У.Найссер) и "субсенсорная область" (Г.В.Гершуни). Процессы "предвнимания" связаны с переработкой информации за пределами произвольно контролируемой деятельности, которая, непосредственно не

затрагивая цели и задачи субъекта, снаб­жает его полным неизбирательным ото­бражением действительности, обеспечивая приспособительную реакцию на те или иные еще не распознанные изменения си­туации (например, так называемый фено­мен "шестого чувства" — что-то остано­вило, что-то заставило вздрогнуть и т.п.). Психофизиологической основой процессов предвнимания являются субсенсорные раздражители. Субсенсорной областью на­звана зона раздражителей (неслышимых звуков, невидимых световых сигналов и т.п.), вызывающих непроизвольную объек­тивно регистрируемую реакцию и способ­ных осознаваться при придании им сиг­нального значения. Изучение процессов предвнимания и субсенсорных раздражи­телей позволяет выявить резервные воз­можности органов чувств человека, зави­сящие от целей и смысла решаемых им задач. На примере анализа проявлений этого класса неосознаваемых психических процессов явно выступает адаптивная функция бессознательного в целенаправ­ленной деятельности человека.

Развитие представлений о природе бес­сознательного, специфике его проявлений, и функциях в регуляции поведения чело­века является необходимым условием со­здания целостной объективной картины психической жизни личности.

Самое важное и вместе с тем очевид­ное, к чему мы приходим при анализе сфе­ры бессознательного с позиций деятельно-стного подхода, заключается в том, что три пути к изучению психики человека вовсе не представляют собой трех параллельных прямых, которым не суждено пересечься в пространстве научного мышления совре­менной психологической науки. Сегодня совершенно ясно, что благодаря взаимопро­никновению подходов, связанных с иссле­дованием бессознательного, деятельности и установки, каждый из них в букваль­ном смысле слова обретает свое второе дыхание. Деятельностный подход, если он и дальше будет настороженно относиться к богатейшей феноменологии бессознатель­ного, окажется не в состоянии объяснить многие факты, касающиеся закономернос­тей развития и функционирования моти-вационно-смысловой сферы личности, по-

знавательных процессов, различных авто­матизированных видов поведения. Ведь старый образ, олицетворяющий сознание с верхушкой айсберга в процессе психичес­кой регуляции деятельности, — это не толь­ко красивая метафора. Он наглядно отра­жает реальное соотношение осознаваемого и неосознаваемого уровней психики в ре­гуляции деятельности, в жизни человека. Вот поэтому исследования познания, лич­ности, динамики межличностных отноше­ний, оставляющие за бортом неосознавае­мый уровень регуляции деятельности, являются по меньшей мере однобокими. В свою очередь, только выявив функциональ­ное значение бессознательного и установ­ки в процессе регуляции деятельности, мы сможем глубже проникнуть в природу этих проявлений психической реальнос­ти. Именно анализируя бессознательное и его функцию в деятельности человека, мы приходим к позитивной характеристике бессознательного как уровня психическо­го отражения, в котором субъект и мир представлены как одно неразделимое це­лое. Установка же выступает как форма выражения в деятельности человека того или иного содержания — личностного смысла или значения, которое может быть как осознанным, так и неосознанным. Фун­кция установки в регуляции деятельнос­ти — это обеспечение целенаправленного и устойчивого характера протекания дея­тельности личности.

Анализ бессознательного с позиций те­ории деятельности позволяет, во-первых, наметить те проблемы и направления, в

русле которых изучались явления выде­ленных нами классов (проблема передачи и усвоения опыта; проблема детерминации деятельности; проблемы произвольной ре­гуляции высших форм поведения и авто­матизации различных видов внешней и внутренней деятельности; проблема поис­ка диапазона чувствительности), во-вторых, вычленить в пестром потоке этих явле­ний четыре качественно различных клас­са (надындивидуальные надсознательные явления, неосознаваемые мотивы и смыс­ловые установки личности, неосознаваемые механизмы регуляции способов деятель­ности, неосознаваемые резервы органов чувств) и обозначить генезис и функцию явлений разных классов в деятельности субъекта. Необходимость содержательной характеристики бессознательного как фор­мы психического отражения, в которой субъект и мир представляют одно нераз­рывное целое, а также подобной классифи­кации неосознаваемых явлений состоит в том, что нередко встречающееся противо­поставление всех трех разнородных явле­ний уживается с полной утратой их спе­цифики, что существенно затрудняет продвижение на нелегком пути их изуче­ния. Между тем лишь выявление общих черт и специфики этих "утаенных" пла­нов сознания (Л.С. Выготский) позволит найти адекватные методы их исследова­ния, раскрыть их функцию в регуляции деятельности и тем самым не только до­полнить, но и изменить существующую картину представлений о деятельности, сознании и личности.

Дж.Б.Уотсон

БИХЕВИОРИЗМ1

Бихевиоризм (behaviorism,от англ, behavior — поведение) — особое направле­ние в психологии человека и животных, буквально — наука о поведении. В своей современной форме бихевиоризм представ­ляет продукт исключительно американ­ской науки, зачатки же его можно найти в Англии, а затем и в России. В Англии в 90-х годах Ллойд Морган начал произво­дить эксперименты над поведением жи­вотных, порвав, таким образом, со старым антропоморфическим направлением в зоо­психологии. Антропоморфическая школа устанавливала у животных такие слож­ные действия, которые не могли быть на­званы "инстинктивными". Не подвергая этой проблемы экспериментальному иссле­дованию, она утверждала, что животные "разумно" относятся к вещам и что пове­дение их, в общем, подобно человеческому. Ллойд Морган ставил наблюдаемых жи­вотных в такие условия, при которых они должны были разрешить определенную задачу, например, поднять щеколду, чтобы выйти из огороженного места. Во всех слу­чаях он установил, что разрешение задачи начиналось с беспорядочной деятельности, с проб и ошибок, которые случайно приво­дили к верному решению. Если же живот­ным снова и снова ставилась та же задача, то в конце концов они научались разре­шать ее без ошибок: у животных развива­лась более или менее совершенная привыч­ка. Другими словами, метод Моргана был подлинно генетическим. Эксперименты Моргана побудили Торндайка в Америке к его работе (1898). В течение следующего

десятилетия примеру Торндайка последо­вало множество других ученых-зоологов. Однако никто из них ни в коей мере не приблизился к бихевиористической точ­ке зрения. Почти в каждом исследовании этого десятилетия поднимался вопрос о "со­знании" у животных. Уошборн дает в сво­ей книге "The animal Mind" (1-е издание, 1908) общие психологические предпосыл­ки, лежащие в основе работ того времени о психологии животных. Уопгсон в своей статье "Psychology as the Behaviorist Views It" ("Psychological Review", XX, 1913) пер­вый указал на возможность новой психо­логии человека и животных, способной вы­теснить все прежние концепции о сознании и его подразделениях. В этой статье впер­вые появились термины бихевиоризм, би-хевиористп, бихевиористпический. В своей первоначальной форме бихевиоризм осно­вывался на недостаточно строгой теории образования привычек. Но вскоре на нем сказалось влияние работ Павлова и Бехте­рева об условных секреторных и двигатель­ных рефлексах, и эти работы, в сущности, и дали научное основание бихевиоризму. В тот же период возникла школа так назы­ваемой объективной психологии, представ­ленная Икскюлем, Веером и Бете в Герма­нии, Нюэлем и Боном во Франции и Лебом в Америке. Но хотя эти исследователи и способствовали в большой мере накопле­нию фактов о поведении животных, тем не менее их психологические интерпрета­ции имели мало значения в развитии той системы психологии, которая впоследствии получила название "бихевиоризм". Объек­тивная школа в том виде, как она была развита биологами, была, по существу, дуа­листической и вполне совместимой с пси­хофизическим параллелизмом. Она была скорее реакцией на антропоморфизм, а не на психологию как науку о сознании.

Сущность бихевиоризма. С точки зре­ния бихевиоризма подлинным предметом психологии (человека) является поведение человека от рождения и до смерти. Явле­ния поведения могут быть наблюдаемы точ­но так же, как и объекты других естествен­ных наук. В психологии поведения могут быть использованы те же общие методы, которыми пользуются в естественных на-

1 История психологии. Тексты / Под ред. П.Я.Гальперина, А.Н.Ждан. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1992. С. 96—106.

уках. И поскольку при объективном изу­чении человека бихевиорист не наблюдает ничего такого, что он мог бы назвать созна­нием, чувствованием, ощущением, вообра­жением, волей, постольку он больше не счи­тает, что эти термины указывают на подлинные феномены психологии. Он при­ходит к заключению, что все эти термины могут быть исключены из описания дея­тельности человека, этими терминами ста­рая психология продолжала пользоваться потому, что эта старая психология, начав­шаяся с Вундта, выросла из философии, а философия, в свою очередь, из религии. Другими словами, этими терминами пользовались потому, что вся психология ко времени возникновения бихевиоризма была виталистической. Сознание и его под­разделения являются поэтому не более как терминами, дающими психологии возмож­ность сохранить — в замаскированной, правда, форме — старое религиозное поня­тие "душа". Наблюдения над поведением могут быть представлены в форме стимулов (С) и реакций (Р). Простая схема С — Р вполне пригодна в данном случае. Задача психологии поведения является разрешен­ной в том случае, если известны стимул и реакция. Подставим, например, в приведен­ной формуле вместо С прикосновение к роговой оболочке глаза, а вместо Р мигание. Задача бихевиориста решена, если эти дан­ные являются результатом тщательно про­веренных опытов. Задача физиолога при изучении того же явления сводится к оп­ределению соответственных нервных свя­зей, их направления и числа, продолжи­тельности и распространения нервных импульсов и т. д. Этой области бихевио­ризм не затрагивает, как не затрагивает он и проблему физико-химическую — опреде­ление физической и химической природы нервных импульсов, учет работы произве­денной реакции и т. п. Таким образом, в каждой человеческой реакции имеются би-хевиористическая, нейрофизиологическая и физико-химическая проблемы. Когда явления поведения точно сформулированы в терминах стимулов и реакций, бихевио­ризм получает возможность предсказывать эти явления и руководить (овладеть) ими — два существенных момента, которых тре­бует всякая наука. Это можно выразить еще иначе. Предположим, что наша задача заключается в том, чтобы заставить чело-

века чихать; мы разрешаем ее распылени­ем толченого перца в воздухе (овладение). Не так легко поддается разрешению соот­ношение С — Р в "социальном" поведении. Предположим, что в обществе существует в форме закона стимул "запрещение" (С), ка­ков будет ответ (Р) ? Потребуются годы для того, чтобы определить Р исчерпывающим образом. Многие из наших проблем долж­ны еще долго ждать разрешения вследствие медленного развития науки в целом. Не­смотря, однако, на всю сложность отноше­ния "стимул-реакция", бихевиорист ни на одну минуту не может допустить, чтобы ка­кая-нибудь из человеческих реакций не могла быть описана в этих терминах.

Основная задача бихевиоризма заклю­чается, следовательно, в накоплении наблю­дений над поведением человека с таким расчетом, чтобы в каждом данном случае — при данном стимуле (или, лучше ска­зать, ситуации) — бихевиорист мог ска­зать наперед, какова будет реакция, или, если дана реакция, какой ситуацией дан­ная реакция вызвана. Совершенно очевид­но, что при такой широкой задаче бихеви­оризм еще далек от цели. Правда, эта задача очень трудна, но не неразрешима, хотя иным она казалась абсурдной. Меж­ду тем человеческое общество основыва­ется на общей уверенности, что действия человека могут быть предсказаны заранее и что могут быть созданы такие ситуации, которые приведут к определенным типам поведения (типам реакций, которые обще­ство предписывает индивидам, входящим в его состав). Церкви, школы, брак — сло­вом, все вообще исторически возникшие институты не могли бы существовать, если бы нельзя было предсказывать — в самом общем смысле этого слова — поведение человека; общество не могло бы существо­вать, если бы оно не в состоянии было со­здавать такие ситуации, которые воздей­ствовали бы на отдельных индивидов и направляли бы их поступки по строго оп­ределенным путям. Правда, обобщения би-хевиористов основывались до настоящего времени преимущественно на обычных, бессистемно применявшихся методах об­щественного воздействия. Бихевиоризм надеется завоевать и эту область и подвер­гнуть экспериментально-научному, досто­верному исследованию отдельных людей и общественные группы. Другими слова-

ми, бихевиоризм полагает стать лаборато­рией общества. Обстоятельство, затрудня­ющее работу бихевиориста, заключается в том, что стимулы, первоначально не вызы­вавшие какой-либо реакции, могут впос­ледствии вызвать ее. Мы называем это процессом обусловливания (раньше это называли образованием привычек). Эта трудность заставила бихевиориста прибег­нуть к генетическому методу. У новорож­денного ребенка он наблюдает так называ­емую физиологическую систему рефлексов, или, лучше, врожденных реакций. Беря за основу весь инвентарь безусловных, незау­ченных реакций, он пытается превратить их в условные. При этом обнаруживается, что число сложных незаученных реакций, появляющихся при рождении или вскоре после него, относительно невелико. Это приводит к необходимости совершенно от­вергнуть теорию инстинкта. Большинство сложных реакций, которые старые психо­логи называли инстинктами, например, ползание, лазание, опрятность, драка (мож­но составить длинный перечень их), в на­стоящее время считаются надстроенными или условными. Другими словами, бихе-виорист не находит больше данных, кото­рые подтверждали бы существование на­следственных форм поведения, а также существование наследственных специаль­ных способностей (музыкальных, художе­ственных и т.д.). Он считает, что при на­личии сравнительно немногочисленных врожденных реакций, которые приблизи­тельно одинаковы у всех детей, и при усло­вии овладения внешней и внутренней сре­дой возможно направить формирование любого ребенка по строго определенному пути.

Образование условных реакций. Если мы предположим, что при рождении име­ется только около ста безусловных, врож­денных реакций (на самом деле их, ко­нечно, гораздо больше, например, дыхание, крик, движение рук, ног, пальцев, большо­го пальца ноги, торса, дефекация, выделе­ние мочи и т. д.); если мы предположим далее, что все они могут быть превраще­ны в условные и интегрированы — по за­конам перестановок и сочетаний, — тог­да все возможное число надстроенных реакций превысило бы на много милли­онов то число реакций, на которое спосо­бен отличающийся максимальной гибко-

стью взрослый человек в самой сложной социальной обстановке. Эти незаученные реакции вызываются некоторыми опреде­ленными стимулами. Будем называть такие стимулы безусловными [(Б)С], а все такие реакции — безусловными реакци­ями [(Б)Р], тогда формула может быть вы­ражена так:

(Б)С (Б)Р

После образования условной связи

В С D Е

и т.д.

Пусть в этой схеме А будет безуслов­ным стимулом, а 1 — безусловной реакци­ей. Если экспериментатор заставляет В (а в качестве В, насколько нам известно, мо­жет служить любой предмет окружающе­го мира) воздействовать на организм од­новременно с А в течение известного периода времени (иногда достаточно даже одного раза), то В затем также начинает вызывать 1. Таким же способом можно заставить С, D, Е вызывать 1, другими сло­вами, можно любой предмет по желанию заставить вызывать 1 (замещение стиму­лов). Это кладет конец старой гипотезе о существовании какой-то врожденной либо мистической связи или ассоциации меж­ду отдельными предметами. Европейцы пишут слова слева направо, японцы же пишут вдоль страницы — сверху вниз. Поведение европейцев также закономерно, как и поведение японцев. Все так называ­емые ассоциации приобретены в опыте. Это показывает, как растет сложность воздей­ствующих на нас стимулов по мере того, как наша жизнь идет вперед.

Каким образом, однако, становятся бо­лее сложными реакции? Физиологи иссле­довали интеграцию реакций главным об­разом, однако, с точки зрения их количества и сложности. Они изучали последователь­ное течение какого-либо акта в целом (на-

пример, рефлекса почесывания у собак), строение нервных путей связанных с этим актом, и т. п. Бихевиориста же интересует происхождение реакции. Он предполагает (как это показано в нижеприведенной схе­ме), что при рождении А вызывает I, В 2, С — 3. Действуя одновременно, эти три стимула вызовут сложную реакцию, состав­ными частями которой являются 1, 2, 3 (если не произойдет взаимного торможе­ния реакций). Никто все же не назовет это интеграцией. Предположим, однако, что экспериментатор присоединяет простой стимул X всякий раз, как действуют А, В и С. Через короткое время окажется, что этот стимул X может действовать один, вызы­вая те же три реакции 1, 2, 3, которые рань­ше вызывались стимулами А, В, С.

Изобразим схематически, как возни­кает интеграция или новые реакции всего организма:

(Б)С

В С

действующие последовательно

(Б)Р

2 > последовательно вызванные, но не интег-, рированные

После образования условной связи: (У)С

X

А В С

интегрированная реакция (У)

Часто возбудителем интегрированной реакции является словесный (вербальный) стимул. Всякий словесный приказ явля­ется таким именно стимулом. Таким об-

разом, самые сложные наши привычки могут быть представлены как цепи про­стых условных реакций.

Бихевиоризм заменяет поток созна­ния потоком активности, он ни в чем не находит доказательства существования потока сознания, столь убедительно описан­ного Джемсом, он считает доказательным только наличие постоянно расширяющего­ся потока поведения. На приведенной схе­ме показано, чем бихевиоризм заменяет джемсовский поток сознания.

На этой схеме перечислены (весьма неполно) действия новорожденного (непре­рывные линии). Она показывает, что реак­ции "любовь", "страх", "гнев", появляются при рождении так же, как чихание, ика­ние, питание, движение туловища, ног, гор­тани, хватание, дефекация, выделение мочи, плач, эрекция, улыбка и т. д. Она показы­вает далее, что протягивание рук, мигание и т. п. появляются в более позднем возра­сте. Из этой схемы становится также яс­ным, что некоторые из этих врожденных реакций продолжают существовать в те­чение всей жизни индивидуума, в то вре­мя как другие исчезают. Важнее всего то, что, как показывает схема (пунктирные линии), условные реакции всегда непосред­ственно надстраиваются на основе врож­денных.

Так, например, новорожденный ребенок улыбается [(Б)Р], поглаживание губ [(Б)С] и других зон тела (как и некоторые внут-риорганические стимулы) вызывают эту улыбку.

Ситуацию при этой врожденной ре­акции можно представить следующим об­разом:

(БУС (БУР

Поглаживающее прикосновение Улыбка

После образования условной связи:

(У)С (У)Р

Вид материнского лица Улыбка

При реакции гнева:

(БУС

Препятствующее движение

(Б)Р

Громкий плач,

сжимание тела

и т.д. (гнев)

После образования условной связи:

(У)С (У)Р

Вид человека,

учиняющего препятствие Гнев

пищевые реакции ---------

Г _^ся._пн1ц^ре»мами^______________________.„___,__________

Кровообращение и дыхание

хватание протиги.. ру^к, ыаяипуллии». лЬТк7сТСе7л'Ьн'нГсТ^П~;^------------ &™ Л«1Г Ц.°лоэых_оргаНОШ

Рис.4

Рис. 5

Этим наши наблюдения не кончаются. Если снова взглянуть на ряд параллель­ных прямых, мы видим, что образование групп касается не только параллельных линий. Все пространство внутри группы, наполовину ограниченное ближайшими линиями, несмотря на то, что оно такое же белое, как и вся остальная бумага, отлича­ется от нее, воспринимается по-другому. Внутри группы есть впечатление "чего-то", мы можем сказать "здесь что-то есть", тог­да как между группами и вокруг рисунка впечатление "пустоты", там "ничего нет". Это различие, тщательно описанное Руби­ном, который назвал его различием "фи­гуры" и "фона", еще более удивительно тем, что вся группа с заключенным в ней бе­лым пространством, кажется "выступаю­щей вперед" по сравнению с окружающим фоном. В то же время можно заметить, что прямые, благодаря которым заключенная между ними область кажется твердой и

выступающей из фона, принадлежат этой области, они являются краями этой облас­ти, но не кажутся краями неопределенного фона между группами1.

Можно еще много говорить даже о та­ком простом аспекте зрительного воспри­ятия. Я, однако, обращусь к наблюдениям другого плана.

На предыдущих рисунках группы пря­мых включали по 2 параллельных прямых каждая. Добавим третью прямую в сере­дину каждой группы (рис. 6). Как можно было предположить заранее, три прямые, близко расположенные друг к другу, объе­диняются в одну группу и эффект группи­ровки становится еще сильнее, чем ранее. Мы можем добавить еще две линии в каж­дую группу между тремя уже начерчен­ными прямыми (рис. 7).

Рис. 6

Рис. 7

Стабильность группировки увеличи­лась еще больше, и белое пространство внутри групп почти незаметно. Если про­должать эту процедуру и дальше, наши группы превратятся в черные прямоуголь­ники. Их будет три, и каждый, глядя на этот рисунок, увидит три темные фигуры. Такая постепенная процедура, в результа­те которой мы видим эти темные прямоу­гольники как "вещи", выступающие из фона, есть крайний случай группировки, которую мы наблюдали раньше. Это не геометрический трюизм. Это нечто не от­носящееся к геометрии. Тот факт, что од­нородно окрашенные поверхности или пят­на кажутся целыми, определенными

1 Подобные законы обнаружены для формирования групп во временных рядах (См. Wertheimer, 1923; Koffka, 1922).

единицами, связан с особенностями наше­го зрения. Когда даны рядом предметы с одинаковыми свойствами, как правило, образуются группы. С увеличением плот­ности группы этот эффект увеличивается и достигает максимума и группы превра­щаются в сплошные окрашенные поверх­ности. (Поверхности эти могут иметь ты­сячи различных форм — от обычных прямоугольников, к которым мы привык­ли, до совершенно необычных форм вроде чернильных пятен или облаков с их при­чудливыми очертаниями).

Мы начали обсуждение с наблюдения группы, так как с помощью этого примера легче увидеть проблему. Конечно, единство черных прямоугольников ярче и устойчи­вее, чем единство наших первых точек и прямых; но мы так привыкли к факту, что однородно окрашенные поверхности, окру­женные поверхностью другого цвета, ка­жутся отдельными целыми, что не видим здесь проблемы. Многие наблюдения геш-тальтпсихологов таковы: они касаются фактов и явлений, настолько часто встре­чающихся в повседневной жизни, что мы не видим в них ничего удивительного.

Нам снова придется возвратиться не­много назад. Мы брали ряды точек или прямых линий и наблюдали, как они груп­пируются. Теперь известно, что в самих членах этих рядов заключена проблема, а именно явление, что они воспринимаются как целые единицы. Мы здесь имеем дело с образованиями разного порядка или ранга, например, прямыми линиями (I порядок) и их группами (II порядок). Если единица существует, она может быть частью боль­шей единицы или группы более высокого порядка.

Будучи целой единицей, непрерывная фигура имеет характер "фигуры", высту­пает как нечто твердое, выделяющееся из фона. Представьте себе, что мы заменили прямоугольник, раскрашенный черным, прямоугольным кусочком бумаги черно­го цвета того же размера и прижали к листу. Ничего как будто не изменилось. Этот кусок имеет тот же характер твердо­го целого. Представьте себе далее, что этот кусок бумаги начинает расти в направле-

нии, перпендикулярном своей поверхнос­ти. Он становится толще и наконец пре­вращается в предмет в пространстве. Опять никаких важных изменений. Но прило­жение наших наблюдений стало намного шире. Не только "вещь" выглядит как целое и нечто твердое, то же касается и групп, о которых говорилось вначале. У нас нет причин считать, что принципы группировки, о которых было сказано (и другие, о которых я не имел возможности упомянуть), теряют силу, когда мы перехо­дим от пятен и прямоугольников к трех­мерным вещам1.

Наши наблюдения связаны с анализом поля. Мы имели дело с естественными и очевидными структурами поля. Непроиз­вольное и абстрактное мышление образу­ет в моем зрительном поле группы пятен или прямоугольников. Я вижу их не ме­нее реально, чем их цвет, черный, белый или красный. Пока мое зрительное поле остается неизменным, я почти не сомнева­юсь, что принадлежит к какой-нибудь еди­нице, а что — нет. Мы обнаружили, что в зрительном поле есть единицы различных порядков, например, группы, содержащие несколько точек, причем большая едини­ца содержит меньшие, которые труднее разделить, подобно тому как в физике мо­лекула как более крупная единица содер­жит атомы, меньшие единицы, составные части которых объединены крепче, чем составные части молекулы. Здесь нет ни­каких противоречий и сомнений относи­тельно объективных единиц. И так же как в физическом материале с бесспорными единицами и границами между этими еди­ницами, в зрительном поле произвольный мысленный анализ не в силах спорить с наблюдением. Восприятие разрушается, когда мы пытаемся установить искусст­венные границы, когда реальные единицы и границы между ними ясны. В этом глав­ная причина того, что я считаю понятие "ощущение" опасным. Оно скрывает тот факт, что в поле существуют видимые еди­ницы различного порядка. Ведь когда мы наивно представляем себе поле в терми­нах нереальных элементов различного цве­та и яркости, как будто они безразлично

1 "Вещи" снова могут быть членами групп высших порядков. Вместо пятен мы можем взять ряд людей и наблюдать группировку. В архитектуре можно найти много подобных примеров (группы колонн, окон и т. д.).

заполняют пространство и т. д., от этого описания ускользают видимые, реально существующие целые единицы с их види­мыми границами.

Наибольшая опасность понятия "ощу­щение" состоит в том, что считается, будто эти элементы зависят от местных процес­сов в нервной системе, причем каждый из них в принципе определяется одним сти­мулом. Наши наблюдения полностью про­тиворечат этой "мозаичной" теории поля. Как могут местные процессы, которые не зависят друг от друга и никак не взаимо­действуют друг с другом, образовывать та­кое организованное целое? Как можно по­нять относительность границ между группами, если считать, что это только гра­ницы между маленькими кусочками мо­заики, — ведь мы видим границу, только когда кончается целая группа. Гипотеза маленьких независимых частей не может дать нам объяснение. Все понятия, нуж­ные для описания поля, не имеют отноше­ния к концепции независимых элементов. Более конкретно: нельзя выяснить, как формируются группы или единицы, рас­сматривая поочередно сначала одну точку, затем другую, т. е. рассматривая их неза­висимо друг от друга. Приблизиться к пониманию этих фактов можно, только принимая во внимание, как местные усло­вия на всем поле влияют друг на друга. Сам по себе белый цвет не делает белую линию, начерченную на черном фоне, ре­альной оптической единицей в поле; если нет фона другого цвета или яркости, мы не увидим линию. Именно отличие стиму­ляции фона от стимуляции внутри линии делает ее самостоятельной фигурой. То же самое касается единиц более высокого по­рядка: не независимые и абсолютные свой­ства одной линии, затем другой и т. д. объединяют их в одну группу, а то, что они одинаковы, отличны от фона и находят­ся так близко друг к другу. Все это пока­зывает нам решающую роль отношений, связей, а не частных свойств. И нельзя не учитывать роль фона. Ведь если есть опре­деленная группа, скажем, две параллель­ные прямые на расстоянии полсантиметра друг от друга, то достаточно нарисовать еще две прямые снаружи группы так, чтобы они были ближе к первым прямым, чем те друг к другу, чтобы первая группа разрушилась и образовались две новые группы из пря-

мых, которые сейчас находятся ближе друг к другу (рис. 8).

Рис. 8

Наша первая группа существует, толь­ко пока вокруг нее есть однородный белый фон. После изменений окружающего фона то, что было внутренней частью группы, стало границей между двумя группами. Отсюда можно сделать еще один вывод: характер "фигуры" и "фона" настолько зависит от образования единиц в поле, что эти единицы не могут быть выведены из суммы отдельных элементов; не могут быть выведены из них и "фигура" и "фон". Еще одно подтверждающее этот вывод наблю­дение: если мы изобразим две параллель­ные прямые, которые образуют группу, за­тем еще такую же пару, но значительно более удаленную от первой пары прямых, чем они друг от друга, и т. д., увеличивая ряд, то все группы в этом ряду станут бо­лее устойчивыми, чем каждая из них, взя­тая сама по себе. Даже таким образом проявляется влияние частей поля друг на друга.

Тот факт, что не изолированные свой­ства данных стимулов, а отношение этих свойств между собой (все множество сти­мулов) определяет образование единиц, заставляет предположить, что динамичес­кие взаимодействия в поле определяют, что становится единицей, что исключается из нее, что выступает как "фигура", что — как "фон". Сейчас немногие психологи отри­цают, что, выделяя в зрительном поле эти реальные единицы, мы должны описать адекватную последовательность процессов той части мозга, которая соответствует нашему полю зрения. Единицы, их более мелкие составные части, границы, разли­чия "фигуры" и "фона" описываются как психологические реальности <...>. Отме­тив, что относительное расстояние и соот­ношение качественных свойств являются основным фактором, определяющим обра­зование единиц, мы вспоминаем, что, долж­но быть, такие же факторы определяли бы

это, если бы эти эффекты были результа­том динамических взаимодействий в фи­зиологическом поле. Большинство физи­ческих и химических процессов, о которых мы знаем, зависит от взаимоотношения свойств и расстояния между материалом в пространстве. Различие стимуляции вызывает точки, линии, области различ­ных химических реакций в определенном пространственном соотношении на сетчат­ке. Если есть поперечные связи между продольными проводящими системами зрительного нерва где-нибудь в зритель­ной области нервной системы, то динами­ческие взаимодействия должны зависеть от качественных, пространственных и дру­гих соотношений качественных процессов, которые в данное время существуют в об­щем зрительном процессе, протекающем в мозгу. Неудивительно, что явления груп­пировки и т. д. зависят от их взаимоотно­шения.

С существованием реальных единиц и границ в зрительном поле ясно связан факт, что в этом поле есть "формы". Практичес­ки невозможно исключить их из нашего обсуждения, потому что эти единицы в зрительном поле всегда имеют формы1. Вот почему в немецкой терминологии их на­зывают "Gestalten". Реальность форм в зрительном пространстве нельзя объяс­нить, считая, что зрительное поле состоит из независимых отдельных элементов. Если бы зрительное поле состояло из плотной, возможно, непрерывной мозаики этих эле­ментов, служащих материалом, не было бы никаких зрительных форм. Математичес­ки, конечно, они могли быть сгруппирова­ны вместе определенным образом, но это не соответствовало бы той реальности, с которой эти конкретные формы существу­ют с не меньшей достоверностью, чем цвет или яркость. Прежде всего математичес­ки мыслимо любое сочетание этих элемен­тов, тогда как в восприятии нам даны впол­не определенные формы при определенных условиях <...>. Если проанализировать те условия, от которых зависят реальные фор­мы, мы обнаружим, что это качественные и пространственные соотношения стимуля­ции. Естественно, так как эти единицы,

теперь хорошо известные, появляются в определенных формах, мы должны были предположить, что они являются функци­ей этих соотношений. Я помню из собствен­ного опыта, насколько трудно четко раз­личать совокупности стимулов, т. е. геометрическую конфигурацию их, и зри­тельные формы как реальность. На этой странице, конечно, есть черные точки как части букв, которые, если их рассматри­вать вместе, образуют такую зрительную форму (рис. 9).

Рис. 9

Видим ли мы эту форму как зритель­ную реальность?

Конечно, нет, так как много черных точек изображено между ними и вокруг них. Но если бы эти точки были красны­ми, все люди, не страдающие цветовой сле­потой или слепотой на формы из-за пора­жения мозга, увидели бы эту группу как форму.

Это справедливо не только для плос­ких форм, изображенных на листе бума­ги, но и для трехмерных вещей вокруг нас. Мне хотелось бы предупредить от заблуж­дения, что эти проблемы единиц и их форм имеют значение только для эсте­тики или других подобных вещей высо­кого уровня, но не связаны с повседнев­ной жизнью. На самом деле на любом объекте, на любом человеке можно про­демонстрировать эти принципы зритель­ного восприятия.

Мы пришли к физиологическому вы­воду: если в системе имеется динамичес­кое взаимодействие местных процессов, они будут влиять друг на друга и изменять друг друга до тех пор, пока не будет достигнуто равновесие путем определенного распре­деления этих процессов. Мы рассматрива­ли зрительное поле в состоянии покоя, т. е. наблюдали психологическую картину в условиях равновесия в соответствующих процессах головного мозга. В физике дос­таточно примеров того, как процесс, начав­шийся в системе при определенных усло-

1 Я не думаю, что слово "configuration" адекватно передает смысл немецкого "Gestalt". Слово "configuration" означает, что элементы собраны вместе в определенном порядке, а мы должны избежать этой функционалистской идеи.

виях, смещает равновесие системы в ко­роткое время. Время, за которое достига­ется равновесие зрительных процессов, видимо, тоже невелико. Если мы предъяв­ляем стимулы внезапно, например, при помощи проекции, мы видим поле, его гра­ницы и их формы постоянными, неподвиж­ными.

В состоянии равновесия поле ни в коем случае не является "мертвым". Вза­имные напряжения в фазе образования поля (которые, разумеется, взаимозависи­мы) не исчезают, когда устанавливается равновесие. Просто они (и соответствую­щие процессы) имеют такую интенсив­ность и напряжение, что взаимно уравно­вешивают друг друга. Местные процессы в состоянии равновесия — это определен­ное количество энергии, распределенное в поле. Физиологическая теория должна разрешить две различные проблемы, ко­торые относятся к описанным свойствам зрительного поля. Эти свойства, включа­ющие зависимость местного процесса от соотношения стимуляции широко вокруг, включающие далее образование единиц, их форм и т. д., кажутся почти удиви­тельными и часто считаются результатом действия сверхъестественных душевных сил. Первая задача, следовательно, состо­ит в том, чтобы показать, что подобные свойства вовсе не сверхъестественны в физическом мире. Таким образом, вста­ет более общая задача — продемонстри­ровать соответствующий тип процессов в точной науке, особенно если можно пока­зать, что в зрительном отделе нервной системы при определенных условиях, ве­роятно, происходят процессы общего типа. После этого встает другая задача — най­ти процессы того специфического типа, которые лежат в основе образования зри­тельного поля. Эта вторая задача, учиты­вая недостаточность наших физиологичес­ких знаний, гораздо труднее. Мы делаем только первые шаги к решению этой про­блемы, но одно замечание можно сделать уже сейчас. Вследствие неодинаковой сти­муляции в различных участках сетчат-

ки, в различных участках зрительной коры происходят различные химические реакции и, таким образом, появляется раз­личный химический материал в кристал­лической и коллоидной формах. Если эти неодинаковые участки находятся в фун­кциональной связи, то, конечно, между ними не может быть равновесия. Когда участки с неодинаковыми свойствами имеют общую границу, в системе есть "свободная энергия". В этом контуре дол­жен быть основной источник энергии для динамического взаимодействия. То же самое будет в физике или физической химии при соответствующих условиях <...>.

Наше предположение дает физиологи­ческий коррелят для формы как зритель­ной реальности. С позиции независимых элементарных процессов такой коррелят найти нельзя. Эта мозаика не содержит никаких реальных форм или, если хотите, содержит все возможные формы, но ни од­ной реальной. Очевидно, коррелятом ре­альной формы может быть только такой процесс, который нельзя разделить на не­зависимые элементы. К тому же равнове­сие процесса, которое, как мы допускаем, лежит в основе зрительного поля, есть рас­пределение напряжения и процессов в про­странстве1, которые сохраняются как одно целое. Поэтому мы сделали нашей рабо­чей гипотезой предположение, что во всех случаях это распределение является фи­зиологическим коррелятом простран­ственных свойств зрения, особенно формы. Так как наша концепция физиологичес­ких единиц относительна, то, считая, что любое резкое уменьшение связей динами­ческого взаимодействия в границах опре­деленного участка приводит к тому, что внутренняя область этого участка стано­вится реальной единицей, мы можем без противоречия рассматривать весь зритель­ный процесс как одно целое в данный мо­мент и утверждать формирование специ­фических (более близко связанных) единиц с их формами в зависимости от пространственного соотношения стимулов.

1 Понятие пространства требует специального рассмотрения, поскольку в мозгу оно не может быть измерено в см, см2, см3 <...>.

Г.Фолькельт

[ЦЕЛОСТНЫЕ ФЕНОМЕНЫ В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ДЕТЕЙ]1

За последние годы мы продолжали в различных направлениях и по отдельным частям проблемы те опыты изучения дет­ского графического выражения простых одноцветных и многоцветных плоских фигур и тел, изложение которых с иллю­страциями нами было дано в 1925 г. на Мюнхенском психологическом конгрес­се. Все с новых сторон и все настойчивее обнаруживалось, что маленький ребенок воспроизводит плоские фигуры целостнее, чем взрослый, причем на ранних ступе­нях это воспроизведение сплошь, а на пос­ледующих — во многих отношениях це­лостнее того воспроизведения, которое имеет место у взрослого человека. Исклю­чением могут служить разве только те

случаи, когда взрослый в своем изобра­жении стремится к сочетанию известных свойств и способов воздействия вещей в ярко выраженном экспрессионистичес­ком направлении. Графическое выраже­ние маленького ребенка действительно в некоторых основных чертах родственно эк­спрессионизму: как маленький ребенок, так и экспрессионист стремятся не столько к изображению исключительно внешне-оптических проявлений вещей, сколько к воспроизведению их целостной сущности, а следовательно также и к вос­произведению оборотной стороны или оп­тически совершенно не воспринимаемых свойств вещи. Сверх того они стремятся дать выражение полному взаимопротиво­поставлению ("Auseinandersetzung" — вы­ражение Д. Шмарзова) между самой сущ­ностью вещи и ее наблюдателем.

Единственно характерным и показа­тельным для новейшей психологии явля­ется то, что она, при описании всех пере­живаний, значительно сильнее, чем это делалось раньше, выделяет их целостные черты. Она заранее не стремится к описа­нию первоначально изолированных сово­купностей и их отдельных целостных черт и не переходит, под их влиянием, к ярко выраженному, отнюдь не целостному рас­членению на так называемые "элементар­ные содержания" (Elementarinhalte), как это раньше зачастую имело место2.

В противовес этому наше теперешнее психологическое исследование много силь­нее и в высшей степени сознательно (зача­стую опять-таки слишком односторонне!)

1 Фолъкелът Г. Экспериментальная психология дошкольника. М.; Л.: Гос. изд-во, 1930. С. 113— 119.

2 Необходимость анализировать как раньше, так и теперь сохраняет свое значение и до тех пор сохранит его, пока будет существовать психология. Однако существуют два направления в анали­зе: одно стремится в сторону возможно более целостных черт, другое — в сторону возможно менее целостных, т. е. таких моментов, которые по возможности не могут быть подвергнуты дальнейше­му анализу. Прежде первое из этих двух направлений сильно пренебрегалось за счет второго, т. е. необходимость анализировать понималась весьма односторонне и сужалась до элементарного ана­лиза (Elementaranalyse), иначе говоря, до изолирования так называемых элементов. При этом обычно совершенно упускался из виду целостный анализ, т.е. тот анализ, который стремится к описатель­ному выделению целостных свойств. Это изменение в выборе предпочитаемого направления, по которому должно идти расчленение, иногда неправильно понимается как отказ так называемой целостной психологии от анализа вообще. На самом же деле эта психология, во-первых, при описа­нии целостных качеств всегда до известной степени аналитична, так как все описания, даже наибо­лее направленные на целостное, всегда учитывают, выделяют и обозначают направление некото­рых определенных черт этих совокупностей, подвергающихся описанию; во-вторых, она безусловно признает виды анализа, направленные на нецелостные моменты, поскольку они верны, и безусловно не сможет длительно игнорировать такого рода расчленение. Правда, психология, направленная

направлено в сторону целостного изуче­ния. Это новое направление в исследовании1 сыграло важную и эффективную роль для психологии как взрослого, так и ребенка. Однако настойчивее и убедительнее, чем в отношении сознания взрослого, психические целые в их своеобразии и доминирующем значении находят свое доказательство в из­вестных проявлениях психической жизни ребенка. По крайней мере, для человека, в данном деле стоящего несколько в сторо­не, эта большая убедительность на детском материале несомненна.

К самым веским доказательствам дан­ного факта я отношу выражение в рисун­ке маленьких детей известных обоб­щающих примитивных целостностей, а следовательно и целостных качеств, на сво­еобразное строение которых уже указыва­ли многочисленные другие примеры, с ко­торыми мы имели дело в рамках данного сообщения. Что же касается выражения простых изображений двух или трех из­мерений на рисунках маленьких детей, то в этом отношении я должен отослать к психологическим описаниям и иллюст­рациям, опубликованным раньше2.

Из них, например, видно, что весьма час­то цилиндр изображается не как сумма или соединение кожуха и поверхностей срезов, а как сверху, снизу и кругом своеобразно ок­ругленное целое, в виде одного единого в выс­шей степени целостного овала. Или, напри­мер, когда ребенок изображает куб в виде квадрата, а это зачастую имеет место, квад­рат этот часто означает не одну отдельно взя­тую поверхность всего куба, как обычно прежде предполагалось, а сжатое выражение многосторонней или даже всесторонней квадратности куба.

Дальнейшей основной чертой ранних детских рисунков, сделанных по простым планиметрическим или стереометричес­ким образцам, является следующее: под­лежащие передаче формы двух или трех измерений находят свое выражение не в соответствии с объектом (и притом это­го соответствия здесь нет ни в духе пони­мания взрослых, ни в духе понимания де­тей), а главным образом в соответствии с тем воздействием, которое они оказы­вают на наблюдателя. Это значит, что предмет не изображается в его изолиро­ванном вещественном бытии. Ребенок вообще не передает нечто ему противосто­ящее, отделенное от него той пропастью, которая существует между нами, взрослы­ми, и "предметами", и которая действи­тельно делает эти предметы чем-то "про­тивопоставленным" по отношению к нам. Напротив, ребенок часто выражает в рисунке преимущественно способ воз­действия предмета на него самого, так как для него предмет многообразно сплетен с его наблюдателем и образует с ним тес­ный комплекс. Здесь мы видим многочис­ленные, весьма своеобразные целостности, в ярко выраженном виде встречающиеся лишь в детских переживаниях. Эти це­лостности охватывают в переживании ребенка, с одной стороны, его психическо-телесную примитивность, а с другой сто­роны, самую вещь. В них часто решаю­щее господство над целым принадлежит взаимодействующим связям между обо­ими полюсами, между ребенком и вещью. Это господство заходит так далеко, что нередко вещественность едва прогляды­вает из-под действенности отношения ребенка к вещи3. Наибольшее же воздей-

преимущественно на целостности, учит еще и тому, что самая суть анализа должна быть основа­тельно передумана (der Sinn aller Analyse grundlich umzudenken 1st): ни то направление в анализе, которого придерживались раньше, ни то — за которое стоят теперь, никогда не растворяет данное психическое целое в его частях или даже в его кусках, напротив оба, и даже тот элементарный анализ, который отчетливо стремится к возможно более неразложимым конечным формам, не в состоянии добиться ничего другого, кроме выделения известных черт или моментов, присущих первоначальным психическим совокупностям. И в этом отношении прижат целого неуязвим.

1 Сравни преимущественно труды Ф. Крюгера, особенно tiber psychische Ganzheit в журнале "Neue Psychol. Stud.", В. 1, 1926. К этому совсем краткое резюме: Н. Volkelt. Uber die Forschungsrichtung des Psychologischen Institute der Universitat Leipzig,Erfurt,K. Stenger,1925.

2 cm. Volkelt H. Primitive Komplexqualitaten in Kinderzeichnungen. Bericht ub. d. VIII. Leipziger Kongress d. exper. Psychol., Jena, 1924, а также Успехи детской экспериментальной психологии (первая часть настоящего перевода).

3 Некоторые формулировки на этих страницах явились в результате совместной работы с Л. Гоффман.

ствие впечатления от оптического объек­та состоит в первую очередь отнюдь не в оптически воспринятых качествах данных предметов, а преимущественно в таких особенностях, которые играют главную роль при тактильно-моторном взаимо­противопоставлении (Auseinandersetzung) ребенка с объектами. Таким образом наи­большее влияние должно быть отнесено за счет качеств предмета, могущих быть воспринятыми тактильно-моторным пу­тем, и за счет тактильно-моторных воз­действий самого предмета на ребенка, осо­бенно же за счет реактивных и активных ответных проявлений самого ребенка. Все эти перекрестные воздействия значитель­но и во многих отношениях превосходят оптическое, они даже часто сильно ото­двигают оптическое на задний план в пользу других, преимущественно тактиль­но-моторных сторон переживания, отли­чающихся, как правило, очень сильно акцентуированной эмоциональной аффек­тивной и волютивной окраской.

Таким образом становится ясным, что детское графическое изображение этих переживаний, имеющих своим основным моментом, как правило, неоптически-пред­метное, отнюдь не заключается в непос­редственной передаче или в копии изо­лированно-оптического. Графически вы­ражая эти свои переживания, ребенок часто стремится уловить каким бы то ни было образом преимущественно неопти­ческое. Для нас, взрослых, в общем пре­валирующее значение имеют оптические свойства и задачи оптического изображе­ния при графической передаче предмета <...>. Однако, основываясь на этом, мы отнюдь не должны отыскивать преимуще­ственно оптического осознавания предме­та в графическом изображении его ре­бенком. Напротив того, способы выраже­ния, имеющие место в детской графике, носят значительно более опосредствован­ный характер. Они являются посредни­ком между нами и тем чрезвычайно многим и разнообразным, что не может быть передано непосредственно оптичес­ким путем уже по одному тому, что оно само содержит очень многое, часто почти исключительно неоптическое. До сих пор эту опосредствованную функцию выраже­ния в детском рисунке мы обозначали просто словом "символическая". Скоро

мы однако убедимся и притом яснее, чем это было уже намечено в последних из­ложениях, что термин "символический" крайне недостаточен для выражения опи­санного своеобразия графического выра­жения в раннем детстве.

Наилучшими примерами примитивно­го выражения такого взаимопротивопостав­ления ребенка и объекта может служить изображение углов, например, у ромба, тре­угольника или у куба, или передача острия конуса. Заостренность всех этих форм пе­редается на ранних ступенях развития по­всюду в виде своеобразного выражения ди­намики углов и заострений и того, главным образом, тактильно-моторного взаимного противопоставления, которое существует между ними и ребенком, а вовсе не в виде копирующего срисовывания соответствую­щих линий или поверхностей, образующих данный угол или заострение. Как графи­ческое выражение острия мы здесь встре­чаем один или даже несколько лучей, ост­рые наросты, вздутые, колючие выступы или, очень часто, одну основательную точ­ку, помещенную в направлении действия острия <...>.

Во всех этих случаях находит свое вы­ражение не только то фигурное или про­странственное, что присуще углу или ос­трию, но и взаимодействие между углом или острием, с одной стороны, и рукой ре­бенка, с другой. Часто даже подчеркива­ется почти исключительно это взаимодей­ствие, причем перевес находится на стороне то одних, то других черт соответ­ствующего переживания, объединенного в один тесный комплекс.

Или, например, фигура, состоящая из квадратной решетки, охотно передается в виде конгломерата маленьких квадратов или кружков, которые должны выражать наличие дырок в фигуре и даже самый момент проникания через эти дырки <...>.

Или при передаче круглых предметов в детском решении обычно участвует то, что эти предметы могут кататься, и что есть возможность их постижения кругом со всех сторон <...>.

Короче говоря, всякий раз, тем или иным способом, привлекается для учас­тия в графическом изображении то жиз­ненное, деятельное, нередко многосторон­нее взаимопротивопоставление, которое имеет место между ребенком и объектом

и нередко играет почти исключительную, решающую роль в этом деле.

Опыты, недавно произведенные нами над учениками деревенской школы для взрослых (Fortbildungsschuler) и над не­сколькими "простыми людьми" более стар­шего возраста, жителями захолустного про­винциального городка, показали нам, насколько глубоко коренятся в человечес­кой натуре вышеуказанные примитивнос­ти, характеризующие стиль ребенка в пе­риод раннего детства. Этим испытуемым мы предлагали для рисования те же объек­ты, которые до того были даны и детям, и, как правило, их рисунки отличались от работ маленьких детей большой склонно­стью к перспективе. Однако наряду с этим, нередко в виде странного смешения стилей, повсюду выступали весьма примитивные черты, уже знакомые нам из работ малень­ких детей. Например, мы находим в этих рисунках вышеуказанное стремление пере­давать вещи не с одной единой точки зре­ния, создающейся при их рассмотрении с оп­ределенного места, а так, чтобы дать выражение самой сущности вещей. Так в некоторых рисунках, изображающих куб,

мы находим характерное соединение раз­личной окраски или разнообразных отме­ток, расположенных на различных его сто­ронах, т. е. таких основных свойств, которые, будучи присущи различным ча­стям куба, не могут быть восприняты при рассмотрении вещи с одной стороны. Или даже мы встречаемся с соединением в одно комплексное, относительно гештальтиро-ванное примитивное целое таких свойств объекта, которые сами по себе расположе­ны друг рядом с другом в совершенно рас­члененном виде. Так, например, к нашему удивлению мы здесь снова натолкнулись на слияние круглости и удлиненности цилин­дра в один характерный овал, т. е. на то, что мы так часто наблюдали у детей дошколь­ного возраста. Совершенно очевидно, что преподавание рисования в народной шко­ле зачастую прививает лишь побеги, кото­рые очень быстро снова отмирают.

Своеобразие этого естественного при­митивного стиля выступает, как и следо­вало ожидать, еще с большей силой, когда усложняются условия восприятия подле­жащих передаче объектов, например, со­кращается время экспозиции.

К.Роджерс

ПОЛНОЦЕННО

ФУНКЦИОНИРУЮЩИЙ

ЧЕЛОВЕК1

В основном мои взгляды на значение понятия "хорошая жизнь" основаны на опыте работы с людьми в очень близких, интимных отношениях, называемых пси­хотерапией. Таким образом, мои взгляды основаны на опыте или чувствах, в проти­воположность, например, научному или философскому основанию. Наблюдая за людьми с расстройствами и проблемами, жаждущими добиться хорошей жизни, я составил себе представление о том, что они под этим подразумевают.

Мне следовало бы с самого начала по­яснить, что мой опыт получен благодаря выгодной позиции определенного направ­ления в психотерапии, которое развивалось в течение многих лет. Вполне возможно, что все виды психотерапии в чем-то основ­ном схожи между собой, но, поскольку сей­час я уверен в этом менее, чем раньше, я хотел бы, чтобы вам было ясно, что мой психотерапевтический опыт развивался в русле направления, которое мне кажется наиболее эффективным. Это — психотера­пия, "центрированная на клиенте".

Разрешите мне попытаться кратко опи­сать, как выглядела бы эта психотерапия, если бы она была оптимальной во всех от­ношениях. Я чувствую, что больше всего узнал о хорошей жизни из опыта психоте­рапии, в процессе которой происходило много изменений. Если бы психотерапия была во всех отношениях оптимальной (как

интенсивная, так и экстенсивная), терапист был бы способен войти в интенсивные субъективные личностные отношения с клиентом, относясь к нему не как ученый к объекту изучения, не как врач к пациен­ту, а как человек к человеку. Тогда тера­пист почувствовал бы, что его клиент — безусловно, человек с различными досто­инствами, обладающий высокой ценностью независимо от его положения, поведения или чувств. Это также значило бы, что терапист искренен, не прячется за фаса­дом защит и встречает клиента, выказы­вая чувства, которые он испытывает на органическом уровне. Это значило бы, что терапист может разрешить себе понять клиента; что никакие внутренние барье­ры не мешают ему чувствовать то, что чув­ствует клиент в каждый момент их отно­шений; и что он может выразить клиенту какую-то часть своего эмпатического по­нимания. Это значит, что тераписту было бы удобно полностью войти в эти отноше­ния, не зная когнитивно, куда они ведут; и что он доволен, что создал атмосферу, ко­торая дает возможность клиенту с наиболь­шей свободой стать самим собой.

Для клиента оптимальная психотера­пия значила бы исследование все более не­знакомых, странных и опасных чувств в себе; исследование, которое только потому и возможно, что клиент начинает посте­пенно понимать, что его принимают без всяких условий. Поэтому он знакомится с такими элементами своего опыта, осозна­ние которых в прошлом отрицалось, так как они были слишком угрожающими и разрушающими структуру его "Я". В этих отношениях он обнаруживает, что пережи­вает во всей полноте, до конца эти чувства так, что на данный момент он и есть его страх или гнев, нежность или сила. И ког­да он живет этими различными по интен­сивности и разнообразными чувствами, он обнаруживает, что он чувствует свое "Я", что он и есть все эти чувства. Он видит, что его поведение конструктивно изменя­ется в соответствии с его новым прочув­ствованным "Я". Он подходит к осозна­нию, что ему больше не нужно бояться того, что может содержаться в опыте, и он мо­жет свободно приветствовать его как часть изменяющегося и развивающегося "Я".

1 Роджерс К. Взгляд на психотерапию. Становление человека. М.: Прогресс, 1994. С. 234—247.

Это маленький набросок того, к чему близко подходит центрированная на кли­енте психотерапия, если она оптимальная. Я представляю ее здесь просто в качестве контекста, в котором сформировались мои представления о хорошей жизни.

Наблюдение с отрицательным выводом

Когда я старался жить, понимая опыт своих клиентов, я постепенно пришел к од­ному отрицательному выводу о хорошей жизни. Мне кажется, что хорошая жизнь — это не застывшее состояние. По моему мнению, она не является состоянием добро­детели, довольства, нирваны или счастья. Это — не условия, к которым человек при­спосабливается, в которых он реализуется или актуализируется. Используя психоло­гические термины, можно сказать, что это не состояние уменьшения влечения, умень­шения напряженности и не гомеостаз1.

Мне кажется, что при использовании этих терминов подразумевалось, что когда достигнуто одно или несколько из этих со­стояний, то и цель жизни достигнута. Ко­нечно, для многих людей счастье или при­способленность — синонимы хорошей жизни. Даже ученые в области обществен­ных наук часто говорили, что цель процес­са жизни — уменьшение напряженности, достижение гомеостаза, или равновесия.

Поэтому я с удивлением и с некото­рым беспокойством понял, что мой лич­ный опыт не подтверждает ни одно из этих положений. Если я сосредоточусь на опы­те некоторых индивидов, достигших наи­высшей степени продвижения во время пси­хотерапевтических отношений и в после­дующие годы, кажется, показавших действительный прогресс на пути к хоро­шей жизни, то, по-моему, их состояние нельзя точно описать ни одним из выше­приведенных терминов, относящихся к ста­тичности существования. Я думаю, они сочли бы себя оскорбленными, если бы их захотели описать таким словом, как "при­способленные"; и они считали бы непра­вильным описывать себя как "счастливых", "довольных" или даже "актуализующих-ся". Хорошо зная их, я посчитал бы невер-

ным сказать, что у них уменьшена напря­женность побуждений или что они нахо­дятся в состоянии гомеостаза. Поэтому мне приходится спрашивать себя, можно ли обобщить их случаи, есть ли какое-нибудь определение хорошей жизни, соответству­ющее жизненным фактам, которые я на­блюдал. Я считаю, что дать ответ совсем не просто, и мои дальнейшие утверждения весьма гипотетичны.

Наблюдение с положительным выводом

Если попытаться вкратце изложить описание этого понятия, я полагаю, это све­дется примерно к следующему:

Хорошая жизнь — это процесс, а не состояние бытия.

Это — направление, а не конечный пункт. Это направление выбрано всем орга­низмом при психологической свободе дви­гаться куда угодно.

Это организмически выбранное направ­ление имеет определенные общие качества, проявляющиеся у большого числа разных и единственных в своем роде людей.

Таким образом, я могу объединить эти утверждения в определении, которое по крайней мере может служить основой для рассмотрения и обсуждения. Хорошая жизнь с точки зрения моего опыта — это процесс движения по пути, выбранному че­ловеческим организмом, когда он внутрен­не свободен развиваться в любом направ­лении, причем качества этого направления имеют определенную всеобщность.

Характеристики процесса

Разрешите мне определить характер­ные качества этого процесса движения, качества, возникающие в психотерапии у каждого клиента.

Возрастающая открытость опыту

Во-первых, этот процесс связан с возра­стающей открытостью опыту. Эта фраза приобретает для меня все больший смысл. Открытость диаметрально противополож­на защите. Защитная реакция, описанная

1 Гомеостаз — подвижное равновесное состояние какой-либо системы, сохраняемое путем ее противодействия нарушающим это равновесие внешним или внутренним факторам.

мною в прошлом, — это ответ организма на опыт, который воспринимается или бу­дет воспринят как угрожающий, как не соответствующий существующему у инди­вида представлению о самом себе или о себе в отношениях с миром. Этот угрожа­ющий опыт на время перестает быть тако­вым, так как он или искажается при осоз­нании, или отрицается, или не допускается в сознание. Можно сказать, что я на са­мом деле не могу правильно понять все свои переживания, чувства и реакции, ко­торые существенно расходятся с моими представлениями о себе. Во время психо­терапии клиент все время обнаруживает, что он переживает такие чувства и отно­шения, какие до этого не был способен осоз­нать, которыми не был способен "владеть" как частью своего "Я".

Однако, если бы человек мог быть пол­ностью открыт своему опыту, каждый сти­мул, идущий от организма или от внеш­него мира, передавался бы свободно через нервную систему, без малейшего искаже­ния каким-либо защитным механизмом. Не было бы необходимости в механизме "подсознания", с помощью которого орга­низм заранее бывает предупрежден о лю­бом опыте, угрожающем личности. На­оборот, независимо от того, воздействовал ли стимул окружающего мира на чув­ствительные нервы своим очертанием, формой, цветом или звуком, или это след памяти прошлого опыта, или — висцераль­ное ощущение страха, удовольствия или отвращения, — человек будет "жить" этим опытом, который будет полностью доступен осознанию.

Таким образом, оказывается, что од­ним из аспектов процесса, который я называю "хорошая жизнь", является дви­жение от полюса защитных реакций к полюсу открытости своему опыту. Чело­век все в большей мере становится спо­собным слышать себя, переживать то, что в нем происходит. Он более открыт сво­им чувствам страха, упадка духа, боли. Он также более открыт своим чувствам смелости, нежности и благоговения. Он свободно может жить своими субъектив­ными чувствами так, как они в нем су­ществуют, и он также свободен осознавать эти чувства. Он способен в большей мере жить опытом своего организма, а не зак­рывать его от осознания.

Возрастает стремление жить настоящим

Второе качество процесса, который мне представляется как хорошая жизнь, свя­зано со все большим стремлением жить полнокровной жизнью в каждый ее мо­мент. Эту мысль легко истолковать непра­вильно; она пока еще неясна мне самому. Однако разрешите мне попытаться объяс­нить, что я имею в виду.

Я думаю, если бы человек был полнос­тью открыт новому опыту и у него не было бы защитных реакций, каждый момент его жизни был бы новым. Сложное сочетание внутренних и внешних стимулов, существу­ющее именно в этот момент, никогда не су­ществовало ранее в такой форме. Следова­тельно, этот человек подумал бы: "То, каким я буду в следующий момент, и то, что я сделаю, вырастает из этого момента и не может быть предсказано заранее ни мной, ни другими". Мы нередко встречали кли­ентов, выражающих именно такие чувства.

Чтобы выразить текучесть, присущую этой жизни, можно сказать, что скорее "Я" и личность возникают из опыта, чем опыт толкуется и искажается, чтобы соответ­ствовать представленной заранее структу­ре "Я". Это значит, что вы скорее участ­ник и наблюдатель протекающих процессов организмического опыта, чем тот, кто осу­ществляет над ними контроль,

Жить настоящим моментом означает отсутствие неподвижности, строгой орга­низации, наложения структуры на опыт. Вместо этого имеется максимум адапта­ции, обнаружение структуры в опыте, те­кущая, изменяющаяся организация "Я" и личности.

Именно это стремление жить настоя­щим моментом, мне кажется, явно проявля­ется в людях, вовлеченных в процесс хоро­шей жизни. Можно почти с уверенностью сказать, что это — ее наиболее существен­ное качество. Оно связано с обнаружением структуры опыта в процессе жизни в этом опыте. С другой стороны, большинство из нас почти всегда привносят заранее сформи­ровавшуюся структуру и оценку в наш опыт и, не замечая этого, искажают опыт и втискивают его в нужные рамки, чтобы он соответствовал предвзятым идеям. При этом они раздражаются, что из-за текуче-

сти опыта прилаживание его к нашим за­ботливо сконструированным рамкам ста­новится совершенно неуправляемым. Ког­да я вижу, что клиенты приближаются к хорошей, зрелой жизни, для меня одно из ее качеств состоит в том, что их ум открыт тому, что происходит сейчас, и в этом на­стоящем процессе они обнаруживают лю­бую структуру, которая, оказывается, ему присуща.

Возрастающее доверие к своему организму

Еще одна характеристика человека, живущего в процессе хорошей жизни, — все увеличивающееся доверие к своему организму как средству достижения наи­лучшего поведения в каждой ситуации в настоящем.

Решая, что предпринять в какой-нибудь ситуации, многие люди опираются на прин­ципы, на правила поведения, установлен­ные какой-то группой или учреждением, на суждения других (начиная с жены и друзей и кончая Эмилией Поуст1) или на то, как они вели себя в подобной ситуации в прошлом. Однако, когда я наблюдаю за клиентами, чей жизненный опыт так мно­гому научил меня, я обнаруживаю, что они могут больше доверять своей цельной орга-низмической реакции на новые ситуации. Это происходит потому, что, будучи откры­ты своему опыту, они все больше обнару­живают, что, если делают то, что "чувству­ется правильным", это оказывается надежным ориентиром поведения, прино­сящего им истинное удовлетворение.

Когда я старался понять причину это­го, то обнаружил, что рассуждаю следую­щим образом. Человек, полностью откры­тый своему опыту, имел бы доступ ко всем факторам, имеющимся в его распоряжении в данной ситуации: социальным требова­ниям, его собственным сложным и, веро­ятно, противоречивым потребностям: вос­поминаниям о подобных ситуациях в прошлом, восприятию неповторимых ка­честв данной ситуации и т. д. На основе всего этого он и строил бы свое поведение. Конечно, эти сведения были бы очень слож­ными. Но он мог бы разрешить своему це-

лостному организму с участием сознания рассмотреть каждый стимул, потребность и требование, его относительную напря­женность и важность. Из этого сложного взвешивания и уравновешивания он мог бы вывести те действия, которые в наи­большей степени удовлетворяли бы все его нужды в данной ситуации. Такого челове­ка можно по аналогии сравнить с гигантс­кой вычислительной электронной маши­ной. Поскольку он открыт своему опыту, в машину вводятся все данные чувственных впечатлений, памяти, предшествующего общения, состояния висцеральных и внут­ренних органов. Машина вбирает в себя все эти многочисленные данные о напря­жениях и силах и быстро вычисляет, как действовать, чтобы в результате был полу­чен наиболее экономичный вектор удов­летворения потребностей в этой конкрет­ной ситуации. Это — поведение нашего гипотетического человека.

У большинства из нас есть недостатки, которые приводят к ошибкам в этом про­цессе. Они состоят во включении инфор­мации, которая не принадлежит данной конкретной ситуации, или в исключении информации, которая ей принадлежит. Возникают ошибочные варианты поведе­ния, когда в вычисления вводятся воспо­минания и предшествующие знания, как будто они и есть эта реальность, а не про­сто воспоминания и знания. Ошибка мо­жет произойти также и тогда, когда в со­знание не допускаются определенные пугающие переживания, следовательно, они не входят в вычисления или вводятся в машину в искаженном виде. Но наш ги­потетический человек считал бы свой орга­низм вполне достойным доверия, потому что все доступные данные были бы исполь­зованы и представлены скорее в правиль­ном, нежели в искаженном виде. Отсюда его поведение, возможно, было бы более близким к тому, чтобы удовлетворить его нужды увеличить возможности, установить связи с другими и т. д.

В этом взвешивании, уравновешивании и вычислениях его организм ни в коей мере не был бы непогрешимым. Исходя из доступных данных, он всегда давал бы наи­лучший из возможных ответов, но иногда

1 Эмилия Поуст — в то время известный в США автор книги о хороших манерах в хорошем обществе. — Прим. перев.

эти данные отсутствовали бы. Однако вследствие открытости опыту любые ошиб­ки, любое неудовлетворительное поведение были бы вскоре исправлены. Вычисления находились бы всегда в процессе коррек­тировки, потому что они постоянно прове­рялись бы в поведении.

Возможно, вам не понравится моя ана­логия с ЭВМ. Разрешите мне опять обра­титься к опыту тех клиентов, которых я знал. Когда они становятся более откры­тыми своему опыту, то обнаруживают, что могут больше доверять своим реакциям. Если они чувствуют, что хотят выразить свой гнев, то делают это и обнаруживают, что это вовсе не так уж страшно, потому что они в той же мере осознают и другие свои желания — выразить привязанность, связь и отношение к другим людям. Они удивлены, что могут интуитивно решить, как вести себя в сложных и беспокойных человеческих отношениях. И только пос­ле этого они осознают, как надежны были их внутренние реакции, приведшие к пра­вильному поведению.

Процесс более полноценного функционирования

Я хотел бы представить более последо­вательную картину хорошей жизни, вое­дино соединив три нити, описывающие этот процесс. Получается, что психически сво­бодный человек все более совершенно вы­полняет свое назначение. Он становится все более способным к полнокровной жиз­ни в каждом из всех своих чувств и реак­ций. Он все более использует все свои орга­нические механизмы, чтобы как можно правильнее чувствовать конкретную ситу­ацию внутри и вне его. Он использует всю находящуюся в его сознании информацию, какой только может снабдить его нервная система, понимая при этом, что весь его цельный организм может быть — и часто является — мудрее, чем его сознание. Он в большей мере способен дать возможность всему своему свободному, сложно функци­онирующему организму выбрать из мно­жества возможных именно тот вариант поведения, который действительно будет более удовлетворять его в настоящий мо­мент. Он больше способен поверить своему организму в его функционировании не потому, что он безошибочен, а потому, что

он может быть полностью открытым для последствий его действий и сможет испра­вить их, если они его не удовлетворят.

Он будет более способен переживать все свои чувства, менее бояться любого из них, он сможет сам просеивать факты, будучи более открытым сведениям из всех источ­ников. Он полностью вовлечен в процесс бытия и "становления самим собой" и поэтому обнаруживает, что действительно и реально социализируется. Он более пол­но живет настоящим моментом и узнает, что это самый правильный способ суще­ствования. Он становится более полно фун­кционирующим организмом и более со­вершенно функционирующим человеком, так как полностью осознает себя, и это осоз­нание пронизывает его переживания с на­чала и до конца.

Некоторые вовлеченные вопросы

Любое представление о том, что состав­ляет хорошую жизнь, имеет отношение ко многим вопросам. Представленная здесь моя точка зрения не является исключени­ем. Я надеюсь, что скрытые в ней след­ствия послужат пищей для размышлений. Есть два или три вопроса, которые я хотел бы обсудить.

Новая перспектива соотношения свободы и необходимости

Связь с первым скрытым следствием может не сразу бросаться в глаза. Оно ка­сается старой проблемы "свободы воли". Разрешите мне попытаться показать, как в новом свете мне представляется эта про­блема.

В течение некоторого времени меня приводил в недоумение существующий в психотерапии парадокс между свободой и детерминизмом. Одними из наиболее дей­ственных субъективных переживаний кли­ента в психотерапевтических отношениях являются те, в которых он чувствует власть открытого выбора. Он свободен — стать самим собой или спрятаться за фасадом, двигаться вперед или назад, вести себя как пагубный разрушитель себя и других или делать себя и других более сильными — в буквальном смысле слова он свободен жить или умереть, в обоих — психологическом

и физиологическом — смыслах этих слов. Однако, как только я вхожу в область пси­хотерапии с объективными исследователь­скими методами, я, как и многие другие ученые, связываю себя полным детерми­низмом. С этой точки зрения каждое чув­ство и действие клиента детерминировано тем, что ему предшествовало. Такой вещи, как свобода, не может быть. Эта дилемма, которую я стараюсь описать, существует и в других областях — просто я ее обозна­чил более четко, и от этого она не стано­вится менее неразрешимой.

Однако эту дилемму можно увидеть в новой перспективе, если рассмотреть ее в рамках данного мной определения полно­ценно функционирующего человека. Мож­но сказать, что в наиболее благоприятных условиях психотерапии человек по праву переживает наиболее полную и абсолют­ную свободу. Он желает или выбирает та­кое направление действий, которое явля­ется самым экономным вектором по отношению ко всем внутренним и вне­шним стимулам, потому что это именно то поведение, которое будет наиболее глу­боко его удовлетворять. Но это то же самое направление действий, про которое можно сказать, что с другой, удобной точки зрения оно определяется всеми фак­торами наличной ситуации. Давайте про­тивопоставим это картине действий че­ловека с защитными реакциями. Он хочет или выбирает определенное направление действий, но обнаруживает, что не может вести себя согласно своему выбору. Он де­терминирован факторами конкретной си­туации, но эти факторы включают его защитные реакции, его отрицание или искажение значимых данных. Поэтому он уверен, что его поведение будет не полно­стью удовлетворять его. Его поведение детерминировано, но он не свободен сде­лать эффективный выбор. С другой сто­роны, полноценно функционирующий че­ловек не только переживает, но и использует абсолютную свободу, когда спонтанно, свободно и добровольно выби­рает и желает то, что абсолютно детерми-нированно.

Я не настолько наивен, чтобы предпо­ложить, что это полностью решает пробле­му субъективного и объективного, свобо­ды и необходимости. Тем не менее это имеет для меня значение, потому что чем больше

человек живет хорошей жизнью, тем боль­ше он чувствует свободу выбора и тем больше его выборы эффективно воплоща­ются в его поведении.

Творчество как элемент хорошей жизни

Мне кажется, совершенно ясно, что человек, вовлеченный в направляющий процесс, который я назвал "хорошей жиз­нью", — это творческий человек. С его вос­приимчивой открытостью миру, с его верой в свои способности формировать новые от­ношения с окружающими он будет таким человеком, у которого появятся продукты творчества и творческая жизнь. Он не обя­зательно будет "приспособлен" к своей культуре, но почти обязательно не будет конформистом. Но в любое время и в лю­бой культуре он будет жить созидая, в гармонии со своей культурой, которая не­обходима для сбалансированного удовлет­ворения его нужд. Иногда, в некоторых си­туациях, он мог бы быть очень несчастным, но все равно продолжал бы двигаться к тому, чтобы стать самим собой, и вести себя так, чтобы максимально удовлетворить свои самые глубокие потребности.

Я думаю, что ученые, изучающие эво­люцию, могли бы сказать про такого чело­века, что он с большей вероятностью адап­тировался бы и выжил при изменении окружающих условий. Он смог бы хорошо и творчески приспособиться как к новым, так и к существующим условиям. Он пред­ставлял бы собой подходящий авангард человеческой эволюции.

Основополагающее доверие к человеческой природе

В дальнейшем станет ясно, что другой вывод, имеющий отношение к представлен­ной мной точке зрения, заключается в том, что в основном природа свободно функци­онирующего человека созидательна и дос­тойна доверия. Для меня это неизбежное заключение из моего двадцатипятилетне­го опыта психотерапии. Если мы способ­ны освободить индивида от защитных ре­акций, открыть его восприятие как для широкого круга своих собственных нужд, так и для требований окружения и обще­ства, можно верить, что его последующие

действия будут положительными, созида­тельными, продвигающими его вперед. Нет необходимости говорить, кто будет его со­циализировать, так как одна из его соб­ственных очень глубоких потребностей — это потребность в отношениях с другими, в общении. По мере того как он будет все более становиться самим собой, он будет в большей мере социализирован — в соот­ветствии с реальностью. Нет необходимос­ти говорить о том, кто должен сдерживать его агрессивные импульсы, так как по мере его открытости всем своим импульсам его потребности в принятии и отдаче любви будут такими же сильными, как и его импульс ударить или схватить для себя. Он будет агрессивен в ситуациях, где на самом деле должна быть использована аг­рессия, но у него не будет неудержимо ра­стущей потребности в агрессии. Если он движется к открытости всему своему опы­ту, его поведение в целом в этой и других сферах будет более реалистичным и сба­лансированным, подходящим для выжи­вания и дальнейшего развития высокосо­циализированного животного.

Я мало разделяю почти преобладаю­щее представление о том, что человек в основе своей иррационален и, если не кон­тролировать его импульсы, он придет к разрушению себя и других. Поведение человека до утонченности рационально, когда он строго намеченным сложным путем движется к целям, которых стре­мится достичь его организм. Трагедия в том, что наши защитные реакции не дают нам возможность осознать эту рациональ­ность, так что сознательно мы движемся в одном направлении, в то время как организмически — в другом. Но у наше­го человека в процессе хорошей жизни число таких барьеров уменьшается, и он все в большей степени участвует в раци­ональных действиях своего организма. Единственный необходимый контроль над импульсами, существующий у такого че­ловека, — это естественное внутреннее уравновешивание одной потребности дру­гою и обнаружение вариантов поведения, направленных на наиболее полное удов­летворение всех нужд. Очень уменьшил­ся бы опыт чрезвычайного удовлетворе­ния одной потребности (в агрессии, сексе и т. д.) за счет удовлетворения других нужд (в товарищеских отношениях, в не-

жных отношениях и т. д.), который в боль­шей мере присущ человеку с защитными реакциями. Человек участвовал бы в очень сложной деятельности организма по саморегуляции — его психическом и фи­зиологическом контроле — таким обра­зом, чтобы жить во все возрастающей гар­монии с собой и другими.

Более полнокровная жизнь

Последнее, о чем бы я хотел упомя­нуть, — это то, что процесс хорошей жиз­ни связан с более широким диапазоном жизни, с ее большей яркостью по сравне­нию с тем "суженным" существованием, которое ведет большинство из нас. Быть частью этого процесса — значит быть вовлеченным в часто пугающие или удов­летворяющие нас переживания более вос­приимчивой жизни, имеющей более ши­рокий диапазон и большее разнообразие. Мне кажется, что клиенты, которые зна­чительно продвинулись в психотерапии, более тонко чувствуют боль, но у них также и более яркое чувство экстаза; они более ясно чувствуют свой гнев, но то же можно сказать и о любви; свой страх они ощущают более глубоко, но то же проис­ходит и с мужеством. И причина того, что они таким образом могут жить более полноценно, с большей амплитудой чувств, заключается в том, что они в глубине уверены в самих себе как надежных ору­диях при встрече с жизнью.

Я думаю, вам станет понятно, почему такие выражения, как "счастливый", "до­вольный", "блаженство", "доставляющий удовольствие", не кажутся мне полностью подходящими для описания процесса, ко­торый я назвал "хорошей жизнью", хотя человек в процессе хорошей жизни в оп­ределенное время и испытывает подобные чувства. Более подходящими являются такие прилагательные, как "обогащаю­щий", "захватывающий", "вознаграждаю­щий", "бросающий вызов", "значимый". Я убежден, что процесс хорошей жизни не для малодушных. Он связан с расшире­нием и ростом своих возможностей. Что­бы полностью опуститься в поток жизни, требуется мужество. Но более всего в человеке захватывает то, что, будучи сво­бодным, он выбирает в качестве хорошей жизни именно процесс становления.

Р. Л. Сол со

[ВВЕДЕНИЕ

В КОГНИТИВНУЮ

ПСИХОЛОГИЮ]1

Когнитивная психология изучает то, как люди получают информацию о мире, как эта информация представляется че­ловеком, как она хранится в памяти и преобразуется в знания и как эти знания влияют на наше внимание и поведение. Когнитивная психология охватывает весь диапазон психологических процессов — от ощущений до восприятия, распознава­ния образов, внимания, обучения, памяти, формирования понятий, мышления, вооб­ражения, запоминания, языка, эмоций и процессов развития; она охватывает все­возможные сферы поведения. Взятый нами курс — курс на понимание приро­ды человеческой мысли — является од­новременно амбициозным и волнующим. Поскольку это требует очень широкого круга знаний, то и диапазон изучения будет обширен; а поскольку эта тема пред­полагает рассмотрение человеческой мыс­ли с новых позиций, то вероятно, что и ваши взгляды на интеллектуальную сущ­ность человека изменятся радикально.

Эта глава названа "Введение"; однако, в некотором смысле вся эта книга есть введение в когнитивную психологию. В этой главе дана общая картина когнитив­ной психологии, а также рассмотрена ее история и описаны теории, объясняющие, как знания представлены в уме человека.

Прежде чем мы коснемся некоторых технических аспектов когнитивной пси-

хологии, будет полезно получить некото­рое представление о тех предпосылках, на которых мы, люди, основываемся, когда обрабатываем информацию. Чтобы про­иллюстрировать, как мы интерпретируем зрительную информацию, рассмотрим при­мер обычного события: водитель спраши­вает у полицейского дорогу. Хотя участву­ющий здесь когнитивный процесс может показаться простым, на деле это не так.

Водитель: Я не из этого города; не мог­ли бы вы мне сказать, как попасть в "Пла­ти-Пакуй"?

Полицейский: А Вам нужны хозяйствен­ные товары или спортивные? У них тут два разных магазина.

В: А-а, м-м-м...

П: Вообще-то это не важно, поскольку они оба находятся напротив друг друга че­рез улицу.

В: Я собственно ищу сантехнику — но­вое сиденье для унитаза.

П: Ну, тогда это у них в хозяйственном.

В: В хозяйственном.

П: Да, в отделе сантехники. Так что... Вы знаете, где цирк?

В: Это то здание с чем-то вроде конуса или это то, которое...

П: Нет, это там, знаете, — эта самая выс­тавочная площадка; ну, помните, там про­ходила "Экспо-84".

В: А, да, я знаю, где эта выставка.

П: Ну вот, это там, на месте Экспо. Вооб­ще отсюда туда трудно попасть, но если Вы поедете отсюда вниз, проедете по этой улице один светофор, а потом до сигнальной мач­ты, повернете направо один квартал до сле­дующего светофора, а затем налево через железнодорожный переезд, мимо озера до следующего светофора рядом со старой фаб­рикой... Знаете, где старая фабрика?

В: Это та улица через мост, где указа­тель одностороннего движения до старой фабрики?

П: Нет, там двухстороннее движение.

В: А, это значит другой мост. Ладно, я знаю, какая улица.

П: Вы можете узнать ее по большому плакату, где написано "Если вы потеряли драгоценность, вы никогда ее не возмести­те". Что-то в этом роде. Это реклама ноч­ного депозитного отделения. Я его называю "Бозодеп", потому что это в Бозвелловском банке. Короче, Вы едете мимо старой фаб­рики — это где железные ворота — и пово­рачиваете налево — нет, направо — потом один квартал налево и Вы на Благодатной.

1 Солсо Р.Л. Когнитивная психология. М.: Тривола, 1996. С. 28—36, 41—47.

Благодатную улицу вы не пропустите. Это будет по правой стороне на этой улице.

В: Да Вы шутите. Я же остановился в мотеле на Благодатной.

П: Да-а?

В: Я поехал не в ту сторону и теперь я на другом конце города. Подумать только, два квартала от моего мотеля! Я мог туда пешком дойти.

П: А в каком Вы мотеле?

В: В Университетском.

П: Ах в Университетском... Что же, Вы не нашли места поприличней?

В: Нет. Но зато там совершенно замеча­тельная библиотека.

П: Хм-м.

Весь описанный эпизод занял бы не более двух минут, но то количество информации, которую восприняли и про­анализировали эти два человека, просто поражает. Как должен психолог рас­сматривать такой процесс? Один выход — это просто на языке "стимул-реакция" (S—R): например, светофор (стимул) и по­ворот налево (реакция). Некоторые пси­хологи, особенно представители традици­онного бихевиористского подхода уверены, что всю последовательность событий мож­но адекватно (и гораздо более детально) описать в таких терминах. Однако, хотя

Характеристика Тема в когнитивной психологии
Способность обнаруживать и интерпретировать сенсорные стимулы Обнаружение сенсорных сигналов
Склонность сосредотачиваться на некоторых сенсорных стимулах и игнорировать остальные Внимание
Детальное знание физических характеристик окружения Знания
Способность абстрагировать некоторые элементы события и объединять эти элементы в хорошо структу­рированный план, придающий значение всему эпизоду Распознавание образов
Способность извлекать значение из букв и слов Чтение и переработка информации
Способность сохранять свежие события и объединять их в непрерывную последовательность Кратковременная память
Способность формировать образ «когнитивной карты» Мысленные образы
Понимание каждым участником роли другого Мышление
Способность использовать «мнемонические трюки» для воспроизведения информации Мнемоника и память
Тенденция хранить языковую информацию в общем виде Абстрагирование речевых высказываний
Способность решать задачи Решение задач
Общая способность к осмысленным действиям Человеческий интеллект
Понимание, что направление движения можно точно перешифровать в набор сложных моторных действий (вождение автомобиля) Языковое / моторное поведение
Способность быстро извлекать из долговременной памяти конкретную информацию, нужную для применения непосредственно в текущей ситуации Долговременная память
Способность передавать наблюдаемые события на разговорном языке Языковая переработка
Знание, что объекты имеют конкретные названия Семантическая память
Неспособность действовать совершенным образом Забывание и интерференция

эта позиция и привлекает своей просто­той, она не в состоянии описать те когни­тивные системы, которые участвуют в по­добном обмене информацией. Чтобы это сделать, необходимо определить и проана­лизировать конкретные компоненты ког­нитивного процесса и затем объединить их в большую когнитивную модель. Имен­но с такой позиции исследуют сложные проявления человеческого поведения ког­нитивные психологи. Какие конкретно компоненты выделил бы когнитивный психолог в вышеприведенном эпизоде и как он стал бы их рассматривать? Мы можем начать с некоторых предположе­ний относительно когнитивных характе­ристик, которыми обладают полицейский и водитель. В левой части таблицы 1 при­ведены соответствующие положения, а в правой — темы когнитивной психологии, связанные с этими положениями.

Информационный подход

Приведенные положения можно объе­динить в более крупную систему, или ког­нитивную модель. Модель, которой обыч­но пользуются когнитивные психологи, называется моделью переработки инфор­мации.

С самого начала нашего изучения ког­нитивных моделей важно понять их ог­раничения. Когнитивные модели, опира­ющиеся на модель переработки информа­ции, — это эвристические построения, используемые для организации существу­ющего объема литературы, стимуляции дальнейших исследований, координации исследовательских усилий и облегчения коммуникаций между учеными. Суще­ствует тенденция приписывать моделям большую структурную незыблемость, чем это может быть подтверждено эмпиричес­кими данными.

Модель переработки информации по­лезна для вышеперечисленных задач; од­нако, чтобы лучше отразить достижения когнитивной психологии, были разрабо­таны и другие модели. С такими альтер-

нативными моделями я буду знакомить вас по мере необходимости. Модель пере­работки информации предполагает, что процесс познания можно разложить на ряд этапов, каждый из которых представляет собой некую гипотетическую единицу, включающую набор уникальных опера­ций, выполняемых над входной информа­цией. Предполагается, что реакция на событие (например, ответ: "А, да, я знаю, где эта выставка") является результатом серии таких этапов и операций (напри­мер, восприятие, кодирование информации, воспроизведение информации из памяти, формирование понятий, суждение и фор­мирование высказывания). На каждый этап поступает информация от предыду­щего этапа, и затем над ней выполняют­ся свойственные для данного этапа опе­рации. Поскольку все компоненты модели переработки информации так или иначе связаны с другими компонентами, трудно точно определить начальный этап; но для удобства мы можем считать, что вся эта последовательность начинается с поступ­ления внешних стимулов1.

Эти стимулы — признаки окружения в нашем примере — не представлены не­посредственно в голове полицейского, но они преобразуются в значимые символы, в то, что некоторые когнитологи называ­ют "внутренними репрезентациями". На самом нижнем уровне энергия света (или звука), исходящая от воспринимаемого стимула, преобразуется в нервную энер­гию, которая в свою очередь обрабатыва­ется на вышеописанных гипотетических этапах с тем, чтобы сформировать "внут­реннюю репрезентацию" воспринимаемо­го объекта. Полицейский понимает эту внутреннюю репрезентацию, которая в сочетании с другой контекстуальной ин­формацией дает основу для ответа на вопрос.

Модель переработки информации по­родила два важных вопроса, вызвавших значительные споры среди когнитивных психологов: какие этапы проходит ин­формация при обработке? и в каком виде

1 Можно, конечно, утверждать, что эта последовательность преобразований начинается со знаний субъекта о мире, которые позволяют ему избирательно направлять внимание на отдельные аспек­ты зрительных стимулов и игнорировать другие аспекты. Так, в приведенном примере полицейс­кий описывает водителю дорогу, останавливаясь преимущественно на том, где водителю придется проезжать, и не обращает внимания (по крайней мере активного) на другие признаки: дома, пеше­ходов, солнце, другие ориентиры.

информация представлена в уме челове­ка? Хотя на эти вопросы нет легкого от­вета, данная книга по большей части по­священа им обоим, так что их полезно не упустить из виду. Среди прочего когни­тивные психологи пытались ответить на эти вопросы путем включения в свои ис­следования методов и теорий из конкрет­ных психологических дисциплин; некото­рые их них описаны ниже.

Сфера когнитивной психологии

Современная когнитивная психология заимствует теории и методы из 10 основ­ных областей исследований (рис. 1): вос­приятие, распознавание образов, внимание, память, воображение, языковые функции, психология развития, мышление и реше­ние задач, человеческий интеллект и ис­кусственный интеллект; каждую из них мы рассмотрим отдельно.

Восприятие

Отрасль психологии, непосредственно связанная с обнаружением и интерпрета­цией сенсорных стимулов, называется пси­хологией восприятия. Из экспериментов по восприятию мы хорошо знаем о чув­ствительности человеческого организма к сенсорным сигналам и — что более важ­но для когнитивной психологии — о том, как интерпретируются эти сенсорные сиг­налы.

Описание, данное полицейским в при­веденной уличной сцене, значительно за­висит от его способности "видеть" суще-

ственные признаки окружения. "Видение", однако, — это непростая вещь. Чтобы вос­принимались сенсорные стимулы — в на­шем случае они преимущественно зри­тельные, — надо, чтобы они имели определенную величину: если водителю предстоит выполнить описанный маневр, эти признаки должны иметь определен­ную интенсивность. Кроме того, сама сце­на постоянно изменяется. По мере изме­нения положения водителя, появляются новые признаки. Отдельные признаки по­лучают в перцептивном процессе преиму­щественную важность. Указательные зна­ки различаются по цвету, положению, форме и т.д. Многие изображения при движении постоянно меняются, и чтобы превратить их указания в действия, во­дитель должен быстро корректировать свое поведение.

Экспериментальные исследования восприятия помогли идентифицировать многие из элементов этого процесса; с не­которыми из них мы встретимся в следу­ющей главе. Но исследование восприятия само по себе не может адекватно объяс­нить ожидаемые действия; здесь участву­ют и другие когнитивные системы, такие как распознавание образов, внимание и память.

Распознавание образов

Стимулы внешней среды не восприни­маются как единичные сенсорные собы­тия; чаще всего они воспринимаются как часть более значительного паттерна. То, что мы ощущаем (видим, слышим, обоня-

Распознавание образов

Психология развития

Когнитивная психология

Мышление и решение задач

Человеческий интеллект

Воображение

Искусственный интеллект

Рис. 1. Основные направления исследований в когнитивной психологии ем или чувствуем вкус), почти всегда есть часть сложного паттерна, состоящего… Внимание

Раздел

ЭВОЛЮЦИОННОЕ ВВЕДЕНИЕ В ПСИХОЛОГИЮ

Часть 1. Возникновение и развитие психики в филогенезе

А.Н.Леонтьев

ПРОБЛЕМА

ВОЗНИКНОВЕНИЯ

ОЩУЩЕНИЯ1

I. Проблема

<...>Проблема возникновения, т. е. соб­ственно генезиса, психики и проблема ее развития теснейшим образом связаны между собой. Поэтому то, как теоретичес­ки решается вопрос о возникновении пси­хики, непосредственно характеризует об­щий подход к процессу психического развития.

Как известно, существует целый ряд по­пыток принципиального решения пробле­мы возникновения психики. Прежде все­го это то решение вопроса, которое одним

словом можно было бы обозначить как ре­шение в духе "антропопсихизма" и кото­рое связано в истории философской мыс­ли с именем Декарта. Сущность этого решения заключается в том, что возникно­вение психики связывается с появлением человека: психика существует только у человека. Тем самым вся предыстория человеческой психики оказывается вы­черкнутой вовсе. Нельзя думать, что эта точка зрения в настоящее время уже не встречается, что она не нашла своего отра­жения в конкретных науках. Некоторые исследователи до сих пор стоят, как изве­стно, именно на этой точке зрения, т. е. считают, что психика в собственном смысле является свойством, присущим только че­ловеку.

Другое, противоположное этому, реше­ние дается учением о "панпсихизме", т. е. о всеобщей одухотворенности природы. Такие взгляды проповедовались некото­рыми французскими материалистами, на­пример, Робине. Из числа известных в психологии имен можно назвать Фехне-ра, который тоже стоял на этой точке зре­ния. Между обоими этими крайними взглядами, с одной стороны, допускающи­ми существование психики только у че­ловека, с другой — признающими психи-

1 Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1981. С. 15—27, 34—37, 42—45, 48—57, 69—85, 120—123.

ку свойством всякой вообще материи, су­ществуют и взгляды промежуточные. Они пользуются наибольшим распростране­нием. В первую очередь это тот взгляд, который можно было бы обозначить тер­мином "биопсихизм". Сущность "биопси­хизма" заключается в том, что психика признается свойством не всякой вообще материи, но свойством только живой материи. Таковы взгляды Гоббса и мно­гих естествоиспытателей (К. Бернара, Гек-келя и др.)- В числе представителей пси­хологии, державшихся этого взгляда, можно назвать В.Вундта.

Существует и еще один, четвертый, спо­соб решения данной проблемы: психика признается свойственной не всякой во­обще материи и не всякой живой ма­терии, но только таким организмам, ко­торые имеют нервную систему. Эту точку зрения можно было бы обозначить как концепцию "нейропсихизма". Она вы­двигалась Дарвином, Спенсером и нашла широкое распространение как в совре­менной физиологии, так и среди психо­логов, прежде всего психологов-спенсери-анцев.

Можем ли мы остановиться на одной из этих четырех позиций как на точке зрения, в общем правильно ориентирую­щей нас в проблеме возникновения пси­хики?

Последовательно материалистической науке чуждо как то утверждение, что пси­хика является привилегией только чело­века, так и признание всеобщей одушев­ленности материи. Наш взгляд состоит в том, что психика — это такое свойство материи, которое возникает лишь на выс­ших ступенях ее развития — на ступени органической живой материи. Значит ли это, однако, что всякая живая материя об­ладает хотя бы простейшей психикой, что переход от неживой к живой материи яв­ляется вместе с тем и переходом к мате­рии одушевленной, чувствующей?

Мы полагаем, что и такое допущение противоречит современным научным знаниям о простейшей живой материи. Психика может быть лишь продуктом дальнейшего развития живой материи, дальнейшего развития самой жизни.

Таким образом, необходимо отказать­ся также и от того утверждения, что пси­хика возникает вместе с возникновением живой материи и что она присуща всему органическому миру.

Остается последний из перечисленных взглядов, согласно которому возникнове­ние психики связано с появлением у жи­вотных нервной системы. Однако и этот взгляд не может быть принят, с нашей точ­ки зрения, безоговорочно. Его неудовлет­ворительность заключается в произволь­ности допущения прямой связи между появлением психики и появлением нер­вной системы, в неучете того, что орган и функция хотя и являются неразрывно вза­имосвязанными, но вместе с тем связь их не является неподвижной, однозначной, раз и навсегда зафиксированной, так что ана­логичные функции могут осуществляться различными органами.

Например, та функция, которая впос­ледствии начинает выполняться нервной тканью, первоначально реализуется про­цессами, протекающими в протоплазме без участия нервов1. У губок (stylotella), пол­ностью лишенных собственно нервных эле­ментов, установлено, однако, наличие насто­ящих сфинктеров, действие которых регулируется, следовательно, не нервными аппаратами (М. Паркер)2. Мы не можем поэтому принять без дальнейшего конк­ретного рассмотрения, как это делают мно­гие современные физиологи, также и тот взгляд, согласно которому возникновение психики ставится в прямую и вполне од­нозначную связь с возникновением нервной системы, хотя на последующих этапах раз­вития эта связь не вызывает, конечно, ни­какого сомнения.

Таким образом, проблема возникно­вения психики до сих пор не может счи­таться решенной, даже в ее самой общей форме.

Такое состояние проблемы возникно­вения психики, естественно, приводило ряд естествоиспытателей именно в этом воп­росе к позициям агностицизма. В послед­ней четверти прошлого столетия Эмиль Дюбуа-Реймон — один из виднейших ес­тествоиспытателей своего времени — ука­зал в своей речи в честь Лейбница (1880)

1 См. Child C.M. The Origin and Development of the Nervous System. Chicago, 1921.

2 cm. Bianchi L. La mecanique du cerveau. Paris, 1921.

на семь неразрешимых для человеческой науки "мировых загадок"1. Как известно, в их числе стоял и вопрос о возникнове­нии ощущения. Президент Берлинской академии, где Дюбуа-Реймон выступал с этим докладом, подводя итоги обсужде­ния проблемы непознаваемости для науки некоторых вопросов, отвел целый ряд "за­гадок", но сохранил три, подчеркнув их якобы действительную недоступность че­ловеческому познанию. В числе этих трех оказался и вопрос о первом возникнове­нии ощущений, вопрос, который Геккель не случайно назвал "центральной психо­логической тайной"2.

Нет, понятно, ничего более чуждого пос­ледовательно материалистической науке, чем взгляды агностицизма, хотя бы и огра­ниченные одним только участком знания.

Первое, что встает перед исследовани­ем генезиса психики, — это вопрос о пер­воначальной, исходной форме психичес­кого. По этому поводу существуют два противоположных взгляда. Согласно одно­му из них, развитие психической жизни начинается с появления так называемой гедонической психики, т. е. с зарождения примитивного, зачаточного самосознания. Оно заключается в первоначально смут­ном еще переживании организмом своих собственных состояний, в переживании положительном при условии усиленного питания, роста и размножения и отрица­тельном при условии голодания, частич­ного разрушения и т. п. Эти состояния, являющиеся прообразом человеческих переживаний влечения, наслаждения или страдания, якобы и составляют ту глав­ную основу, на которой в дальнейшем раз­виваются различные формы "предвидя­щего" сознания, сознания, познающего окружающий мир.

Этот взгляд может быть теоретически оправдан только с позиций психовиталис­тического понимания развития, которое ис­ходит из признания особой, заключенной

в самом объекте силы, раньше действую­щей как чисто внутреннее побуждение и лишь затем "вооружающей" себя органа­ми внешних чувств. Мы не считаем, что этот взгляд может быть принят современ­ным исследованием, желающим остаться на научной почве, и не считаем необходи­мым вдаваться здесь в его критику.

Как теоретические, так и чисто факти­ческие основания заставляют нас рассмат­ривать жизнь прежде всего как процесс взаимодействия организма и окружающей его среды.

Только на основе развития этого про­цесса внешнего взаимодействия происхо­дит также развитие внутренних отноше­ний и состояний организма; поэтому внутренняя чувствительность, которая по своему биологическому значению связана с функциональной коадаптацией органов, может быть лишь вторичной, зависимой от "проталлаксических" (А. Н. Северцов) изменений. Наоборот, первичной нужно считать экстрачувствительность, функци­онально связанную с взаимодействием организма и его внешней среды.

Итак, мы будем считать элементарной формой психики ощущение, отражающее внешнюю объективную действительность, и будем рассматривать вопрос о возник­новении психики в этой конкретной его форме как вопрос о возникновении "спо­собности ощущения", или, что то же самое, собственно чувствительности.

Что же может служить критерием чув­ствительности, т. е. как можно вообще су­дить о наличии ощущения, хотя бы в самой простой его форме? Обычно практическим критерием чувствительности является критерий субъективный. Когда нас интере­сует вопрос о том, испытывает ли какое-нибудь ощущение данный человек, то, не вдаваясь в сложные рассуждения о методе, мы можем поступить чрезвычайно просто: спросить его об этом и получить совершен­но ясный ответ. Мы можем, далее, проверить

1 См. Du Bois-Reumond E. Reden, В. 1—11. Berlin, 1912; русский перевод "О границах познания природы. Семь мировых, загадок", 2-е изд. М., 1901. См. также: Огнев И. Ф. Речи Э. Дюбуа-Реймо-на и его научное мировоззрение. // Вопросы философии и психологии. 1899. Кн. 48 (3). Повторяя вслед за Дюбуа-Реймоном положение о неразрешимости "загадки первых ощущений", О. Д. Хвольсон логически неизбежно приходит и к более общему положению "психологического агностицизма", а именно, что вообще проблемы психологии "фактически чужды естествознанию" (Хвольсон О. Д. Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь. Спб., 1911).

2 Геккель Э. Мировые загадки. М., 1935.

правильность данного ответа, поставив этот вопрос в тех же условиях перед достаточно большим числом других людей. Если каждый из опрошенных или подавляющее большинство из них будет также отмечать у себя наличие ощущения, то тогда, разуме­ется, не остается никакого сомнения в том, что это явление при данных условиях дей­ствительно всегда возникает. Дело, однако, совершенно меняется, когда перед нами сто­ит вопрос об ощущении у животных. Мы лишены возможности обратиться к само­наблюдению животного, мы ничего не мо­жем узнать о субъективном мире не толь­ко простейшего организма, но даже и высокоразвитого животного. Субъектив­ный критерий здесь, следовательно, совер­шенно неприменим.

Поэтому когда мы ставим проблему критерия чувствительности (способности ощущения) как элементарнейшей формы психики, то мы необходимо должны поста­вить задачу отыскания не субъективного, но строго объективного критерия.

Что же может служить объективным критерием чувствительности, что может указать нам на наличие или отсутствие способности ощущения у данного живот­ного по отношению к тому или иному воз­действию?

Здесь мы снова должны прежде всего остановиться на том состоянии, в кото­ром находится этот вопрос. Р. Иеркс ука­зывает на наличие двух основных типов объективных критериев чувствительнос­ти, которыми располагает или якобы рас­полагает современная зоопсихология1. Прежде всего это те критерии, которые называются критериями функциональны­ми. Это критерии, т. е. признаки психики, лежащие в самом поведении животных.

Можно считать — ив этом заключа­ется первое предположение, которое здесь возможно сделать, — что всякая подвиж­ность вообще составляет тот признак, по наличию или отсутствию которого можно судить о наличии или отсутствии ощуще­ния. Когда собака прибегает на свист, то совершенно естественно предположить, что она слышит его, т. е. что она чувствитель­на к соответствующим звукам.

Итак, когда этот вопрос ставится по отношению к такому животному, как, на-

пример, собака, то на первый взгляд дело представляется достаточно ясным; стоит, однако, перенести этот вопрос на живот­ных, стоящих на более низкой ступени раз­вития, и поставить его в общей форме, как тотчас же обнаруживается, что подвиж­ность еще не говорит о наличии у живот­ного ощущения. Всякому животному при­суща подвижность; если мы примем подвижность вообще за признак чувстви­тельности, то мы должны будем признать, что всюду, где мы встречаемся с явления­ми жизни, а следовательно, и с подвижнос­тью, существует также и ощущение как психологическое явление. Но это положе­ние находится в прямом противоречии с тем бесспорным для нас тезисом, что пси­хика, даже в своей простейшей форме, яв­ляется свойством не всякой органической материи, но присуща лишь высшим ее формам. Мы можем, однако, подойти к са­мой подвижности дифференцированно и поставить вопрос так: может быть, при­знаком чувствительности является не вся­кая подвижность, а только некоторые фор­мы ее? Такого рода ограничение также не решает вопроса, поскольку известно, что даже очень ясно ощущаемые воздействия могут быть вовсе не связаны с выражен­ным внешним движением.

Подвижность не может, следовательно, служить критерием чувствительности.

Возможно, далее, рассматривать в каче­стве признака чувствительности не форму движения, а их функцию. Таковы, напри­мер, попытки некоторых представителей биологического направления в психологии, считавших признаком ощущения способ­ность организма к защитным движениям или связь движений организма с предше­ствующими его состояниями, с его опытом. Несостоятельность первого из этих предпо­ложений заключается в том, что движения, имеющие защитный характер, не могут быть противопоставлены другим движени­ям, представляющим собой выражение простейшей реактивности. Отвечать так или иначе не только на положительные для живого тела воздействия, но, разумеется, также и на воздействия отрицательные, есть свойство всей живой материи. Когда, на­пример, амеба втягивает свои псевдоподии в ответ на распространение кислоты в ок-

'См. Yerkes R. M. Animal Psychological Criteria // J. of Philosophy. 1905. V. 11. N 6.

ружающеи ее воде, то это движение, несом­ненно, является защитным; но разве оно сколько-нибудь больше свидетельствует о способности амебы к ощущению, чем противоположное движение выпускания псевдоподий при схватывании пищевого вещества или активные движения "пресле­дования" добычи, так ясно описанные у простейших Дженнигсом?

Итак, мы не в состоянии выделить ка­кие-то специальные функции, которые могли бы дифференцировать движения, свя­занные с ощущением, и движения, с ощу­щением не связанные.

Равным образом не является специ­фическим признаком ощущения и факт зависимости реакций организма от его об­щего состояния и от предшествующих воз­действий. Некоторые исследователи (Бон и др.) предполагают, что если движение связано с опытом животного, т. е. если в своих движениях животное обнаружива­ет зачаточную память, то тогда эти движе­ния связаны с чувствительностью. Но и эта гипотеза наталкивается на совершен­но непреодолимую трудность: способность изменяться и изменять свою реакцию под влиянием предшествующих воздействий также может быть установлена решитель­но всюду, где могут быть установлены яв­ления жизни вообще, ибо всякое живое и жизнеспособное тело обладает тем свой­ством, которое мы называем мнемической функцией, в том широком смысле, в кото­ром это понятие употребляется Герингом или Семоном.

Говорят не только о мнемической фун­кции применительно к живой материи в собственном смысле слова, но и примени­тельно к такого рода неживым структу­рам, которые лишь сходны в физико-хи­мическом отношении с живым белком, но не тождественны с ним, т. е. применитель­но к неживым коллоидам. Конечно, мне-мическая функция живой материи пред­ставляет собой качественно иное свойство, чем "мнема" коллоидов, но это тем более дает нам основание утверждать, что в ус­ловиях жизни всюду обнаруживается и то свойство, которое выражается в зависимо­сти реакций живого организма от преж­них воздействий, испытанных данным органическим телом. Значит, и этот пос-

ледний момент не может служить крите­рием чувствительности.

Причина, которая делает невозможным судить об ощущении по двигательным функциям животных, заключается в том, что мы лишены объективных оснований для различения, с одной стороны, раздра­жимости, которая обычно определяется как общее свойство всех живых тел при­ходить в состояние деятельности под вли­янием внешних воздействий, с другой сто­роны — чувствительности, т. е. свойства, которое хотя и представляет собой извест­ную форму раздражимости, но является формой качественно своеобразной. Дей­ствительно, всякий раз, когда мы пробуем судить об ощущении по движению, мы встречаемся именно с невозможностью ус­тановить, имеем ли мы в данном случае дело с чувствительностью или с выраже­нием простой раздражимости, которая присуща всякой живой материи.

Совершенно такое же затруднение воз­никает и в том случае, когда мы оставля­ем функциональные, как их называет Иеркс, критерии и переходим к критери­ям структурным, т. е. пытаемся судить о наличии ощущений не на основании функ­ции, а на основании анатомической орга­низации животного. Морфологический критерий оказывается еще менее надеж­ным. Причина этого заключается в том, что, как мы уже говорили, органы и функ­ции составляют единство, но они, однако, связаны друг с другом отнюдь не непод­вижно и не однозначно1. Сходные функ­ции могут осуществляться на разных сту­пенях биологического развития с помощью различных по своему устройству органов или аппаратов, и наоборот. Так, например, у высших животных всякое специфичес­кое для них движение осуществляется, как известно, с помощью нервно-мускульной системы. Можем ли мы, однако, утверж­дать на этом основании, что движение су­ществует только там, где существует нервно-мускульная система, и что, наобо­рот, там, где ее нет, нет и движения? Этого утверждать, конечно, нельзя, так как дви­жения могут осуществляться и без нали­чия нервно-мускульного аппарата. Тако­вы, например, движения растений; это тургорные движения, которые совершают-

1 См.: Дорн А. Принцип смены функций. М., 1937.

ся путем быстро повышающегося давле­ния жидкости, прижимающей оболочку плазмы к клеточной оболочке и напряга­ющей эту последнюю. Такие движения могут быть очень интенсивны, так как дав­ление в клетках растений иногда достига­ет величины в несколько атмосфер (Г. Мо-лиш). Иногда они могут быть и очень быстрыми. Известно, например, что листья мухоловки (Dionaea muscipula) при при­косновении к ним насекомого моменталь­но захлопываются. Но подобно тому как отсутствие нервно-мускульного аппарата не может служить признаком невозмож­ности движения, так и отсутствие диффе­ренцированных чувствительных аппаратов не может еще служить признаком невоз­можности зачаточного ощущения, хотя ощущения у высших животных всегда свя­заны с определенными органами чувств.

Известно, например, что у мимозы эф­фект от поранения одного из лепестков конечной пары ее большого перистого ли­ста передается по сосудистым пучкам вдоль центрального черенка, так что по листу пробегает как бы волна раздраже­ния, вызывающего складывание одной пары за другой всех остальных лепестков. Является ли имеющийся здесь аппарат преобразования механического раздраже­ния, в результате которого наступает пос­ледующее складывание соседних лепест­ков, органом передачи ощущений? Понятно, что мы не можем ответить на этот вопрос, так как для этого необходимо знать, чем отличаются аппараты собственно чувстви­тельности от других аппаратов — преоб­разователей внешних воздействий. А для этого, в свою очередь, нужно умело разли­чать между собой процессы раздражимос­ти и процессы чувствительности.

Впрочем, когда мы переходим к струк­турным критериям, т. е. к анализу ана­томического субстрата функций, то на первый взгляд может показаться, что здесь открывается возможность воспользовать­ся данными сравнительно-анатомическо­го изучения и исходить не только из внешнего сравнения органов, но и из ис­следования их реальной генетической пре­емственности. Может быть, именно изу­чение преемственности в развитии органов поможет сблизить органы, функция кото-

рых нам хорошо известна у высших животных, с органами, совсем не похожи­ми на них, но связанными с ними генети­чески, и таким образом прийти к уста­новлению общности их функций? Если бы открылась такая возможность, то для ре­шения проблемы генезиса чувствительно­сти следовало бы просто двигаться по это­му пути: кропотливо изучать, как данный орган развивается и превращается в орган, имеющий другую структуру, но выполня­ющий аналогичную функцию. Но и на этом пути мы наталкиваемся на неодоли­мую трудность. Она заключается в том, что развитие органов подчинено принципу несовпадения происхождения органа, с од­ной стороны, и его функции — с другой.

Современная сравнительная анатомия выделяет два очень важных понятия — понятие гомологии и понятие аналогии. "В аналогии и гомологии, — говорит До­гель, — мы имеем перед собой две равно­ценные, хотя и разнородные, категории явлений. Гомологии выражают собой спо­собность организмов исходя из одного и того же материала (идентичные органы), в процессе эволюции под влиянием есте­ственного отбора применяться к различ­ным условиям и достигать различного эффекта: из плавников рыб вырабатыва­ются органы плавания, хождения, летания, копуляции и т. д. В аналогиях сказывает­ся способность организмов, исходя из раз­личного основного материала, приходить к одному и тому же результату и созда­вать образования, сходные как по функ­ции, так и по строению, хотя и не имею­щие между собой в филогенетическом отношении ничего общего, например, глаза позвоночных, головоногих и насекомых"1.

Таким образом, путь прямого сравни­тельно-морфологического исследования также закрыт для разрешения проблемы возникновения ощущения благодаря тому, что органы, общие по своему происхожде­нию, могут быть, однако, связаны с различ­ными функциями. Может существовать го­мология, но может не существовать аналогии между ними, причем это несов­падение, естественно, будет тем резче, чем больший отрезок развития мы берем и чем ниже мы спускаемся по ступеням эволю­ции. Поэтому если на высших ступенях

1 Догель В. А. Сравнительная анатомия беспозвоночных. Л., 1938. Ч. 1. С. 9.

биологической эволюции мы еще можем по органам достаточно уверенно ориенти­роваться в функциях, то, чем дальше мы отходим от высших животных, тем такая ориентировка становится менее надежной. Это и составляет основное затруднение в задаче различения органов чувствитель­ности и органов раздражимости.

Итак, мы снова пришли к проблеме чувствительности и раздражимости. Од­нако теперь эта проблема встала перед нами в иной форме — в форме проблемы различения органов ощущений и органов, которые раздражимы, но которые тем не менее не являются органами ощущения.

Невозможность объективно различать между собой процессы чувствительности и раздражимости привела физиологию последнего столетия вообще к игнориро­ванию проблемы этого различения. Поэто­му часто оба эти термина — чувствитель­ность и раздражимость — употребляются как синонимы. Правда, физиология на заре своего развития различала эти понятия: понятие чувствительности (sensibilitas), с одной стороны, и понятие раздражимости (irribilitas) — с другой (А. фон Галлер).

В наши дни вопрос о необходимости различения чувствительности и раздра­жимости снова стал значимым для фи­зиологии. Это понятно: современные фи­зиологи все ближе и ближе подходят к изучению таких физиологических про­цессов, которые непосредственно связаны с одним из высших свойств материи — с психикой. Не случайно поэтому у Л. А. Орбели мы снова встречаемся с мыслью о необходимости различать эти два поня­тия — понятие чувствительности и раз­дражимости. "Я буду стараться пользо­ваться понятием "чувствительность"... только в тех случаях, когда мы можем с уверенностью сказать, что раздражение данного рецептора и соответствующих ему высших образований сопровождается воз­никновением определенного субъективно­го ощущения... Во всех других случаях, где нет уверенности или не может быть уверенности в том, что данное раздраже­ние сопровождается каким-либо субъек­тивным ощущением, мы будем говорить

о явлениях раздражительности и возбу­димости"1.

Таким образом, тот критерий, которым автор пользуется для различения раздра­жимости и чувствительности, остается по-прежнему чисто субъективным. Если для задач исследования на человеке субъек­тивный критерий чувствительности и яв­ляется практически пригодным, то для целей изучения животных он является попросту несуществующим. "Понятие ощущения, — писал один из зоопсихоло­гов, Циглер, — совершенно лишено цены в зоопсихологии". С точки зрения чисто субъективного понимания чувствительно­сти это, конечно, правильно. Но отсюда только один шаг до принципиальных вы­водов, которые в самом конце прошлого столетия были сделаны в ряде деклараций зоопсихологов (Бете, Бер, Икскюль), совер­шенно ясно и недвусмысленно выдвигав­ших следующий парадоксальный тезис: "Научная зоопсихология вовсе не есть на­ука о психике животных и никогда не смо­жет ею стать"2.

Таким образом, проблема генезиса ощу­щений (т. е. чувствительности как элемен­тарной формы психики) стоит в конкрет­ных исследованиях совершенно так же, как она стоит и в общетеоретических взглядах. Вся разница заключается лишь в том, что в одних случаях мы имеем принципиаль­ное утверждение позиций агностицизма в проблеме возникновения психики, в дру­гом случае — фактические позиции аг­ностицизма, выражающиеся в отказе от реальных попыток проникнуть объектив­ным методом, — а это есть единственная возможность по отношению к животным, — в тот круг явлений, которые мы называ­ем явлениями психическими и которые в своей элементарной форме обнаруживают­ся в форме явлений чувствительности. Именно отсутствие объективного и вместе с тем прямого критерия чувствительности животных, естественно, приводило к тому, что проблема перехода от способности раз­дражимости к способности собственно чув­ствительности как проблема конкретного исследования полностью отрицалась боль­шинством теоретиков психологии на том

1 Орбели П. А. Лекции по физиологии нервной системы. 3-е изд. М.; Л., 1938. С. 32.

2 Beer, Bethe, Uexkull V. Vorschlage zu einer objektivierenden Nomenklatur in der Physiologie des Nervensystems // Biologisches Zentralblatt. 1899. Bd XIX.

псевдоосновании, что раздражимость и чув­ствительность суть понятия, относящиеся якобы к двум принципиально различным сферам действительности: одно, раздражи­мость, — к материальным фактам органи­ческой природы, другое, ощущение или чув­ствительность, — к миру явлений, которые понимались либо как одна из форм выра­жения особого духовного начала, либо как явления чисто субъективные, лишь "сопут­ствующие" некоторым органическим про­цессам и в силу этого не подлежащие есте­ственнонаучному рассмотрению. <...>

В действительности противополож­ность между субъективным и объектив­ным не является абсолютной и изна­чально данной. Их противоположность порождается развитием, причем на всем протяжении его сохраняются взаимопе­реходы между ними, уничтожающие их "односторонность". Нельзя, следовательно, ограничиваться лишь чисто внешним со­поставлением субъективных и объектив­ных данных, но нужно вскрыть и подвер­гнуть изучению тот содержательный и конкретный процесс, в результате кото­рого совершается превращение объектив­ного в субъективное. <...>

Что же представляет собой тот реаль­ный процесс, который связывает оба по­люса противоположности объективного и субъективного и который, таким образом, определяет то, отражается ли окружающая действительность в психике изучаемого нами субъекта — животного или челове­ка — и какова та конкретная форма, в который это отражение осуществляется? Что, иначе говоря, создает необходимость психического отражения объективной дей­ствительности? Ответ на этот вопрос выра­жен в известном положении В. И. Ленина о том, что "человек не мог бы биологичес­ки приспособиться к среде, если бы его ощу­щения не давали ему объективно-правиль­ного представления о ней"1. Необходимость ощущения, и при этом ощущения, дающе­го правильное отражение действительнос­ти, лежит, следовательно, в условиях и тре­бованиях самой жизни, т.е. в тех процессах, которые реально связывают человека с окружающей его действительностью. Рав­ным образом и то, в какой форме и как

именно отражается соответствующий пред­мет действительности в сознании челове­ка, зависит опять-таки от того, каков про­цесс, связывающий человека с этой действительностью, какова его реальная жизнь, иначе говоря, каково его бытие.

Эти положения, правильность которых с очевидностью выступает, когда мы имеем дело с человеческим сознанием, с не мень­шей ясностью выступает, как мы увидим, и в том случае, когда мы имеем дело с про­цессами отражения действительности в их зачаточных формах — у животных.

Итак, для того чтобы раскрыть необхо­димость возникновения психики, ее даль­нейшего развития и изменения, следует ис­ходить не из особенностей взятой самой по себе организации субъекта и не из взя­той самой по себе, т. е. в отрыве от субъек­та, действительности, составляющей окру­жающую его среду, но из анализа того процесса, который реально связывает их между собой. А этот процесс и есть не что иное, как процесс жизни. Нам нужно ис­ходить, следовательно, из анализа самой жизни.

Правильность этого подхода к изуче­нию возникновения психики и ее разви­тия явствует еще и из другого.

Мы рассматриваем психику как свой­ство материи. Но всякое свойство раскры­вает себя в определенной форме движения материи, в определенной форме взаимодей­ствия. Изучение какого-нибудь свойства и есть изучение соответствующего взаи­модействия.

"Взаимодействие — вот первое, что выступает перед нами, когда мы рассмат­риваем движущуюся материю... Так ес­тествознанием подтверждается то..., что взаимодействие является истинной causa finalis [конечной причиной] вещей. Мы не можем пойти дальше познания этого вза­имодействия именно потому, что позади его нечего больше познавать"2.

Так же ли решается этот вопрос и при­менительно к психике? Или, может быть, психика есть некое исключительное, "над-природное" свойство, которое никогда и ни в каком реальном взаимодействии не мо­жет обнаружить своего истинного лица, как это думают психологи-идеалисты?

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 18. С. 185.

2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 546.

Марксизм и на этот вопрос дает совершен­но ясный ответ. "То, что Гегель называет взаимодействием, есть органическое тело, которое поэтому и образует переход к со­знанию..."1, — говорил далее Энгельс.

Что же в таком случае представляет собой процесс взаимодействия, в котором раскрывает себя то высшее свойство мате­рии, которое мы называем психикой? Это определенная форма жизненных процессов. Если бы не существовало перехода живот­ных к более сложным формам жизни, то не существовало бы и психики, ибо психика есть именно продукт усложнения жизни. И, наоборот, если бы психика не возникала на определенной ступени развития материи, то невозможны были бы и те сложные жиз­ненные процессы, необходимым условием которых является способность психическо­го отражения субъектом окружающей его предметной действительности.

Итак, основной вывод, который мы мо­жем сделать, заключается в том, что для решения вопроса о возникновении психи­ки мы должны начинать с анализа тех ус­ловий жизни и того процесса взаимодей­ствия, который ее порождает. Но такими условиями могут быть только условия жизни, а таким процессом — только сам материальный жизненный процесс.

Психика возникает на определенной ступени развития жизни не случайно, а необходимо, т. е. закономерно. В чем же заключается необходимость ее возникно­вения? Ясно, что если психика не есть толь­ко чисто субъективное явление, не только "эпифеномен" объективных процессов, но представляет собой свойство, имеющее ре­альное значение в жизни, то необходимость ее возникновения определяется развити­ем самой жизни, более сложные условия которой требуют от организмов способно­сти отражения объективной действитель­ности в форме простейших ощущений. Психика не просто "прибавляется" к жиз­ненным функциям организмов, но, возни­кая в ходе их развития, дает начало каче­ственно новой высшей форме жизни — жизни, связанной с психикой, со способно­стью отражения действительности.

Значит, для того чтобы раскрыть про­цесс перехода от живой, но еще не обла-

дающей психикой материи к материи жи­вой и вместе с тем обладающей психи­кой, требуется исходить не из самих по себе внутренних субъективных состояний в их отделенности от жизнедеятельности субъекта и не из поведения, рассматрива­емого в отрыве от психики или лишь как то, "через что изучаются" психические со­стояния и процессы, но нужно исходить из действительного единства психики и деятельности субъекта и исследовать их внутренние взаимосвязи и взаимопрев­ращения.

II. Гипотеза

<...> Мы видели, что с метафизических позиций проблема генезиса психики не мо­жет быть поставлена на почву конкретно­го научного исследования. Психология до сих пор не располагает сколько-нибудь удовлетворительным прямым и объектив­ным критерием психики, на который она могла бы опираться в своих суждениях. Нам пришлось поэтому отказаться от тра­диционного для старой психологии субъек­тивного подхода к этой проблеме и поста­вить ее как вопрос о переходе от тех простейших форм жизни, которые не свя­заны необходимым образом с явлениями чувствительности, к тем более сложным формам жизни, которые, наоборот, необхо­димо связаны с чувствительностью, со спо­собностью ощущения, т. е. с простейшей зародышевой психикой. Наша задача и заключается в том, чтобы рассмотреть обе эти формы жизни и существующий меж­ду ними переход. <...>

Возникновение жизни есть прежде все­го возникновение нового отношения про­цесса взаимодействия к сохранению суще­ствования самих взаимодействующих тел. В неживой природе процесс взаимодей­ствия тел есть процесс непрерывного, ни на одно мгновение не прекращающегося то более медленного, то более быстрого изме­нения этих тел, их разрушения как тако­вых и превращения их в иные тела.

"Скала, — говорит Энгельс, — подверг­шаяся выветриванию, уже больше не ска­ла; металл в результате окисления пре­вращается в ржавчину"2. Взаимодействие

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 624.

2 Там же. С. 83.

неорганических тел является, следователь­но, причиной того, что они "перестают быть тем, чем они были"1. Наоборот, прекраще­ние всякого взаимодействия (если бы это было физически возможно) привело бы неорганическое тело к сохранению его как такового, к тому, что оно постоянно оста­валось бы самим собой.

Противоположное этому отношение процесса взаимодействия к сохранению существования взаимодействующих тел мы находим в органическом мире. Если всякое неорганическое тело в результате взаимодействия перестает быть тем, чем оно было, то для живых тел их взаимо­действие с другими телами является, как мы видели, необходимым условием для того, чтобы они продолжали свое суще­ствование. <...>

Таким образом, переход от процессов взаимодействия в неорганическом мире к процессам взаимодействия как форме су­ществования живых тел связан с корен­ным изменением принципиального отно­шения между процессом взаимодействия и сохранением существования взаимодей­ствующих тел. Это отношение обращается в противоположное. Вместе с тем то новое отношение, которое характеризует жизнь, не просто, не механически становится на место прежнего. Оно устанавливается на основе этого прежнего отношения, которое сохраняется для отдельных элементов живого тела, находящихся в процессе по­стоянного разрушения и возобновления. Ведь живое взаимодействующее тело ос­тается как целое самим собой именно в силу того факта, что отдельные его части­цы распадаются и возникают вновь. Зна­чит, можно сказать, что то новое отноше­ние, которое характеризует жизнь, не просто устраняет прежнее отношение меж­ду процессом взаимодействия и существо­ванием взаимодействующего тела, но диа­лектически снимает его.

Это коренное изменение, образующее узел, скачок в развитии материи при пере­ходе от неорганических ее форм к органи­ческим живым ее формам, выражается еще с одной, весьма важной стороны.

Если рассматривать какой-нибудь процесс взаимодействия в неорганическом мире, то оказывается, что оба взаимодей-

ствующих тела стоят в принципиально одинаковом отношении к этому процес­су. Иначе говоря, в неорганическом мире невозможно различить, какое тело явля­ется в данном процессе взаимодействия активным (т. е. действующим), а какое — страдательным (т. е. подвергающимся действию). Подобное различение имеет здесь лишь совершенно условный смысл. Так, например, когда говорят об одном из механически сталкивающихся между со­бой физических тел как о теле движу­щемся, а о другом — как о теле непод­вижном, то при этом всегда подразумева­ется некоторая система, по отношению к которой только и имеют смысл выраже­ния "движущийся" или "неподвижный". С точки же зрения содержания самого процесса тех изменений, которые претер­певают участвующие в нем тела, совер­шенно безразлично, какое из них являет­ся по отношению к данной системе дви­жущимся, а какое — неподвижным. Такое же отношение мы имеем и в случае хи­мического взаимодействия. Безразлично, например, будем ли мы говорить о дей­ствии цинка на серную кислоту или о действии серной кислоты на цинк; в обо­их случаях будет одинаково подразу­меваться один и тот же химический про­цесс:

Zn

H2S04 = ZnS04

Н

Принципиально другое положение мы наблюдаем в случае взаимодействия орга­нических тел. Совершенно очевидно, что в процессе взаимодействия живого белко­вого тела с другим каким-нибудь телом, представляющим для него питательное ве­щество, отношение обоих этих тел к са­мому процессу взаимодействия будет раз­личным. Поглощаемое тело является предметом воздействия живого тела и уничтожается как таковое. Разумеется, оно, в свою очередь, воздействует на это живое тело, элементы которого также претерпевают изменения. Однако, как мы видели, живое тело сохраняет при этом в нормальных случаях свое существование и сохраняет его именно за счет измене­ния отдельных своих частиц. Этот спе­цифический процесс самовосстановления

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 83.

не является уже процессом, одинаково принадлежащим обоим взаимодействую­щим телам, но присущ только живому телу. <...>

Можно сказать, что процесс жизни, представляющий собой процесс взаимодей­ствия и обмена между телами, принадле­жит, однако, как процесс самовосстановле­ния, т. е. как жизненный процесс, только живому телу, которое и является его дей­ствительным субъектом.

Таким образом, тот процесс, к кото­рому в неорганическом мире участвую­щие в нем тела стоят в принципиально одинаковом отношении, превращается на ступени органической жизни в процесс, отношение к которому участвующего в нем живого тела будет существенно иным, чем отношение к нему тела неживого. Для первого его изменение есть активный по­ложительный процесс самоохранения, ро­ста и размножения; для второго его из­менения — это пассивный процесс, которому он подвергается извне. Иначе это можно выразить так: переход от тех форм взаимодействия, которые свойствен­ны неорганическому миру, к формам вза­имодействия, присущим живой материи, находит свое выражение в факте выделе­ния субъекта, с одной стороны, и объек­та — с другой. <...>

Рассматривая процессы, осуществляю­щие специфические отношения субъекта к окружающей его предметной действи­тельности, необходимо с самого начала от­личать их от других процессов. Так, на­пример, если поместить одноклеточную водоросль в достаточно концентрирован­ный раствор кислоты, то она тотчас же погибает; однако можно допустить, что сам организм при этом не обнаружит по отношению к данному воздействующему на него веществу никакой активной ре­акции. Это воздействие будет, следователь­но, объективно отрицательным, разруша­ющим организм, с точки зрения же реактивности самого организма оно мо­жет быть нейтральным. Другое дело, если мы будем воздействовать сходным обра­зом, например, на амебу; в условиях при-ливания в окружающую ее воду кисло­ты амеба втягивает свои псевдоподии, принимает форму шара и т. д., т.е. обна­руживает известную активную реакцию. Таковы же, например, и реакции выделе-

ния слизи у некоторых корненожек, дви­гательная реакция инфузорий и т.д. Та­ким образом, в данном случае объектив­но отрицательное воздействие является отрицательным также и в отношении вызываемой им активности организма. Хотя конечный результат в обоих этих случаях может оказаться одинаковым, однако сами процессы являются здесь глубоко различными. Такое же различие существует и в отношениях организмов к объективно положительным воздейст­виям.

Необходимость этого различения при­ходится специально отмечать потому, что вопреки очевидности оно далеко не всегда учитывается. Ведь именно этому обязаны своим появлением крайние механические теории, для которых тот факт, что орга­низм, повинуясь силе тяготения, движется по направлению к центру земли, и тот факт, что он активно стремится к пище, суть факты принципиально однопорядковые.

Те специфические процессы, которые осуществляют то или иное жизненное, т.е. активное, отношение субъекта к действи­тельности, мы будем называть в отличие от других процессов процессами деятель­ности.

Соответственно мы ограничиваем и понятие предмета. Обычно это понятие употребляется в двояком значении: в бо­лее широком значении — как вещь, стоя­щая в каком-либо отношении к другим вещам, т.е. как "вещь, имеющая сущест­вование", и в более узком значении — как нечто противостоящее (нем. Gegenstand), сопротивляющееся (лат. objectum), то, на что направлен акт (русск. "предмет"), т.е. как нечто, к чему относится именно жи­вое существо, как предмет его деятель­ности — безразлично, деятельности внеш­ней или внутренней (например, предмет питания, предмет труда, предмет раз­мышления и т.п.). В дальнейшем мы будем пользоваться термином предмет именно в этом более узком, специальном его значении.

Всякая деятельность организма направ­лена на тот или иной предмет; непредмет­ная деятельность невозможна. Поэтому рассмотрение деятельности требует выде­ления того, что является ее действитель­ным предметом, т.е. предмета активного отношения организма. <...>

Итак, основной "единицей" жизненно­го процесса является деятельность орга­низма; различные деятельности, осуще­ствляющие многообразные жизненные отношения организма к окружающей дей­ствительности, существенно определяют­ся их предметом; поэтому мы будем раз­личать отдельные виды деятельности по различию их предметов.

Главная особенность процесса взаимо­действия живых организмов с окружаю­щей их средой заключается, как мы виде­ли, в том, что всякий ответ (реакция) организма на внешнее воздействие явля­ется активным процессом, т. е. совершает­ся за счет энергии самого организма.

Свойство организмов приходить под влиянием воздействий среды в состояние деятельности, т. е. свойство раздражимос­ти, есть фундаментальное свойство всякой живой материи; оно является необходи­мым условием обмена веществ, а значит, и самой жизни.

Что же представляет собой процесс жизни в его простейших, начальных фор­мах?

Согласно современным научным пред­ставлениям, примитивные, первые жизне­способные организмы представляли собой протоплазматические тела, взвешенные в водной среде, которая обладает рядом свойств, допускающих наиболее простую форму обмена веществ и наиболее простое строение самих организмов: однород­ностью, способностью растворения веществ, необходимых для поддержания простей­шей жизни, относительно большой тепло­устойчивостью и пр. С другой стороны, и сами эти примитивные организмы также обладали такими свойствами, которые обеспечивали возможность наиболее про­стого взаимодействия их со средой. Так, по отношению к первоорганизмам необ­ходимо допустить, что они получали пи­щевые вещества из окружающей среды путем прямой адсорбции; их деятельность выражалась, следовательно, лишь в форме внутренних движений, обслуживающих процессы промежуточного преобразования и непосредственного усвоения ассимили­руемых веществ1. А это значит, что в нор­мальных случаях и диссимилятивные про­цессы происходили у них лишь в связи с

такими воздействиями, которые способны сами по себе определить положительно или отрицательно процесс ассимиляции, процесс поддержания жизни.

Таким образом, для того чтобы жизнь в ее простейшей форме могла осуществ­ляться, необходимо и достаточно, чтобы живое тело было раздражимо по отноше­нию к таким воздействующим веществам или формам энергии, которые в результате ряда последующих преобразований внутри организма могли бы привести к процессу ассимиляции, способному компенсировать распад (диссимиляцию) собственного веще­ства организма, за счет энергии которого протекает реакция, вызываемая самими этими воздействиями.

Иначе говоря, чтобы жизнь простейше­го протоплазматического тела — первобыт­ной коацерватной капельки или "протаме-бы" — могла осуществляться, необходимо, чтобы оно могло усваивать из окружающей среды соответствующее вещество или энер­гию. Но процесс ассимиляции осуществля­ется лишь в результате деятельности само­го организма. Безразлично, протекает ли эта деятельность организма в форме толь­ко внутреннего или также и внешнего дви­жения, но она всегда должна быть и она всегда происходит за счет частичного рас­пада и падения энергетического потенциа­ла составляющих его частиц, т. е. за счет диссимиляции. Ведь всякий раз, когда мы имеем некоторое внешнее воздействие, при­водящее к ассимиляции, мы также имеем и некоторую диссимиляцию, связанную с деятельностью организма, вызываемой дан­ным воздействием. Если при этом ассими­ляция будет превышать диссимиляцию, то мы будем наблюдать явление роста и пос­ле известного предела — явление размно­жения. Если же, наоборот, диссимиляция не будет компенсироваться ассимиляцией, то мы будем наблюдать явление распада организма, так как недостаток ассимилян-тов, поступающих извне, будет в этом слу­чае покрываться за счет процесса "само­потребления" организма.

Можем ли мы допустить в качестве необходимых для простейшей жизни так­же такие виды деятельности, при которых энергетические траты организма, связан­ные с процессами, вызываемыми тем или

1 См.: Опарин А. И. Возникновение жизни на Земле. М.; Л., 1941.

иным воздействием, ни в какой степени не могут быть восстановлены за счет данного воздействующего свойства (вещества или энергии)? Разумеется, нет. Более того, та­кую деятельность в условиях простейшей жизни мы не можем считать и сколько-нибудь устойчиво возможной.

Таким образом, мы можем прийти к следующей весьма важной для нас конста­тации: для осуществления жизни в ее наи­более простой форме достаточно, чтобы организм отвечал активными процессами лишь на такие воздействия, которые спо­собны сами по себе определить (положи­тельно или отрицательно) процесс поддер­жания их жизни.

Очевидно также, что простейшие жиз­неспособные организмы не обладают ни специализированными органами поглоще­ния, ни специализированными органами движения. Что же касается их функций, то та основная общая функция, которая является существенно необходимой, и есть то, что можно было бы назвать простой раздражимостью, выражающейся в способ­ности организма отвечать специфически­ми процессами на то или другое жизненно значимое воздействие.

Эта форма взаимодействия со средой простейших организмов в дальнейшем развитии не сохраняется неизменной.

Процесс биологической эволюции, со­вершающийся в форме постоянной борь­бы наследственности и приспособления, вы­ражается во все большем усложнении процессов, осуществляющих обмен веществ между организмом и средой. Эти процес­сы усложняются, в частности, в том отно­шении, что более высокоразвитые организ­мы оказываются в состоянии поддерживать свою жизнь за счет все большего числа ассимилируемых ими из внешней среды веществ и форм энергии. Возникают слож­ные цепи процессов, поддерживающих жизнь организмов, и специализированные, связанные между собой виды раздражи­мости по отношению к соответствующим внешним воздействиям.

Развитие жизнедеятельности организ­мов, однако, не сводится только к такому, прежде всего количественному, ее услож­нению.

В ходе прогрессивной эволюции на ос­нове усложнения процессов обмена веществ происходит также изменение общего типа

взаимодействия организмов и среды. Дея­тельность организмов качественно изме­няется: возникает качественно новая фор­ма взаимодействия, качественно новая форма жизни.

Анализ чисто фактического положения вещей показывает, что в ходе дальнейшего развития раздражимость развивается не только в том направлении, что организмы делаются способными использовать для поддержания своей жизни все новые и новые источники, все новые и новые свой­ства среды, но также и в том направлении, что организмы становятся раздражимыми и по отношению к таким воздействиям, которые сами по себе не в состоянии опре­делить ни положительно, ни отрицательно их ассимилятивную деятельность, обмен веществ с внешней средой. Так, например, лягушка ориентирует свое тело в направ­лении донесшегося до нее легкого шороха; она, следовательно, раздражима по отноше­нию к данному воздействию. Однако энер­гия звука шороха, воздействующая на орга­низм лягушки, ни на одной из ступеней своего преобразования в организме не ас­симилируется им и вообще прямо не уча­ствует в его ассимилятивной деятельнос­ти. Иначе говоря, само по себе данное воздействие не может служить поддержа­нию жизни организма, и, наоборот, оно вы­зывает лишь диссимиляцию вещества организма.

В чем же в таком случае заключается жизненная, биологическая роль раздражи­мости организмов по отношению к такого рода воздействиям? Она заключается в том, что, отвечая определенными процессами на эти сами по себе непосредственно жизнен­но незначимые воздействия, животное при­ближает себя к возможности усвоения не­обходимого для поддержания его жизни вещества и энергии (например, к возмож­ности схватывания или поглощения шур­шащего в траве насекомого, вещество ко­торого служит ему пищей).

Рассматриваемая новая форма раздра­жимости, свойственная более высокоорга­низованным животным, играет, следова­тельно, положительную биологическую роль в силу того, что она опосредствует деятельность организма, направленную на поддержание жизни.

Схематически это изменение формы взаимодействия организмов со средой мо-

жет быть выражено так: на известном эта­пе биологической эволюции организм вступает в активные отношения также с такими воздействиями (назовем их воз­действиями типа а), биологическая роль которых определяется их объективной ус­тойчивой связью с непосредственно биоло­гически значимыми воздействиями (назо­вем эти последние воздействиями типа а). Иначе говоря, возникает деятельность, спе­цифическая особенность которой заклю­чается в том, что ее предмет определяется не его собственным отношением к жизни организма, но его объективным отноше­нием к другим свойствам, к другим воз­действиям, т. е. отношением а:а.

Что же обозначает собой это наступа­ющее изменение формы жизни с точки зрения функций организма и его строе­ния? Очевидно, организм должен обнару­живать теперь процессы раздражимости двоякого рода: с одной стороны, раздражи­мость по отношению к воздействиям, не­посредственно необходимым для поддер­жания его жизни (а), а с другой стороны, раздражимость по отношению также и к таким свойствам среды, которые непос­редственно не связаны с поддержанием его жизни (а).

Нужно отметить, что этому факту — факту появления раздражимости, соотнося­щей организм с такими воздействующими свойствами среды, которые не в состоянии сами по себе определить жизнь организма, — долго не придавалось сколько-нибудь су­щественного значения. Впервые оно было выделено И. П. Павловым. Среди зарубеж­ных авторов только Ч. Чайльд достаточно отчетливо указывал на принципиальное значение этого факта; правда, при этом автора интересовала несколько другая сто­рона дела, чем та, которая интересует нас, но все же этот факт им специально подчер­кивается1. С точки же зрения нашей про­блемы этот факт является фактом по-на­стоящему решающим.

Первое и основное допущение нашей гипотезы заключается именно в том, что функция процессов, опосредствующих де­ятельность организма, направленную на поддержание его жизни, и есть не что иное, как функция чувствительности, т. е. спо­собность ощущения.

С другой стороны, те временные или постоянные органы, которые суть органы преобразования, осуществляющие процес­сы связи организма с такими воздействия­ми, которые объективно связаны в среде с воздействиями, необходимыми для поддер­жания жизни, но которые сами по себе не могут выполнить этой функции, суть не что иное, как органы чувствительности. На­конец, те специфические процессы орга­низма, которые возникают в результате осуществления той формы раздражимос­ти, которую мы назвали чувствительнос­тью, и суть процессы, образующие основу явлений ощущения.

Итак, мы можем предварительно опре­делить чувствительность следующим об­разом: чувствительность (способность к ощущению) есть генетически не что иное, как раздражимость по отношению к тако­го рода воздействиям среды, которые со­относят организм к другим воздействи­ям, т. е. которые ориентируют организм в среде, выполняя сигнальную функцию. Необходимость возникновения этой фор­мы раздражимости заключается в том, что она опосредствует основные жизненные процессы организма, протекающие теперь в более сложных условиях среды.

Процессы чувствительности могут воз­никнуть и удержаться в ходе биологичес­кой эволюции, конечно, лишь при условии, если они вызываются такими свойствами среды, которые объективно связаны со свой­ствами, непосредственно биологически зна­чимыми для животных; в противном слу­чае их существование ничем не было бы биологически оправдано, и они должны были бы видоизмениться или исчезнуть вовсе. Они, следовательно, необходимо дол­жны соответствовать объективным свой­ствам окружающей среды и правильно отражать их в соответствующих связях. Так, в нашем примере с лягушкой те про­цессы, которые вызываются у нее шоро­хом, отражают собой особенности данного воздействующего звука в его устойчивой связи с движением насекомых, служащих для нее пищей.

Первоначально чувствительность жи­вотных, по-видимому, является малодиф­ференцированной. Однако ее развитие не­обходимо приводит к тому, что одни воз-

'См. Child С. М. The Origin and Development of the Nervous System. Chicago, 1921. P. 21.

действия все более точно дифференциру­ются от других (например, звук шороха от всяких иных звуков), так что воздей­ствующие свойства среды вызывают у жи­вотного процессы, отражающие эти воз­действия в их отличии от других воздей­ствий, в качественном их своеобразии, в их специфике. Недифференцированная чувствительность превращается в чув­ствительность все более дифференцирован­ную, возникают дифференцированные ощущения.

Как же происходит переход от раздра­жимости, присущей всякому живому телу, к первичной чувствительности, а затем и к дифференцированным ощущениям, ко­торые являются свойством уже значитель­но более высокоорганизованных животных? Вспомним, что процессы, осуществляющие обмен веществ, усложняются в ходе биоло­гического развития в том отношении, что для осуществления ассимиляции веществ из внешней среды становится необходи­мым воздействие на организм целого ряда различных веществ и форм энергии. При этом отдельные процессы, вызываемые эти­ми различными воздействиями, являются, конечно, взаимозависимыми и обусловли­вающими друг друга; они образуют еди­ный сложный процесс обмена веществ меж­ду организмом и средой. Поэтому можно предположить, что некоторые из этих не­обходимых для жизни организма воздей­ствий, естественно, выступают вместе с тем в роли воздействий, побуждающих и на­правляющих процессы, соотносящие орга­низм с другими воздействиями, т. е. начи­нают нести двоякую функцию. В ходе дальнейшей эволюции, в связи с изменени­ем среды, источников питания и соответ­ствующим изменением строения самих организмов, самостоятельная роль некото­рых из этих прежде значимых самих по себе воздействий становится малосуще­ственной или даже утрачивается вовсе, в то время как их влияние на другие про­цессы, осуществляющие отношение орга­низма к таким свойствам среды, от кото­рых непосредственно зависит его жизнь, сохраняется. Они, следовательно, превра­щаются теперь в воздействия, лишь опос­редствующие осуществление основных жизненных процессов организма.

Соответственно и органы-преобразова­тели, которые прежде несли функцию

внешнего обмена веществ, утрачивают те­перь данную функцию; при этом их раз­дражимость сохраняется, и они превраща­ются в органы чувствительности. Значит, судить о том, является ли данный орган у простейших животных органом внешнего обмена или органом чувствительности, можно только исходя из анализа той роли, которую выполняют связанные с ним про­цессы.

III. Исследование функционального развития чувствительности

Задача экспериментального обоснова­ния и развития выдвигаемой нами гипо­тезы о природе чувствительности являет­ся задачей чрезвычайно сложной. Она не может быть решена иначе как целой сис­темой исследований, идущих по многим различным, перекрещивающимся между собой путям.

Главная трудность состоит здесь в пе­реходе от первоначальных теоретических положений к конкретным эксперимен­тальным данным. Поэтому проблемой яв­ляется уже самый выбор начального пути.

Раньше всего необходимо было сделать выбор между двумя главными линиями, открывающимися перед исследованием: исследованием на генетическом материа­ле, т.е. на животных (и при этом на жи­вотных, стоящих на низших ступенях био­логической эволюции), и исследованием непосредственно на человеке. Конечно, только первая линия является здесь ли­нией прямого исследования. Наоборот, поскольку речь идет о явлении возникно­вения чувствительности), второй путь пред­ставляется на первый взгляд маловозмож­ным и даже парадоксальным; действитель­но, он представляет собой как бы обходное движение к главной цели.

Все же мы остановились на этом вто­ром пути. Основным аргументом в его пользу был, так сказать, аргумент исто­рический: традиционная постановка про­блемы, требующая пользоваться при установлении фактов чувствительности субъективным критерием. Это требова­ние исключает, конечно, возможность эк­спериментирования на животных.

С другой стороны, исследование гене­зиса чувствительности в условиях нали­чия высокоразвитых, специализированных органов чувств и сложнейшей нервной организации уже с самого начала натал­кивается на двоякую трудность. Прежде всего возникает чисто теоретический воп­рос — вопрос о правомерности широких общепсихологических выводов из данных, полученных на человеке, обладающем ка­чественно особенной, специфической фор­мой психики.

Возникающие в связи с этим общие возражения понятны. Однако именно общие возражения являются часто совер­шенно еще недостаточными, так как нельзя в подобных случаях ограничиваться отвлеченными соображениями, а нужно предварительно подвергнуть анализу то конкретное положение, которое является предметом экспериментальной разра­ботки.

В науке существуют, конечно, такие положения, которые абстрагируются от специфического в явлении и, наоборот, вы­деляют общее. Когда мы говорим, напри­мер, о том, что обмен веществ составляет необходимое условие жизни, то это поло­жение одинаково действительно на любых ступенях ее развития. То же самое, когда мы говорим, например, о труде как о веч­ном, естественном условии жизни челове­ческого общества, как о процессе, который одинаково общ всем ее общественным формам. К такого рода положениям при­надлежит и положение о принципиальной природе чувствительности.

Если основным общим условием воз­можности ощущения внешнего воздей­ствия является его соотносящая, ориенти­рующая в среде функция, то это значит, что, на какой бы ступени развития чув­ствительности, в какой бы форме пси­хической жизни мы ни встречались с яв­лением ощущения, данное ощущаемое воздействие должно необходимо опосред­ствовать отношение субъекта к какому-нибудь другому воздействию. Следова­тельно, явления чувствительности и у человека в этом отношении не могут быть исключением. То же обстоятельство, что они имеют у человека форму явлений сознания, составляет их специфическую особенность, но эта особенность, конечно, не отменяет указанного фундаментально-

го отношения, характеризующего их при­роду.

Таким образом, остаются лишь затруд­нения, связанные с возможностью факти­ческой постановки исследования и с выбо­ром соответствующего материала.

Наше основное положение о чувстви­тельности требует учитывать два момен­та: несовпадение явлений простой раздра­жимости и явлений чувствительности и возможность превращения раздражимос­ти в чувствительность.

В отношении первого момента, состав­ляющего первую предпосылку исследова­ния, никаких трудностей, разумеется, не существует. Легко выбрать такие агенты, по отношению к которым человек обна­руживает раздражимость, т. е. в ответ на воздействие которых мы наблюдаем оп­ределенную биологическую реакцию орга­низма, но которые вместе с тем не вызы­вают у него в нормальных случаях никаких ощущений; человеческий орга­низм отзывается на такие агенты, но вме­сте с тем не чувствителен к ним.

Большие трудности представляет вто­рой момент, составляющий вторую пред­посылку исследования. Существуют ли, наблюдаются ли у человека переходы, пре­вращения простой раздражимости в ту ее форму, которую мы называем чувстви­тельностью? Возможно ли, чтобы данный агент, обычно не ощущаемый человеком, мог стать для него агентом, вызывающим ощущение? Как показывают обширные, почти необозримые в своей многочислен­ности научно установленные факты, такого рода явления, бесспорно, наблюдаются у человека.

Они образуют две группы. Первую из них составляют явления возникновения у человека чувствительности к таким воз­действующим агентам, по отношению к которым не существует специфического, адекватного органа — рецептора. Тако­вы, например, своеобразные ощущения, воз­никающие у слепых. Это так называемое шестое чувство, которое обычно не наблю­дается у лиц, недавно потерявших зрение, но существование которого у давно ослеп­ших установлено большим количеством тщательных экспериментальных иссле­дований. Это те ощущения, которые немецкие авторы обозначают терминами Fernsinn или Ferngefuhl, которое Леви на-

зывал perceptio facialis, а Гергарт гораздо менее определенно — "чувством икс"1.

Продолжающиеся до сих пор споры вокруг вопроса о природе этих своеобраз­ных ощущений слепых не затрагивают самого факта их существования и касают­ся лишь вопроса о том, с каким именно органом связывается функция дистантной чувствительности к препятствиям в усло­виях выключения зрительного рецептора. Для дальнейшего небезынтересно здесь же отметить, что так как анализ фактов, по­лученных в разных исследованиях, застав­ляет признавать убедительность порой противоречащих друг другу данных, то ос­тается предположить, что эти ощущения могут строиться на основе раздражимости к воздействиям различного порядка, и следовательно, на основе не всегда одного какого-нибудь, но на основе различных органов-рецепторов.

К той же группе явлений относятся и явления развития вибрационных ощуще­ний у глухих. С точки зрения нашей про­блемы особенно значительной является экспериментально установленная А. Кам-пиком вибрационная чувствительность у лиц с нормальным слухом, которая, по данным автора, возникает лишь в резуль­тате некоторого обучения и лишь при условии невозможности рецепции посред­ством уха2.

Наконец, существуют, правда еще не вполне ясные и еще далеко научно не ква­лифицированные, данные о возникновении неспецифической чувствительности и у лиц, длительно занимающихся некоторы­ми специальными профессиями; некото­рые из них нам были любезно сообщены

С. Г. Геллерштейном. К обсуждению этого вопроса мы еще будем иметь случай вер­нуться.

Другую большую группу явлений, ко­торые на первый взгляд могут, впрочем, показаться не имеющими прямого отно­шения к нашей проблеме, составляют общеизвестные явления превращения спе­цифических, но обычно глубоко подпоро-говых раздражителей в раздражители, вы­зывающие ощущения. Они относятся к явлению динамики адекватной чувстви­тельности и обычно интерпретируются либо в плане проблемы адаптации, либо в плане проблемы сдвига порогов в процес­се упражнения.

Итак, оставляя пока эту вторую груп­пу явлений в стороне, мы можем конста­тировать, что существуют такого рода агенты, по отношению к которым чело­век является раздражимым, но которые не вызывают у него ощущений, причем в известных условиях по отношению к этим же агентам у человека могут воз­никать и явления ощущения3. Основной вопрос и заключается в том, каковы эти условия.

Теоретический ответ на этот вопрос, непосредственно вытекающий из нашей гипотезы, заключается в следующем: для того чтобы биологически адекватный, но в нормальных случаях не вызывающий ощу­щения агент превратился в агент, вызыва­ющий у субъекта ощущения, необходимо, чтобы была создана такая ситуация, в усло­виях которой воздействие данного агента опосредствовало бы его отношение к како­му-нибудь другому внешнему воздействию, соотносило бы его с ним.

1 См.: Крогиус А. А. Психология слепых и ее значение для общей психологии и педагогики. Саратов, 1926; Крогиус А. А. Из душевного мира слепых. Ч. 1. Процессы восприятия у слепых. Спб., 1909; Heller Т. Studien zur Blindenpsychologie // Philosophische Studien. 1894. Bd XI; Villey P. Le monde aveugles, 1914; Java I. La suppleance de la vie la par les autre sens // Bulletin de L'Academie de la Medicine. 1902. Bd XLVII. P. 438.

2 cm. Kampik A. Archiv fur die gesammte Psychologic, 1930. H. 1—2. S. 3—70. См. также: Hoult H. Robert. Les sens vibrotactiles // L'Annee psychologique. 1934. P. 3.

3 В Западной Европе и в Америке за последние годы появилось большое количество работ, посвященных так называемой Extra-Sensory Perception (См. обзор этих работ: Kennedy J // Psychologische Bulletin. 1938. N 2). Конечно, работы исходящие из допущения возможности восприятия воздействий без участия органов, раздражимых в отношении воздействующих агентов, мы не можем считать принадлежащими науке, хотя некоторые факты, представляемые ими в мистифицированной форме, несомненно, имеют сами по себе известное значение. Гораздо боль­ший интерес представляют исследования, посвященные вопросу о подпороговых (subliminal) стимулах, например, работы К. Collier (Psychol. Monog.); 1940. V. 52; к их обсуждению мы возвратимся в другой связи.

Следовательно, для того чтобы создать у субъекта ощущения в связи с обычно не ощущаемыми воздействиями, нужно соот­нести в эксперименте данное воздействие с каким-нибудь другим внешним воздей­ствием. Если в результате такого соотне­сения соответствующее ощущение будет закономерно возникать, т. е. явление ока­жется действительно подчиняющимся вы­текающему из нашей общей гипотезы "пра­вилу возникновения чувствительности", то в этом случае можно считать, что в одном из пунктов требуемой цепи доказательств данная гипотеза находит свое эксперимен­тальное подтверждение. Разумеется, при этом следует ожидать, что в этом пункте она найдет также и некоторое дальнейшее свое развитие, дальнейшую свою конкре­тизацию.

Перед нами оставался последний пред­варительный вопрос: каким именно аген­том, в нормальных случаях не вызы­вающим ощущения, но по отношению к которому субъект является раздражимым, можно было бы пользоваться в исследо­вании?

В связи с этим вопросом наше вни­мание было привлечено работами Н.Б.Поз-нанской, экспериментально изучавшей чув­ствительность кожи человека к инфракрас­ным и к видимым лучам. Автором было установлено, что под влиянием длительной тренировки у испытуемых наблюдается понижение порогов чувствительности кожи к воздействию лучистой энергии, причем такое понижение гораздо более резко сказывается в случае воздействия лучей видимой части спектра. Отсюда ав­тор приходил к тому выводу, что "в опытах с облучением видимыми лучами помимо тепловой чувствительности имеет место проявление чувствительности также к ви­димым лучам, но что последнее сказывается лишь после тренировки и только по отно-

шению к слабым облучениям; при силь­ных же облучениях чувствительность к свету целиком перекрывается тепловой чувствительностью"1.

С точки зрения стоявшей перед нами задачи оба факта, лежащие в основе этого вывода, представлялись весьма важными. Во-первых, самый факт появления чувстви­тельности к видимым лучам с тепловой характеристикой, лежащей ниже порога собственно тепловой чувствительности испытуемых. Этот факт хорошо согласу­ется, с одной стороны, с биологическими данными о существовании кожной фото­рецепции у некоторых животных, а с дру­гой стороны, с фактом раздражимости к свету неспецифических нервных аппара­тов2. Во-вторых, существенно важным представлялось отмечаемое значение тре­нировки, что тоже хорошо согласуется, например, с уже цитированными данными Кампика, установленными им примени­тельно к возникновению вибрационных ощущений.

Однако, поскольку опыты Н.Б.Познан -ской преследовали существенно иную за­дачу, вопрос о том, имеем ли мы здесь дело с возникновением новой, неадекватной чувствительности кожи к видимым лу­чам или же с простым понижением поро­гов тепловой чувствительности, естествен­но, оставался открытым. Более того, то обстоятельство, что факт чувствительнос­ти кожи к видимым лучам был получен в этой работе путем постепенного пониже­ния порогов тепловой чувствительности, скорее говорило против допущения воз­никновения неадекватной чувствительно­сти кожи.

Все же, исходя из ряда чисто теорети­ческих соображений, мы предположили, что в опытах Н.Б.Познанской имеет мес­то именно факт возникновения новой чув­ствительности и что отмечаемая в резуль-

1 Познанская Н. Б. Кожная чувствительность к инфракрасным и к видимым лучам // Бюлле­тень экспериментальной биологии и медицины. 1936. Т. 2. Вып. 5. С. 368—369; Она же. Кожная чувствительность к видимому и инфракрасному облучению // Физиологический журнал СССР. 1938. Т. XXIV. Вып. 4. См. также: Ehrenwald N. Uber einen photo-dermischen Tonus reflex // "Klinische Wochenschrift", 1933.

2 Кожная чувствительность к свету установлена: у кишечнополостных — Haug'oM (1933), у планарий — Merker'oM (1932), у высших червей — hcss'om (1926), у насекомых — ОгаЬег'ом (1855) и Lammert'oM (1926), у моллюсков — Light'oM (1930) и другими, у рыб — Wykes'oM (1933), у амфибий — Реагв'ом (1910). В рассматриваемом контексте одной из важнейших работ является исследование Юнга (Joung J. Z. The Photoreceptors of Lampereys // J. of Experimental Biology. 1935. XII. P. 223—238).

тате этих опытов чувствительность кожи человека к видимым лучам представля­ет собой экспериментально создаваемое но­вообразование.

Задача заключалась, таким образом, в том, чтобы прежде всего проверить это предположение в новых экспериментах, по­ставленных так, чтобы обстоятельства, за­трудняющие выявление действительного значения явлений, были по возможности исключены.

С этой целью нами было проведено пер­вое предварительное исследование1.

Первое исследование, посвященное про­блеме "функционального генезиса" чув­ствительности, должно было, во-первых, снять момент постепенности понижения порогов тепловой чувствительности и, во-вторых, выяснить отношение процесса об­разования условной двигательной связи, с одной стороны, и процесса возникновения чувствительности — с другой. Соответ­ственно этой задаче и была построена кон­кретная методика эксперимента.

В качестве агента, выполняющего по нашей условной терминологии функцию воздействия типа а, мы использовали лучи зеленой части видимого спектра, так как исследованием Н.Б.Познанской было по­казано, что именно для этого участка спек­тра удалось получить наиболее низкие пороги2. Облучаемым участком была из­брана ладонь правой руки испытуемого, что диктовалось прежде всего соображениями технического удобства.

Агент — зеленый свет, падающий на ладонь испытуемого, — оставался по своей физической характеристике на всем про­тяжении опытов практически постоянным, причем содержание тепловых лучей (в значительной своей части поглощаемых водяным фильтром) было совершенно нич­тожным, дававшим эффект, лежащий зна­чительно ниже порога тепловой чувстви­тельности испытуемых.

В качестве агента, выполняющего по нашей терминологии функцию воздей­ствия типа а, был использован электрокож-

ныи раздражитель — удар индукционно­го тока в указательный палец той же пра­вой руки испытуемого.

Установка для опытов была смонтиро­вана на двух столах. На одном из них были установлены приборы для экспериментато­ра, за другой стол усаживался испытуемый. В крышке этого последнего было вырезано круглое отверстие диаметром около 4 см, приходившееся против ладони лежавшей на столе руки испытуемого; на соответству­ющем расстоянии от отверстия помещал­ся затопленный в крышку обычный реак­тивный ключ, приспособленный для подачи электрокожного раздражителя. Под крыш­кой этого стола помещались: вертикально установленный проекционный аппарат, лучи которого собирались, затем несколь­ко выше водяной фильтр, далее цветной фильтр и, наконец, дополнительная линза, собиравшая лучи так, что они точно покры­вали собой площадь, образуемую вырезом в верхней крышке стола. Источником све­та служила лампа накаливания. Электри­ческое раздражение давалось при помощи индукционного аппарата Дюбуа-Реймонда. Включение экспериментатором света и снятие руки испытуемого с ключа отмеча­лись электрическим "втягивающим" от­метчиком, работающим совершенно бес­шумно. Испытуемый был отделен от экспериментатора экраном. Во время опы­тов лаборатория несколько затемнялась (см. схему установки на рис. 1).

Исследование включало в себя две се­рии опытов. Опыты первой серии прово­дились следующим образом. Испытуемо­му предварительно сообщалось, что он будет участвовать в психофизиологических опы­тах с электрокожной чувствительностью. Когда испытуемый входил в лабораторию, то стол с главной установкой был, как все­гда, закрыт сверху черной, светонепрони­цаемой тканью, так что вырез в столе во­обще не был виден. Далее испытуемого усаживали к столу несколько боком, так, что его рука естественно ложилась на стол вдоль и несколько наискось. Затем испы-

1 Это исследование, как и все нижеописанные, за исключением четвертого, было проведено в Институте психологии (Москва) в лаборатории, руководимой автором (1937—1940).

2 См.: Познанская Н. Б., Никитский И. Н., Колодная X. Ю., Шахназарьян Т. С. Кожная чувст­вительность к видимым и инфракрасным лучам // Сборник докладов. VI Всесоюзный съезд физиологов, биохимиков и фармакологов. Тбилиси. 12—18.Х.1937. Издание оргкомитета, 1937. С. 309—312.

Ключ испыт.

Omlepcmae

Верхняя крышки стола

г

Со flip, линза

• ЦСет. фильтр

- Водяной фильтр

Посекционный аппарат

Рис 1. Схема установки

туемого просили отвернуться в сторону и на минуту закрыть глаза. В это время эк­спериментатор устанавливал соответствен­ным образом руку испытуемого, обращая его внимание на ключ, на котором он дол­жен был держать палец, и накрывал его руку черной материей.

Таким образом, принимались все меры для того, чтобы испытуемый не знал о том, что его рука будет подвергаться действию света. Это была "законспирированная", как мы ее назвали, серия.

Инструкция, которую получал испыту­емый, состояла в том, что он должен был на протяжении всего опыта держать палец на ключе; почувствовав же удар электричес­кого тока, — снять палец1, соответственно слегка приподняв кисть, но стараясь не сдвигать с места всей руки, что, впрочем, естественно обусловливалось ее позицией на столе; тотчас же после этого испытуе­мый должен был положить палец обратно на ключ.

Сами опыты протекали следующим образом: раньше с помощью специально­го ключа давался свет, воздействовавший на протяжении 45 с, затем, тотчас после его выключения — ток. Для того чтобы исключить всякую возможность образо­вания условного рефлекса на время, ин­тервалы между отдельными сочетаниями

всякий раз изменялись (в пределах от 45 с до 6 мин). В течение одного сеанса дава­лось 10—14 сочетаний; в середине сеанса делался короткий перерыв для того, что­бы дать испытуемому отдых от неподвиж­ного сидения за столом. Опыты регист­рировались в протоколе по обычной форме. Через эту серию мы провели че­тырех испытуемых.

Таким образом, эта серия шла по клас­сической схеме опытов с условными дви­гательными рефлексами. Свет, который должен был приобрести значение воздей­ствия типа а, выступал в этих опытах как условный раздражитель, ток (воздействие типа а) — как раздражитель безусловный. Непосредственно сблизив в наших экспе­риментах искомый процесс возникновения чувствительности с процессом образова­ния условного рефлекса, мы имели в виду с самого начала исследования поставить этим проблему их соотношения.

Оказалось, что даже в результате боль­шого числа (350—400) сочетаний двига­тельный рефлекс на действие света ни у одного из наших испытуемых не образо­вался.

Это легко понять, если мы примем во внимание, что в наших опытах первое воз­действие (свет на кожу) не могло вызвать никакого ориентировочного рефлекса, т. е., попросту говоря, оно не ощущалось ис­пытуемым, чем и были нарушены нор­мальные условия образования условнореф-лекторной связи; поэтому в данных условиях, т. е. в условиях простого по­вторения сочетаний, оно не могло сделать­ся условным раздражителем. Следова­тельно, как показывают результаты этой серии, оказалось, что принципиальные условия процесса образования условного рефлекса не совпадают с условиями ис­комого процесса возникновения чувстви­тельности.

В следующей, основной, второй серии этого исследования условия опытов были изменены в соответствии с нашими теоре­тическими представлениями об искомом процессе.

Это изменение выразилось в том, что мы частично "расконспирировали" опы-

1 Этой инструкцией мы предупреждали возможность образования "скрытого" двигательного рефлекса по типу, установленному в опытах Беритова и Дзидзишвили (Тр. биолог сектора Акаде­мии Наук Груз. ССР. Тбилиси, 1934).

ты, предупредив наших испытуемых, что за несколько секунд до тока ладонная по­верхность их руки будет подвергаться очень слабому, далеко не сразу обнаружи­вающемуся воздействию и что своевремен­ное "снятие" руки в ответ на это воздей­ствие позволит им избежать удара электрическим током. Этим мы поста­вили испытуемых перед задачей избегать ударов тока и создали активную "поис­ковую" ситуацию.

Так как под влиянием этой новой ин­струкции испытуемые могли начать про­бовать снимать руку ежеминутно, то мы внесли еще одно дополнительное условие, а именно, что в том случае, если испыту­емый снимает руку ошибочно (т. е. в про­межуток между воздействиями), он тот­час же, как только его рука будет снова на ключе, получит "предупреждающее" воздействие и вслед за ним удар тока, причем на этот раз снимать руку перед током он не должен. Введение этого до­полнительного условия не только было не­обходимо по вышеуказанному соображе­нию, но, как мы впоследствии в этом убедились, имело на определенном этапе опытов для наших испытуемых значение важного дополнительного условия для вы­деления искомого воздействия. Кроме ука­занного, все остальные условия опытов были теми же, что и в первой серии.

Через эту вторую, основную серию ис­следования были проведены также четыре взрослых испытуемых.

В итоге опытов мы получили следую­щие результаты.

Объективно все испытуемые в кон­це серии опытов снимали в ответ на дей­ствие видимых лучей руку с ключа, либо вовсе не давая при этом ошибочных ре­акций, либо делая единичные ошибки.

Так, у испытуемой Фрид., правильные снятия руки впервые появились после 12-го опыта (после 139 сочетаний), начи­ная с 28-го опыта ошибочные реакции ис­чезли вовсе; на 34-м опыте испытуемая дала наивысшие результаты: из общего количества 18 воздействий светом было 7 правильных снятий и 11 пропущенных ("подкрепленных"). Общий ход опытов с этой испытуемой приведен на рис. 2.

Вторая испытуемая, Сам., раньше была проведена через первую серию опытов, а после 300 сочетаний, не давших никакого результата, была переведена на вторую се­рию. Уже после 40 сочетаний в новых ус­ловиях она стала давать первые правиль­ные снятия руки, а после 80 сочетаний число правильных снятий резко превы­сило число ошибок. В конце опытов по этой серии мы имеем следующий резуль­тат: количество правильных снятий — 9, пропущенных раздражителей — 4, оши­бочных снятий нет (см. рис. 3).

У третьего испытуемого, Гур., мы получили наиболее устойчивые резуль­таты, что позволило поставить с ним зна­чительное число контрольных опытов, опи­санных ниже. Уже на 9-м опыте у него было 6 правильных снятий, 2 пропу­щенных раздражителя и 1 ошибочное сня­тие. В дальнейшем он давал в среднем 5—6 правильных снятий, 2—3 раздра-

Чисм реакций

1S9 л

i*nu ' х

Количество сочетаний 463 Трениробочных

С подкреплением Положительных

№ар 1? П 1В 18 го 22 2t 26 28 30 32 Ы Дата №7 20У 23.Y 27Т 317 2Ш 5Ш 7027 75.Е7 №Л ГЯЖ 23Ж

Од~щее количество сочетаний 802

I •

N'np.lS 77 '19 21 23 2S 27 23

Лота юж 1зпг пл 2ож гзж zs.if гзж ьг

г.т

33

10.Г

Рис. 2. Испытуемая Фрид.

Рис. 3. Испытуемая Сам.

Число реакций

Н°-прВ 783 Дата23Ш25.Ш 2ВШ ?7Ш

Рис. 4. Испытуемый Гур.

жителя пропускал, количество ошибок ко­лебалось от нуля до 1—2 (см. рис. 4).

Опыты с четвертым испытуемым не были доведены до конца вследствие слу­чайных обстоятельств. Однако получен­ные у этого испытуемого данные после 15—16 опытов (3—4 правильные реакции; 1—2 ошибки) показывают, что и у него процесс шел так же, как и у других ис­пытуемых.

Если представить себе примерную ве­роятность существующих при данных ус­ловиях случайно правильных снятий руки, то становится очевидным, что полученные объективные результаты свидетельствуют о том, что наши испытуемые действитель­но отвечали на воздействие видимых лу­чей на кожу руки.

Разумеется, подобный вывод может быть сделан только в том случае, если исходить из допущения, что другие воз­можные, но не учтенные факторы, могущие определить правильные реакции испы­туемых, в ситуации эксперимента не име­ли места. Насколько правильно это допу­щение, мы сможем судить по материалам опытов, которые будут описаны дальше.

Перейдем теперь к субъективным дан­ным, полученным в этой серии.

После того как испытуемый начинал пробовать снимать руку с ключа, мы спра-

шивали у него в конце опыта, почему он снимал руку именно в данный момент. Если отбросить первые, чисто неопределен­ные ("так просто, показалось что-то...") и очень разноречивые ответы в условиях, когда снятие руки было еще в большин­стве случаев ошибочным, то показания всех испытуемых и в этой серии, и в сериях других, позже проведенных исследований создавали впечатление описывающих не­специфическое переживание. Различие заключалось лишь в способе описания это­го переживания.

Вот некоторые из этих описаний: "по­чувствовал струение в ладони", "как буд­то легкое прикосновение крыла птицы" (совершенно такое же показание было по­лучено и в цитированных выше опытах Н. Б. Познанской), "небольшое дрожание", "будто перебирание какое...", "как вете­рок..." и т. п.

Чтобы дать более полное представле­ние о показаниях наших испытуемых, при­ведем подробную протокольную запись беседы (испытуемый К., студент первого курса механико-математического факуль­тета).

"При каких условиях Вы снимали ру­ку?" — "Когда сильная свежесть, то это неверно; и тепло тоже неверно. Верно это, когда проходит такое по руке вроде вол­ны; но только волны как бы раздельные, а это идет непрерывно. Если есть прерыв­ность, то это уже не то". — "А это ощуще­ние связано с ощущением тепла?" — "Нет, теплового ощущения нет. Один раз я поду­мал: может быть, должно быть тепло? Ког­да я это подумал, то мне показалось, что действительно тепло. Я сам тогда удивил­ся, что почувствовал тепло. Но оказалось, что это неверно". — "Отчетливо ли то ощу­щение, которое Вы испытываете перед то­ком?" — "Сейчас достаточно отчетливо. Я сомневаюсь, тогда я проверяю так: поше­велю рукой, если оно не пропадает, значит, верно". — "Может быть, до начала опыта нужно было давать Вам пробу?" — "Я сам, бывает, проверяю: чувствую, а жду, когда будет ток, — верно или неверно".

Все испытуемые отмечают трудность выразить в словах качество этих ощуще­ний, их неустойчивость и их очень малую интенсивность. Они часто сливаются с дру­гими ощущениями в руке, число которых по мере продолжения опыта все более уве-

личивается (затекание руки?); главная трудность и заключается именно в том, чтобы выделить искомое ощущение из целой гаммы других, посторонних ощуще­ний; этому помогают случаи неправиль­ного снятия руки с последующим "нака­занием", когда испытуемому известно, что именно в данный момент рука подвергает­ся соответствующему воздействию. "По­этому, — говорит один из наших испытуе­мых, — я иногда снимаю руку просто для того, чтобы вспомнить, снова схватить это ощущение".

Многие испытуемые (мы опираемся сейчас на показания испытуемых, собран­ные во всех сериях исследования) отмеча­ют в конце серии сильную ассоциативную и персеверативную тенденцию этих ощу­щений. Иногда достаточно положить руку испытуемого на установку еще до сигнала экспериментатора о начале опыта, т. е. когда испытуемый уверен в том, что иско­мое ощущение не может возникнуть, как оно все же у него появляется. В этих слу­чаях нам приходилось слышать от испы­туемых просьбу подождать с началом экс­перимента, чтобы "рука успокоилась". "На ладони прямо черти пляшут", — жаловал­ся нам один из испытуемых. Столь же ясно выступает персеверативная тенденция: "Опасно снимать, если угадал, потом, во второй раз. Иногда выходит, а в общем труднее: можно вскоре почувствовать еще раз — зря" (испытуемый К.).

Характерной чертой, обнаружившейся в опытах, является также заметным обра­зом возрастающая аффективность для большинства испытуемых самой экспери­ментальной ситуации: ошибки часто пе­реживаются резко отрицательно; испыту­емые как бы аффективно втягиваются в задачу избежать удара электрического тока (хотя объективная сила электричес­кого раздражителя никогда не превышала величины, минимально достаточной для того, чтобы вызвать рефлекторное отдер­гивание пальца) <...>. Такое аффектив­ное отношение к току резко отличало по­ведение испытуемых во второй серии от поведения испытуемых в первой серии. По-видимому, в связи с этим стоит также и тот несколько парадоксальный факт, что возникающие ощущения при весьма ма­лой интенсивности оказались, однако, об­ладающими большой аффективной силой,

что особенно ясно сказывалось в тех слу­чаях, когда по условиям эксперимента (во втором исследовании) мы просили уже тре­нированных испытуемых вовсе не снимать руку с ключа при засветах. Наличие аф­фективного отношения испытуемых к сто­ящей перед ними в экспериментах задаче является, по-видимому, существенным фак­тором; мы судим об этом по тому, что именно те из наших испытуемых, у кото­рых аффективное отношение к задаче было особенно ясно выражено, дали и наиболее резко выраженные положительные объек­тивные результаты.

Главное же с точки зрения нашей ос­новной проблемы положение, вытекающее как из данных объективного наблюдения, так и из субъективных показаний, состо­ит в том, что правильные реакции испыту­емых в связи с воздействием видимых лучей на кожу руки возможны только при условии, если испытуемый ориентирует­ся на возникающие у него при этом ощу­щения. Только один из наших испытуе­мых, прошедший через очень большое число опытов, отметил, что иногда рука сни­мается у него "как бы сама собой". У всех же других испытуемых, как только их внимание отвлекалось, правильные ре­акции становились или вовсе невозмож­ными, или во всяком случае их количе­ство резко понижалось. Необходимость "прислушивания" к своим ощущениям требовала от испытуемых большой актив­ности; поэтому всякого рода неблагопри­ятные обстоятельства, как, например, недо­могание, утомление, наличие отвлекающих переживаний и т. п., обычно всегда отри­цательно сказывались на объективных результатах эксперимента. <...>

Серьезнейшим вопросом остается воп­рос о природе изучаемых нами явлений чувствительности. При обсуждении этого вопроса можно исходить из двух различ­ных предположений.

Можно исходить прежде всего из того предположения, что в ходе наших опытов у испытуемых возникает новая форма чувствительности и что мы, таким обра­зом, создаем экспериментальный аналог собственно генезиса чувствительности. Можно, однако, исходить и из другого предположения: встать на ту точку зре­ния, что ощущения, наблюдаемые у наших испытуемых, представляют собой резуль-

тат пробуждения присущей рецепторам кожи филогенетически древней фоточув­ствительности, которая в нормальных ус­ловиях лишь подавлена, заторможена в связи с развитием высших рецепторных аппаратов. С этой точки зрения следует признать, что в ходе наших опытов мы наблюдаем не процесс собственно возник­новения новой формы чувствительности, но лишь процесс обнаружения существу­ющей фоточувствительности, происходя­щей вследствие выключения возможнос­ти зрительного восприятия и резкого снижения действия лучистого тепла, обычно связанного с видимыми лучами большой интенсивности. Это предположе­ние совершенно оправдывается, с одной стороны, действительно установленным фактом существования в филогенетичес­ком ряду фоточувствительности кожи, а с другой стороны, тем, несомненно пра­вильным в общей своей форме, положе­нием, согласно которому возникновение новых органов и функций связано с по­давлением, с "упрятыванием" функций, филогенетически более древних, но эти более древние функции способны, однако, вновь обнаруживаться, если возможность осуществления новых маскирующих про­цессов окажется так или иначе устранен­ной (Л. А. Орбели).

Как же относится это предположение о природе констатированной у наших ис­пытуемых фоточувствительности кожи к основной гипотезе исследования? Очевид­но, что если встать на точку зрения имен­но этого предположения, то тогда необхо­димо будет несколько видоизменить саму постановку проблемы.

Наше исходное положение мы форму­лировали следующим образом: из выд­вигаемого нами понимания чувствитель­ности как особой формы раздражимости, а именно как раздражимости к воздей­ствиям, опосредствующим осуществление фундаментальных жизненных отношений организма, вытекает, что, для того чтобы воздействие, к которому человек являет­ся раздражимым, но которое не вызывает у него ощущений, превратилось в воздей­ствие, также и ощущаемое им, необходи­мо, чтобы данное воздействие стало вы­полнять функцию опосредствования, ориентирования организма по отношению к какому-нибудь другому воздействию.

Значит, для проверки этого исходного принципиального положения нужно соот­ветствующим образом изменить в экспе­рименте функцию обычно неощущаемого воздействия и установить, действительно ли возникает у испытуемых под влияни­ем данных экспериментальных условий чувствительность к этому воздействию. С вышеуказанной же точки зрения этот вопрос следует поставить иначе, а имен­но: если чувствительность к данному воз­действию является подавленной в силу того, что с развитием высших, более со­вершенных аппаратов это воздействие утратило прежде присущую ему функцию опосредствования связи организма с дру­гими воздействующими свойствами сре­ды, то для восстановления чувствитель­ности организма по отношению к данному воздействию необходимо вновь возвратить этому воздействию утрачен­ную им функцию опосредствования.

Основной экспериментальный прием нашего исследования и состоял в том, что мы искусственно исключили возможность установления требуемого условиями опы­та опосредствованного данным изучаемым нами воздействием (свет) отношения орга­низма к другому воздействию (ток) обыч­ными сенсорными путями (зрение, темпе­ратурные ощущения); воздействуя вместе с тем видимыми лучами на раздражимые по отношению к ним аппараты кожной поверхности, мы как бы сдвигали весь про­цесс именно на эти аппараты, в результате чего их чувствительность к видимым лу­чам действительно восстанавливалась.

Таким образом, для наших выводов безразлично, будем ли мы исходить из первого или из второго предположения, ибо с точки зрения принципиальной ги­потезы исследования основным является вопрос о том, действительно ли в данных экспериментальных условиях обычно не ощущаемые воздействия превращаются в воздействия ощущаемые. Вопрос же о том, возникает ли при этом новая чув­ствительность или восстанавливается фи­логенетически древняя чувствительность, представляет собой вопрос относительно второстепенного значения.

Впрочем, опираясь на теоретические соображения, развивать которые сейчас преждевременно, мы все же склоняемся к принципиальному допущению возможно-

сти экспериментального создания генези­са именно новых форм чувствительнос­ти. То, насколько правильно это допуще­ние, смогут окончательно выяснить лишь исследования, использующие в качестве посредствующего воздействия такой раздражитель, который не встречается в природных условиях, например, лучи, гене­рируемые только искусственной аппа­ратурой.

Следующий вопрос, возникающий при обсуждении результатов проведенных опы­тов, — это вопрос о физиологическом ме­ханизме кожной чувствительности к ви­димым лучам. Специальное рассмотрение этого вопроса отнюдь не является нашей задачей. Поэтому мы ограничимся всего лишь несколькими замечаниями.

С физиологической точки зрения воз­можность изменения у наших испытуемых рецепторной функции кожной поверхнос­ти может быть, по-видимому, удовлетвори­тельно понятна, если принять во внимание, что по общему правилу эффект раздраже­ния не только определяется свойством данного воздействия, но зависит также от

состояния самой рецептирующеи системы. Таким образом, мы можем, принципиаль­но говоря, привлечь для объяснения наблю­даемых изменений факт влияния на ре-цепторные аппараты кожи центробежной акцессорной иннервации (Л. А. Орбели).

Второе положение, которое, как нам кажется, должно быть принято во внима­ние, — это положение об изменяемости "уровня" процессов, идущих от перифе­рии. Гипотетически мы можем предста­вить себе дело так, что процесс, возни­кающий на периферии под влиянием воздействия видимых лучей, прежде ог­раниченных функцией специально трофи­ческого действия, образно говоря, возвы­шается, т.е. получает свое представи­тельство в коре, что и выражается в возникновении ощущений. Иначе говоря, возможно гипотетически мыслить проис­ходящее изменение по аналогии с процес­сом, приводящим к возникновению ощу­щений, идущих от интероцепторов, обыч­но ощущений не дающих. <...>

Впрочем, повторяем, все эти замечания являются совершенно предварительными.

П. Я. Гальперин

ОБЪЕКТИВНАЯ

НЕОБХОДИМОСТЬ

ПСИХИКИ1

Два типа ситуаций. Ситуации, где психика не нужна

Есть такие ситуации, где психика не нужна, и нет никаких объективных осно­ваний для предположения об ее участии во внешних реакциях организма. Но су­ществуют и другие ситуации, в которых успешность поведения нельзя объяснить иначе, как с учетом ориентировки на ос­нове образа наличной ситуации. И теперь наша задача заключается в том, чтобы выяснить особенности этих ситуаций.

Сначала рассмотрим ситуации, где ус­пешность реакций организма во внешней среде может быть обеспечена и без психи­ки, где она не нужна.

К ним относятся прежде всего такие ситуации, где весь процесс обеспечивается чисто физиологическим взаимодействием с внешней средой, например, внешнее дыха­ние, теплорегуляция, с определенного мо­мента — поглощение пищи и т.п. Рас­смотрим, несколько упрощая и схема­тизируя, процесс внешнего дыхания у человека. В нормальных условиях он осу­ществляется таким образом, что опреде­ленная степень насыщения крови углекис­лотой и обеднения ее кислородом являют­ся раздражителями дыхательного центра, расположенного в продолговатом мозгу. Получив такие раздражения, этот дыха-

тельный центр посылает сигналы к дыха­тельным мышцам, которые, сокращаясь, расширяют грудную клетку. Тогда между внутренней поверхностью грудной полос­ти и наружной поверхностью легких об­разуется полость с отрицательным давле­нием, и наружный воздух проникает в лег­кие. В нормальных условиях этот воздух содержит достаточный процент кислоро­да, который в альвеолах легочной ткани вступает во взаимодействие с гемоглоби­ном красных кровяных шариков, и орга­низм получает очередную порцию необ­ходимого ему кислорода. Если содержание кислорода в наружном воздухе уменьша­ется, дыхание автоматически учащается. Все части этого процесса так прилажены друг к другу, что в нормальных условиях полезный результат обеспечен: если груд­ная полость расширилась, то внешнее дав­ление воздуха протолкнет его порцию в альвеолы легких, и если в этом воздухе содержится достаточное количество кис­лорода, что обычно имеет место, то не­избежным образом произойдет и обнов­ление его запасов в крови. Здесь вмеша­тельство психики было бы излишним и нарушало бы этот слаженный, автомати­чески действующий механизм.

Собственно, то же самое, только други­ми средствами, имеет место и в механизме теплорегуляции, благодаря которому из­быток теплоты выделяется из тела с помо­щью расширения поверхностных сосудов кожи, учащенного дыхания и потоотделе­ния. Если температура внешней среды понижается и организм заинтересован в сохранении вырабатываемой им теплоты, то происходят обратные изменения: про­свет кожных сосудов суживается (кожа бледнеет), выделение пота уменьшается или совсем прекращается, отдача тепла дыха­нием тоже снижается. Здесь, до известных пределов, взаимодействие организма с внешней средой налажено так, что не нуж­дается ни в каком дополнительном вме­шательстве.

К такого рода ситуациям, где психика явно не нужна, относятся не только эти и многие другие физиологические процессы, но и множество реакций, которые нередко рассматриваются как акты поведения. Эти реакции наблюдаются у некоторых так на-

1 Гальперин ПЛ. Введение в психологию. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1976. С. 104—147.

зываемых насекомоядных растении, у жи­вотных, у которых они часто получают на­звание инстинктов. Из такого рода актов у растений можно напомнить о "поведе­нии" листа мухоловки. Лист мухоловки имеет по периферии ряд тонких отрост­ков с легкими утолщениями на конце. На этих утолщениях выделяются блестящие капельки клейкой жидкости. Как только насекомое, привлеченное этой капелькой, коснется ее и, увязнув, начнет делать по­пытки освободиться, этот "палец" (отрос­ток) быстро загибается к середине листа, на него загибаются и остальные "пальцы", так что насекомое оказывается в ловушке, из которой оно уже не может вырваться. Тогда лист начинает выделять пищевари­тельный сок, под влиянием которого насе­комое переваривается, а его пищевые ве­щества усваиваются растением; когда из листа больше не поступает питательный сок, лист снова расправляется, пустая ро­говая (хитиновая) оболочка насекомого быстро высыхает, сдувается ветром и лист снова готов к очередной "охоте". В этом случае все звенья процесса подогнаны так, что не нуждаются ни в какой дополни­тельной регуляции. Правда, бывает, что насекомое оторвется от клейкой капель­ки, но это случается не так уж часто, и в большинстве случаев механизм вполне себя оправдывает.

Широко известен пример инстинктив­ного действия, которое производит личин­ка одного насекомого, называемого "мура­вьиный лев". Вылупившись из яичка, эта личинка ползет на муравьиную дорожку, привлекаемая сильным запахом муравь­иной кислоты. На этой дорожке она выби­рает сухой песчаный участок, в котором выкапывает воронку с довольно крутыми склонами. Сама личинка зарывается в глу­бину этой воронки, так что снаружи на дне воронки остается только ее голова с мощными челюстями. Как только мура­вей, бегущий по этой тропке, подойдет к краям воронки и, обследуя ее, чуть-чуть наклонится над ее краями, с них начинают сыпаться песчинки, которые падают на голову муравьиного льва. Тогда муравьи­ный лев сильным движением головы выбрасывает струю песка в ту сторону,

откуда на него посыпались песчинки, и сбивает неосторожного муравья. А он, па­дая в воронку, естественно, попадает на че­люсти, они захлопываются и муравьиный лев высасывает свою жертву. И в этом случае все части процесса так подогнаны друг к другу, что каждое звено вызывает последующее, и никакое вмешательство, которое регулировало бы этот процесс, уже не требуется. Правда, и здесь возможны случаи, когда муравей не будет сбит песоч­ным "выстрелом" и успеет отойти от края воронки; но других муравьев постигнет печальная участь. В большинстве случаев — а этого для жизни и развития муравьи­ного льва достаточно — весь процесс за­канчивается полезным для него результа­том.

Каждый шаг сложного поведения му­равьиного льва — его движение к муравь­иной дорожке, выбор на ней сухого песча­ного места, рытье воронки, зарывание в глубине воронки и затем "охота" на мура­вьев — имеет строго определенный раздра­житель, который вызывает строго опреде­ленную реакцию; все это происходит в таких условиях, что в большинстве случа­ев реакция не может оказаться неуспеш­ной. Все действия и результаты этих дей­ствий подогнаны друг к другу, поэтому никакого дополнительного вмешательства для обеспечения их успешности не требу­ется. Здесь предположение о дополнитель­ном психическом процессе было бы со­вершенно излишним.

Рассмотрим вкратце еще два примера поведения, в которых тоже нет необходи­мости предполагать участие психики. Пер­вый из них — поведение птенцов грачей, которое было хорошо проанализировано со стороны его рефлекторного механизма1.

Характерная реакция птенцов грачей на подлет родителей с новой порцией пищи вызывается тремя разными раздра­жителями: один из них — низкий звук "кра-кра", который издают подлетающие к гнезду старшие птицы; второй — одно­стороннее обдувание птенцов, вызываемое движением крыльев подлетающих ро­дителей, и третий — боковое покачива­ние гнезда, вызываемое посадкой птиц-ро­дителей на край гнезда. Каждый из этих

1 См. Анохин П.К. Узловые вопросы в изучении высшей нервной деятельности // "Проблемы высшей нервной деятельности". М.: Изд-во АМН СССР, 1949. С. 27—31.

раздражителей можно воспроизвести ис­кусственно и каждый из них в отдельно­сти вызывает характерную реакцию птен­цов: они выбрасывают прямо вверх шею и голову, широко раскрывают клювы, в которые родители кладут принесенную пищу. Совместное действие этих трех раз­дражителей, естественно, вызывает усилен­ную реакцию птенцов. Понятно, что для выполнения такой реакции не требуется ничего, кроме готового врожденного ме­ханизма и указанных внешних раздражи­телей; здесь участие психологического фактора было бы тоже совершенно из­лишним.

Последний пример: прыжок лягушки за мухой. Этот прыжок вызывается зри­тельным раздражением от "танцующей" мошки (проделывающей беспорядочные движения на очень ограниченном участ­ке пространства). Когда раздражение от таким образом движущегося предмета па­дает на глаз лягушки, она подбирается к этому предмету на расстояние прыжка, поворачивая голову, устанавливает на­правление на этот предмет и совершает прыжок на него с раскрытым ртом. Как правило, т. е. в подавляющем большин­стве случаев, лягушка таким способом захватывает добычу. Но оказывается, что аналогичным образом лягушка прыгает и на мелкие колеблющиеся на паутинке кусочки мусора, и тот же самый меха­низм делает ее добычей змеи. Охота змеи за лягушкой происходит так, что, заме­тив лягушку, змея поднимает голову, рас­крывает пасть, высовывает свой раздво­енный язычок и начинает им шевелить. Это движение язычка действует на лягуш­ку, как описанный выше раздражитель, лягушка прыгает на язычок как на мош­ку и, таким образом, сама бросается в пасть змеи; рассказы о гипнотизирующем взгляде змеи — это не более чем устра­шающие сказки, которые рассказывают люди. На самом деле змея действует на лягушку не своим взглядом, а движени­ем язычка, которое для лягушки не от­личается от движения мошки1. И в этом случае имеется определенный раздражи­тель, вызывающий действие готового ме­ханизма, и все происходит настолько слаженно, что в подавляющем большин-

стве случаев приносит полезный (для змеи) результат. Никакого дополнитель­ного вмешательства для успешного выпол­нения этой реакции здесь не требуется.

Если сопоставить все случаи, где пси­хика явно не нужна, то можно выделить такие общие характеристики этих ситуа­ций: во-первых, условия существования животного имеются на месте; во-вторых, эти условия действуют на животное как раздражители готового, наличного в орга­низме механизма, а этот механизм произ­водит нужную в данном случае реакцию. Конечно, предполагается, что этот меха­низм приводится в состояние активности, готовности к реакции на характерный раздражитель внутренним состоянием, потребностью организма. Если такой по­требности нет, например, если лягушка сыта, то внешний раздражитель, действуя на животное, характерную реакцию не вызывает. Но когда такая потребность воз­никает, то создается такое положение: на­лицо внешний объект, удовлетворяющий потребность и в то же время являющийся раздражителем механизма полезной в этом случае реакции, а этот механизм приведен (потребностью) в состояние го­товности и способен произвести нужную реакцию.

И, в-третьих, самое важное условие за­ключается в том, что в этих случаях соот­ношение между действующим органом и объектом воздействия обеспечено настоль­ко, что по меньшей мере в большинстве случаев, т. е. практически достаточно час­то, реакция оказывается успешной и при­носит полезный результат. В нормальных условиях, если животное производит вдох, оно не может не получить очередную пор­цию кислорода; если муравей заглядыва­ет за края воронки, то с ее края начинают сыпаться песчинки, которые скатываются на голову муравьиного льва, вызывают на­правленное раздражение, на которое мура­вьиный лев отвечает выбросом порции пес­ка в том же направлении, а сбитый с края воронки муравей скатывается по крутой стенке воронки прямо на голову муравьи­ного льва в его раскрытые челюсти. Птен­цам грача достаточно вытянуть шею и рас­крыть клюв, чтобы получить очередную порцию пищи от своих родителей; лягуш-

1 См. Журавлев Г. Е. О "гипнотическом" взгляде змей // Вопросы психологии. 1969. № 5. 324

ке достаточно прыгнуть на мошку, чтобы заполучить эту порцию корма, и т. д.

Во всех этих случаях готовый меха­низм производит такую реакцию, которая обеспечивает успешный захват объекта. При такой слаженности отношений меж­ду организмом и условиями его существо­вания нет никакой необходимости пред­полагать участие психики в этом процессе — она ничего не прибавила бы, ничему не помогла, она была бы излишним, практи­чески не оправданным участником этого процесса. Во всех подобных ситуациях пси­хика не нужна. Реакции животных могут быть очень сложными и целесообразны­ми, могут даже казаться целенаправлен­ными, целестремительными, но на самом деле такими не являются1.

Ситуации, где психика необходима

Теперь проанализируем ситуации, в которых для успешного приспособления к условиям существования или их измене­ния психика необходима.

Рассмотрим, например, процесс внешне­го дыхания. Если мы попадаем в помеще­ние, где, как говорится, "нечем дышать", то здесь уже недостаточно одних только ав­томатических приспособлений организма к уменьшенному количеству кислорода. Все, что мог бы сделать автоматический центр, — это увеличить частоту дыхания. Но этим можно обойтись лишь при усло­вии, что в окружающей атмосфере сохра­няется такое количество кислорода, кото­рого хватило бы при учащенном дыхании. Но если кислорода оказывается так мало, что даже наибольшее учащение и углуб­ление дыхания не может удовлетворить минимальной потребности в нем, то налич­ных автоматических приспособлений к такому необычному изменению условий оказывается недостаточно. Здесь нужно перейти на какие-то другие способы при­способлений, в данном случае к поиску выхода из сложившейся ситуации.

Но это другая задача! Чтобы выйти из такой ситуации, надо знать (да, знать!), как

это можно сделать: если мы находимся в душном, переполненном зале и чувствуем, что больше не можем в нем оставаться, то должны наметить себе путь, проход между рядами сидящих и положение двери; дру­гой раз можно ограничиться тем, чтобы открыть форточку или окно и т. д. Но всякое такое поведение (которое своей ко­нечной целью имеет опять-таки обеспече­ние дыхания) должно учитывать налич­ную обстановку и способы возможного действия в ней. Для этого готовых физио­логических механизмов регуляции дыха­ния уже, конечно, недостаточно.

Возьмем не физиологические процес­сы взаимодействия со средой, но акты по­ведения, казалось бы, самые простые. На­пример, когда мы идем по благоустроенной улице с хорошо асфальтированным тро­туаром, то можем разговаривать с прияте­лем о довольно сложных вещах; в этом случае движение по тротуару требует от нас так мало внимания, что для этого дос­таточно мельком брошенных боковых взглядов. Но если мы попадаем на такую улицу, где все время приходится смотреть, куда поставить ногу, то в этих условиях серьезного разговора вести уже нельзя, все время приходится думать, как бы не осту­питься. Здесь нужна другая регуляция движений, и хотя основной механизм по­ходки может быть хорошо автоматизиро­ван, но его использование в этих условиях требует активного внимания, управления на основе той картины, которую мы перед собой обнаруживаем. Регуляция действия в этих условиях возможна только на осно­ве образа открывающейся ситуации.

Необходимость такой регуляции осо­бенно демонстративно выступает, когда мы видим, в каком затруднительном положе­нии оказывается слепой, вынужденный ощупывать палкой каждый следующий участок своего пути. Но, собственно, то же самое происходит и с нами, зрячими, когда мы попадаем в незнакомую местность и вынуждены активно осматриваться и вы­искивать указанные нам приметы. Пред­ставьте себе, что вы двигаетесь по знако­мому саду ночью в полной темноте; скажем, вы хотите взять со скамейки, находящей-

1 Такая слаженность отношений между организмом и окружающей средой, по-видимому, имеет место и у паразитирующих животных (гельминты), проделывающих зачастую довольно сложный жизненный цикл развития, нередко со сменой "хозяев" (промежуточных, основных).

ся на определенной дорожке, позабытые на ней очки. Если сад вам хорошо знаком, то даже в полной темноте вы можете двигать­ся достаточно быстро и уверенно — на ос­нове той картины, которую вы себе при этом представляете и которая составляет непосредственное продолжение маленько­го участка, видимого у самых ног. Но если это происходит в новом, незнакомом месте, такое продвижение становится очень за­труднительным, а то и просто невозмож­ным. Вы просите хозяина проводить вас и, конечно, будете очень рады, если он захва­тит с собой фонарь,— вам нужно иметь перед собою образ поля, непосредственно раскрывающий перед вами участок мест­ности, чтобы уверенней регулировать свое движение по ней.

Словом, если выделить характерные осо­бенности ситуаций, где психическое отра­жение, образ окружающего мира необхо­дим для управления действием, то прежде всего нужно указать на отсутствие в этих ситуациях того, что в данный момент непос­редственно необходимо индивиду. Это со­здает особое положение. Если бы в таком положении оказалось растение (а у расте­ний такие ситуации регулярно повторяют­ся вместе с изменением времени года), то все, что может сделать растение при наступле­нии такого неблагоприятного для жизни сезона,— это замереть. И действительно, растения замирают: на зиму (на севере и в умеренном климате) или на особенно за­сушливое время (в жарком климате). Если такие неблагоприятные условия наступа­ют слишком резко или длятся чрезмерно долго, то растения просто погибают. Другое дело — животные с подвижным образом жизни. Такие животные переходят к ново­му способу существования — они отправ­ляются на поиски того, что им необходи­мо и чего в непосредственном окружении нет. Для подавляющего большинства жи­вотных характерен поэтому подвижный образ жизни.

Подвижность становится условием существования, но она принципиально ме­няет характер жизненных ситуаций. Это изменение заключается в том, что возни­кает непостоянство отношений между животным и теми объектами, за которы­ми оно охотится (или которые на него охо­тятся и от которых оно вынуждено оборо­няться или убегать). Это непостоянство

отношений между животным и объекта­ми, в которых оно так или иначе заинтере­совано, получает более точное и ближай­шее выражение в непостоянстве отношений между органами действия животного и объектами, на которые оно воздействует. А если этот объект еще и подвижен, как это бывает в отношениях между живот­ным-охотником и его добычей, то непос­тоянство этого соотношения возрастает в чрезвычайной степени.

К этому надо добавить еще одно обсто­ятельство. Объект, с которым взаимодей­ствует животное, должен выступать гене­рал изованно: если это "враг", то это должен быть не индивидуальный враг, а по край­ней мере враг этого рода; если это добыча, то она тоже должна выступать, так ска­зать, обобщенно; если бы волк набрасывал­ся только на такую овцу, которая была бы в точности похожа на съеденную им рань­ше, и отказывался от всякой другой овцы, то подобный "волк-педант" очень скоро стал бы жертвой естественного отбора. Овца для волка должна выступать "обоб­щенно"; может быть, эта обобщенность за­ключается просто в том, что от овцы исхо­дит определенный запах, характерный для всех овец, и волк узнает свою добычу по этому генерализованному признаку. Опоз­навательный признак объекта должен быть весьма "общим", а реакция должна быть точно приспособлена к объекту охоты и условиям действия: наброситься на эту "обобщенную добычу" хищник должен с учетом того, какого она размера, как по­вернута к нему, на каком расстоянии на­ходится и т. д.

Парадоксальность ситуации заключа­ется в том, что раздражитель выступает генерал изованно, а действие должно быть точно подогнано к частным особенностям объекта и данной ситуации. Если бы в актуальной ситуации волк в точности повторил действие, которое прошлый раз было успешным, то оно легко могло бы оказаться не вполне отвечающим налич­ным обстоятельствам: волк мог бы недо­прыгнуть до овцы, перепрыгнуть через нее или прыгнуть так, чтобы лишь толкнуть, но не схватить ее, и т. д. Одним словом, если бы животное только стандартно по­вторяло действие, которым оно располага­ет по своему прошлому опыту, то это дей­ствие в измененных обстоятельствах могло

бы оказаться не совсем или даже совсем не подходящим в данной актуальной си­туации. А ведь жертва не стала бы ждать повторения, и неудачное действие привело бы к потере благоприятной возможности.

Известный полярник Э. Кренкель при­водит следующее описание охоты белого медведя на тюленя (сделанное им без вся­кой связи с проблемами психологии). "В бинокль с мыса Выходного, на расстоянии примерно около километра, а может быть поменьше, я увидел однажды, как к лежа­щему тюленю (а они очень чуткие) по-пла­стунски подкрадывался белый медведь. Самое интересное, что тюлень изредка под­нимает голову, оглядывается — все ли в порядке, все ли спокойно, можно ли про­должать отдых, но медведя не замечает. А тот подкрадывался предельно осторожно, распластавшись на снегу, как меховой пла­ток. Он полз на брюхе и одной лапой при­крывал свой черный нос, чтобы не выде­лялся на фоне белого снега.

Наконец, медведь оказался совсем ря­дом, а его жертва так ничего и не замеча­ла. Медведь прыгнул. Но... видимо, это был молодой зверь. Он не рассчитал прыжок и примерно на полметра перемахнул через тюленя. Оглянулся — тюленя не было. И что бы вы думали, сделал медведь? Он по­шел обратно и два раза прыгал на лунку, пока не отработал достаточной точности прыжка. Молодой охотник за тюленями

явно тренировался......Зверь твердо знал,

что, если он не отработает номер, останется голодным".

Чтобы не пропасть с голоду, животно­му нужно хорошо отработать точную оцен­ку расстояний и усилий прыжка, которые нельзя ни повторить, ни изменить на ходу. И молодой зверь, о котором рассказывает Кренкель, уже "твердо знал" это.

У подвижных животных возникают чрезвычайно непостоянные отношения меж­ду ними и объектами, в которых они заин­тересованы. А это ведет к тому, что никакой прошлый опыт — ни видовой, ни индивиду­альный — при его стереотипном повторе­нии (а ведь повторен он может быть только в том виде, в каком он прежде был успешно выполнен и получил подкрепление) не мо­жет быть достаточен для успешного действия в наличных, каждый раз несколько изме­ненных обстоятельствах. Именно для того, чтобы прошлые действия могли быть эф-

фективно использованы в этих индивиду­альных обстоятельствах, эти действия нуж­но несколько изменить, подогнать, приспосо­бить к наличным обстоятельствам. И это надо сделать или до начала действия, или (если возможно) по ходу действия, но во вся­ком случае до его завершения.

Схема основных уровней действия

Мы рассматриваем психику, точнее ориентировочную деятельность, как важ­нейший вспомогательный аппарат поведе­ния, аппарат управления поведением. Этот аппарат возникает на том уровне разви­тия активных животных, когда в резуль­тате их подвижности и возрастающей из­менчивости отношений между ними и объектами среды животные оказываются в непрерывно меняющихся, индивидуаль­ных, одноразовых ситуациях. С этого уров­ня возникает необходимость приспосабли­вать действия к этим одноразовым условиям. Такое приспособление достига­ется с помощью примеривания, экстрапо­ляции и коррекции действий в плане об­раза наличной ситуации, что и составляет жизненную функцию ориентировочной де­ятельности. Понимая так психическую де­ятельность, мы можем представить себе ее место в общем развитии мира, если рас­смотрим отдельную единицу поведения — отдельное действие — со стороны отноше­ния между его результатом и его меха­низмом, с точки зрения того, поддерживает ли результат действия производящий его механизм. Тогда общую линию эволюции действия — от неорганического мира до человека включительно — можно схема­тически разделить на четыре большие сту­пени, каждой из которых соответствует определенный тип действия: физическое действие, физиологическое действие, дей­ствие субъекта и действие личности.

Уровень физического действия. У нас нет оснований исключить действие физи­ческих тел из группы тех явлений, кото­рые на всех языках обозначаются словом "действие". Наоборот, физическое действие составляет основное содержание понятия о действии; оно должно быть нами приня­то в качестве исходного. Особенность и ограниченность физического действия в

интересующем нас аспекте заключается в том, что в неорганическом мире механизм, производящий действие, безразличен к его результатам, а результат не оказывает ни­какого, кроме случайного, влияния на со­хранение породившего его механизма. "Вода точит камень" — таково действие воды на камень, но результаты этого дей­ствия безразличны для источника и не поддерживают ни его существование, ни этого его действия. Существование потока, который прокладывает себе путь через скалы, зависит вовсе не от этого пути, а от того, что снова и снова пополняет воды потока.

Если мы возьмем машины, созданные человеком, то их можно снабдить програм­мой управления, механизмом обратной связи, с помощью которых регулируется действие этой машины. Но результат, ко­торый служит объектом обратной связи, не поддерживает существование такой машины. Он только регулирует ее рабо­ту. Но работа машины и этого регули­рующего механизма ведет к их износу и разлаживанию, к сбою. Если предоставить машину самой себе, то вместе со своим регулирующим механизмом она в конце концов будет давать такой продукт, ко­торый будет негоден с точки зрения че­ловека, построившего эту машину. Не результат действий машины, а человек, заинтересованный в этом результате, за­ботится о сохранении такого механизма (или о его замене более совершенным); результат действия машины не поддер­живает ее существование.

Уровень физиологического действия. На этом уровне мы находим организмы, ко­торые не только выполняют действия во внешней среде, но и заинтересованы в оп­ределенных результатах этих действий, а следовательно, и в их механизмах. Здесь результаты действий не только регулиру­ют их исполнение, но если эти результаты положительны, то они и подкрепляют ме­ханизм, производящий эти действия.

Однако для этого нового уровня разви­тия действий характерно одно существен­ное ограничение — результаты действу­ют лишь после того, как они физически достигнуты. Такое влияние может иметь не только конечный, но и промежуточный результат, однако лишь результат, матери­ально уже достигнутый. На уровне чисто

физиологических отношений такой кор­рекции вполне достаточно.

Уровень действия субъекта. Как мы видели выше, условия подвижной жизни в сложно расчленной среде постоянно при­водят животное к таким одноразовым вариантам ситуаций, в которых прошлый опыт недостаточен для успешного выпол­нения действий. Наоборот, воспроизведе­ние действий в том виде, в каком они были успешны в прошлом опыте, может привес­ти к неудаче в новых, несколько изменив­шихся условиях. Здесь необходимо при­способление действия и до его начала, и по ходу исполнения, но обязательно до его окончания. А для этого необходимо при­бегнуть к примериванию действий или к их экстраполяции в плане образа. Лишь это позволяет внести необходимые поправ­ки до физического выполнения или, по меньшей мере, до завершения этих дей­ствий и тем обеспечить их успешность.

Принципиальное значение в расшире­нии приспособительных возможностей животного на этом уровне действия за­ключается именно в том, что животное по­лучает возможность установить пригод­ность действия и внести в него изменения еще до его физического исполнения или завершения. Здесь тоже действуют прин­ципы обратной связи, необходимых кор­рекций, подкрепления удачно исполненных действий, но они действуют не только в физическом поле, но и в плане образа. Новые, более или менее измененные значе­ния объектов (по сравнению с теми значе­ниями, которые они имели в прошлом опы­те) используются без их закрепления, только для одного раза. Но зато каждый раз процедура может быть легко повторе­на, действие приспособлено к индивидуаль­ным, единичным обстоятельствам и удач­ный результат подкрепляет не только исполнительный, но и управляющий ме­ханизм действия.

Уровень действия личности. Если дей­ствие животного отличается от чисто фи­зиологических отношений с окружающей средой тем, что его коррекции возможны в плане образа, восприятия открывающейся перед животным среды, то действие лич­ности означает принципиально новый шаг вперед. Здесь субъект действия учитывает не только свое восприятие предметов, но и накопленные обществом знания о них, и

не только их естественные свойства и от­ношения, но также их социальное значе­ние и общественные формы отношения к ним. Человек не ограничен индивидуаль­ным опытом, он усваивает и использует общественный опыт той социальной груп­пы, внутри которой он воспитывается и живет.

И у человека в его целенаправленных предметных действиях полностью сохраня­ются принципы кибернетического управ­ления. Но условия этих действий, факторы, с которыми считается такое управление, — это прежде всего общественная оценка и ха­рактеристика целей, вещей и намечаемых действий.

У животного намечаемый план дей­ствия выступает лишь как непосредствен­но воспринимаемый путь среди вещей; у человека этот план выделяется и оформ­ляется в самостоятельный объект, наряду с миром вещей, среди которых или с кото­рыми предстоит действовать. Таким об­разом, в среду природных вещей вводится новая "вещь" — план человеческого дей­ствия. А с ним и цель в прямом смысле слова, т.е. в качестве того, чего в готовом виде нет и что еще должно быть сделано, произведено.

Соотношение основных эволюционных уровней действия. Каждая более высокая ступень развития действия обязательно включает в себя предыдущие. Уровень физиологического действия, конечно, вклю­чает физическое взаимодействие и физи­ческие механизмы действия. Уровень жи­вотного как субъекта действия включает физиологические механизмы, обеспечива­ющие только физиологическое взаимодей­ствие с внешней средой, однако над ними надстраиваются физиологические меха­низмы высшего порядка, осуществляющие психические отражения объективного мира и психологическое управление дей­ствиями. Наконец, уровень личности вклю­чает и физические, и физиологические, и психические механизмы поведения. Но у личности над всем этим господствует но­вая инстанция — регуляция действия на

основе сознания общественного значения ситуации и общественных средств, образ­цов и способов действия.

Поэтому каждую более высокую фор­му действия можно и нужно изучать со стороны участвующих в ней более простых механизмов, но вместе с тем для изучения каждой более высокой ступени одного изу­чения этих более простых механизмов принципиально недостаточно. Недостаточ­но не в том смысле, что эти высшие меха­низмы не могут возникнуть из более про­стых, а в том, что образование высших из более простых не может идти по схемам более простых механизмов, но требует но­вого плана их использования. Этот новый план возникает вследствие включения в новые условия, в новые отношения. Воз­никновение живых существ выдвигает новые отношения между механизмом дей­ствия и его результатом, который начина­ет подкреплять существование механизма, производящего полезную реакцию. Воз­никновение индивидуально изменчивых одноразовых ситуаций диктует необходи­мость приспособления наличных реакций в плане образа и, следовательно, необходи­мость психических отражений. Возникно­вение таких общественных форм совмест­ной деятельности (по добыванию средств существования и борьбы с врагами), кото­рые недоступны даже высшим животным, диктует необходимость формирования тру­да и речи, общественного сознания.

Таким образом, основные эволюцион­ные уровни действия намечают, собствен­но говоря, основную линию развития ма­терии: от ее неорганических форм — к живым существам, организмам, затем — к животным, наделенным психикой, и от них — к человеку с его общественным сознанием. А сознание, по меткому заме­чанию Ленина, "...не только отражает объективный мир, но и творит его"1. Тво­рит по мере того, как становится все бо­лее полным и глубоким отражением ме­ханизмов общественной жизни и веду­щим началом совокупной человеческой деятельности.

1 Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 29. С. 194.

А.Н.Леонтьев

РАЗВИТИЕ

ПСИХИКИ

В ЖИВОТНОМ МИРЕ1

Два главных вопроса, нуждающихся в предварительном решении, неизбежно встают перед исследователем, подходящим к проблеме развития психики животных.

Первый, самый важный из них, это — вопрос о критерии, пригодном для оцен­ки уровня психического развития. С точ­ки зрения, свободной от сложившихся в зоопсихологических исследованиях тради­ций, решение этого вопроса кажется са­моочевидным: если речь идет о развитии психики — свойства, выражающегося в способности отражения, то, следовательно, таким критерием и должно быть не что иное, как развитие самого этого свойства, то есть форм самого психического отра­жения. Кажется очевидным, что суще­ственные изменения и не могут состоять здесь ни в чем другом, кроме как в пере­ходе от более элементарных форм психи­ческого отражения к формам более слож­ным и более совершенным. С этой независимой, пусть наивной, но зато, не­сомненно, верной точки зрения весьма парадоксально должна выглядеть всякая теория, говорящая о развитии психики и вместе с тем выделяющая стадии этого развития по признаку, например, врож­денности или индивидуальной изменяемо­сти поведения, не связывая с данными признаками никакой конкретной харак­теристики тех внутренних состояний

субъекта, которые представляют собой со­стояния, отражающие внешний мир.

В современной научной зоопсихологии вопрос о том, какова же собственно пси­хика, какова высшая форма психическо­го отражения, свойственная данной сту­пени развития, звучит как вопрос почти неуместный. Разве недостаточно для на­учной характеристики психики различ­ных животных огромного количества точ­но установленных фактов, указывающих на некоторые закономерности поведения той или иной группы исследуемых жи­вотных? Мы думаем, что недостаточно, что вопрос о психическом отражении все же остается для зоопсихологии основным вопросом, а то, что делает его неуместным, заключается вовсе не в том, что он явля­ется излишним, а в том, что с теоретичес­ких позиций современной зоопсихологии на него нельзя ответить. С этих пози­ций нельзя перейти от характеристики поведения к характеристике собственно психики животного, нельзя вскрыть не­обходимую связь между тем и другим. Ведь метод (а это именно вопрос метода) лишь отражает движение, найденное в самом содержании; поэтому если с само­го начала мыслить мир поведения замк­нутым в самом себе (а значит, с другой стороны, мыслить замкнутым в самом себе и субъективно психический мир), то в дальнейшем анализе невозможно най­ти никакого перехода между ними.

Таким образом, в проблеме развития психики полностью воспроизводит себя то положение вещей, с которым мы уже встре­тились в проблеме ее возникновения. Оче­видно, и принципиальный путь преодоле­ния этого положения остается одинаковым здесь и там. Мы не будем поэтому снова повторять нашего анализа. Достаточно указать на конечный вывод, к которому мы пришли: состояния субъекта, представ­ляющие собой определенную форму пси­хического отражения внешней объек­тивной действительности, связаны внут­ренне-закономерно и, следовательно, необходимо — с определенным же строе­нием деятельности. И наоборот, определен­ное строение деятельности необходимо свя­зано, необходимо порождает определенную

1 Леонтьев А.Н. Философия психологии. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1994. С. 112—141.

форму психического отражения. Поэтому исследование развития строения деятель­ности может служить прямым и адек­ватным методом исследования развития форм психического отражения действи­тельности.

Итак, мы можем не обходить пробле­мы и поставить вопрос о развитии пси­хики животных прямо, то есть именно как вопрос о процессе развития психического отражения мира, выражающегося в пере­ходе ко все более сложным и совершен­ным его формам. Соответственно основа­нием для различения отдельных стадий развития психики будет служить для нас то, какова форма психического отраже­ния, которая на данной стадии является высшей.

Второй большой вопрос, который нуж­дается в предварительном решении, это — вопрос о связи развития психики с общим ходом биологического развития животных.

Упрощенное, школьное и по существу своему неверное представление об эволю­ции рисует этот процесс как процесс ли­нейный, в котором отдельные зоологичес­кие виды надстраиваются один над другим, как последовательные геологические пла­сты. Это неверное и никем не защищае­мое представление, однако, необъяснимым образом проникло в большинство зоопси-хологических теорий. Именно этому пред­ставлению мы во многом обязаны и выде­лению в качестве особой генетической стадии, пресловутой стадии инстинкта, су­ществование которой доказывается фак­тами, привлекаемыми почти исключитель­но из наблюдений над насекомыми, пауками и, реже, — птицами. При этом игнориру­ется самое важное, а именно, что ни одно из этих животных не представляет основ­ной линии эволюции, ведущей к высшим ступеням зоологического развития — к приматам и человеку; что, наоборот, эти животные не только представляют собой особые зоологические типы в обычном смысле этого слова, но что им свойствен­ны и особые типы приспособления к среде, глубоко своеобразные и заметным обра­зом не прогрессирующие; что никакой реальной генетической связи, например,

между насекомыми и млекопитающими вообще не существует, а вопрос о том, стоят ли они "ниже" или "выше", например, пер­вичных хордовых, биологически неправо­мерен, ибо любой ответ будет здесь иметь совершенно условный смысл. Что представ­ляет собой более высокий уровень биоло­гического развития — покрытосеменные растения или инфузория? Достаточно по­ставить этот вопрос, чтобы его нелепость сразу же бросилась бы в глаза: прежде всего это представители качественно раз­личных типов приспособления, различных типов жизни — жизни растительной и жизни животной; можно вести сравнение внутри этих типов, можно сравнивать сами эти типы жизни, но невозможно сравни­вать между собой отдельных конкретных представителей этих различных типов. То, что выступает здесь в своем грубом и об­наженном виде, принципиально сохраня­ется при любом "прямолинейном" со­поставлении, игнорирующем реальные генетические связи, реальную генетичес­кую преемственность видов.

Именно в зоопсихологии это особенно важно подчеркнуть, потому что, если срав­нительно-анатомическая или сравнитель­но-физиологическая точка зрения вносит с собой достаточную определенность и этим исключает ложные сближения, то, наобо­рот, традиционный для зоопсихологии спо­соб рассмотрения фактов неизбежно про­воцирует ошибки. Слепого следования за генетико-морфологической или генетико-физиологической классификацией, выте­кающего из идеи "структурных" или "функциональных" (то есть физиологичес­ких) критериев психики, здесь еще недо­статочно, ибо, как мы уже много раз под­черкивали, прямого совпадения типа строения деятельности и морфологическо­го или физиологического типа не суще­ствует.

Именно отсюда рождается так называ­емый психологический "парадокс" про­стейших1. В чем собственно состоит этот мнимый парадокс? Его основу составляет следующее противоречие: морфологичес­кий признак, признак одноклеточности, объединяет соответствующие виды в еди­ный зоологический тип, который действи-

1 См. Ruyer R. Le paradoxe de I'amibe // Journal de psychologie, 1938. P. 472; Crow R. The Protista i the Primitive Forms of Life // Scientia, 1933. V. LIV.

тельно является именно как морфологичес­кий тип более простым, чем тип многокле­точных; с другой стороны, деятельность, возникающая в развитии этого простейше­го типа, является относительно сложной. Конечно, в действительности никакого раз­рыва между деятельностью и ее анатоми­ческой основой и здесь нет, потому что внутри данного простейшего общего морфо­логического типа мы наблюдаем огромное, хотя и весьма своеобразное, усложнение анатомического строения. С каждым но­вым шагом в развитии исследований мор­фологии одноклеточных принцип "малое — простое" все более и более обнаруживает свою несостоятельность, как и лежащие в его научной основе теоретические попытки обосновать физическую невозможность сложного строения микроскопических животных (А. Томпсон), попытки, пороч­ность которых состоит уже в том, что все рассуждение ведется с точки зрения интер­молекулярных процессов и отношений, в то время как в действительности мы имеем в этом случае дело с процессами и отноше­ниями также и интрамолекулярными. На­сколько можно об этом судить по первона­чально полученным данным, развитие новой техники электронной микроскопии еще более усложнит наши представления о строении одноклеточных. "В термине "про­стейшие", — писал лет двадцать тому назад В. Вагнер, — заключено больше иронии, чем правды". В наше время еще легче по­нять всю справедливость этого вывода.

Путь развития, отделяющий гипотети­ческих первобытных монер или даже пер­вичных броненосцев от ресничных инфу­зорий, конечно, огромен и нет ничего парадоксального в том, что у этих выс­ших представителей своего типа мы уже наблюдаем весьма сложную деятельность, осуществляющую по-видимому опосред­ствованные отношения к витально значи­мым свойствам среды, деятельность, не­обходимо предполагающую, следовательно, наличие внутренних состояний, отража­ющих воздействующие свойства в их свя­зях, то есть согласно нашей гипотезе, на­личие состояний чувствительности. Нет ничего, конечно, парадоксального и в том, что, переходя к многоклеточным живот-

ным, более высоким по общему типу сво­ей организации, мы наблюдаем на низ­ших ступенях развития этого типа, наобо­рот, более простую "до-психическую" жизнь, более простую по своему строению деятельность. Чтобы сделать это очевид­ным, достаточно указать, например, на тип губок, у которых, кстати говоря, ясно вы­ражена и главная особенность примитив­ного типа деятельности низших много­клеточных, а именно — подчеркнутая "автономика" отдельных реакций1.

Мы подробно остановились на этом сложном соотношении, так как мы встре­чаемся с ним на всем протяжении разви­тия, причем его игнорирование неизбеж­но ведет к ошибочным умозаключениям. Конечно, мы не сможем вовсе отказаться от сближений, выходящих за пределы ре­альной генетической преемственности ви­дов, хотя бы уже потому, что в изучении деятельности палеонтологический метод вовсе не применим и мы должны будем иметь дело только с современными видами животных; но в этом и нет никакой необ­ходимости — достаточно избежать прямых генетических сближений данных, относя­щихся к представителям таких зоологи­ческих типов, которые представляют раз­личные, далеко расходящиеся между собой линии эволюции.

Мы должны, наконец, сделать и еще одно, последнее предварительное замечание.

Подходя к изучению процесса развития психики животных с точки зрения задачи наметить главнейшие этапы предыстории психики человека, мы естественно ограни­чиваем себя рассмотрением лишь основ­ных генетических стадий, или формаций, характеризующихся различием общей формы психического отражения; поэтому наш очерк развития далеко не охватывает ни всех типов, ни всех ступеней внутри каждой данной его стадии. <...>

Мы видели, что возникновение чув­ствительности живых организмов связа­но с усложнением их жизнедеятельнос­ти. Это усложнение заключается в том, что выделяются процессы внешней дея­тельности, опосредствующие отношения организма к свойствам среды, от которых непосредственно зависит сохранение и раз-

1 См. McNair G. Т. Motor Reactions of the Fresh-water Sponge Ephydatia fliviatilis // Biol. Bulletin. 1923. 44. P. 153.

витие его жизни. Именно с появлением раздражимости к этим, опосредствующим основные витальные свойства организма, воздействиям связано появление и тех специфических внутренних состояний организма — состояний чувствительнос­ти, ощущений, функция которых заклю­чается в том, что они с большей или мень­шей точностью отражают объективные свойства среды в их связях.

Итак, главная особенность деятельнос­ти, связанной с чувствительностью организ­ма, заключается, как мы уже знаем, в том, что она направлена на то или иное воздей­ствующее на животное свойство, которое, однако, не совпадает с теми свойствами, от которых непосредственно зависит жизнь данного животного. Она определяется, сле­довательно, не отдельно взятыми или совме­стно воздействующими свойствами среды, но их отношением.

Мы называли такое отражаемое живот­ным отношение воздействующего свойства к свойству, удовлетворяющему одну из его биологических потребностей, инстинк­тивным смыслом того воздействия, на ко­торое направлена деятельность, то есть ин­стинктивным смыслом предмета.

Что же представляет собой такая дея­тельность в своей простейшей форме, и на каком конкретном этапе развития жиз­ни она возникает?

Исследуя условия перехода от явлений простой раздражимости к явлениям чув­ствительности, то есть к способности ощу­щения, мы вынуждены были рассматривать простейшую жизнь в ее весьма абстракт­ной форме. Попытаемся теперь несколько конкретизировать наши представления.

Обычное наиболее часто приводимое гипотетическое изображение первоначаль­ного развития жизни дается примерно в такой схеме (по М. Ферворну, упрощено; см. рис.1).

Таким образом, уже на низших сту­пенях развития жизни мы встречаемся с ее разделением на два главнейших общих ее типа: на жизнь растительную и жизнь животную. Это и рождает первую специ­альную проблему, с которой мы сталки­ваемся: проблему чувствительности рас­тений.

Существуют ли ощущения у растений? Этот вопрос, часто отвергаемый, и отверга­емый без всяких, в сущности, оснований,

Метазоа

Протофиты

Протозоа

Протисты

Гипотетические монеры

Рис. 1.

является с нашей точки зрения совершен­но правомерным. Современное состояние фактических знаний о жизни раститель­ных организмов позволяет полностью пе­ренести этот вопрос из области фехнеров-ских фантазий о "роскошно развитой психической жизни растений" на почву точного конкретно-научного исследования.

Мы, однако, не имеем в виду специаль­но заниматься здесь этой проблемой; ее постановка имеет для нас прежде всего лишь то значение, что, рассматривая ее с точки зрения нашей основной гипотезы о генезисе чувствительности, мы получаем возможность несколько уточнить и раз­вить эту гипотезу. При этом мы должны раньше всего поставить вопрос о раздра­жимости растений, так как только на высших ступенях развития раздражимос­ти возможен переход к той ее форме, кото­рую мы называем чувствительностью.

Два основных факта, важных в этом отношении, можно считать установленны­ми. Первый из них — это факт раздражи­мости, по крайней мере высших, растений по отношению к достаточно многочислен­ным воздействиям, общим с теми воздей­ствиями, которые способны вызвать реак­цию также и у большинства животных: это температурные изменения, изменения влажности, воздействие света, гравитация, раздражимость по отношению к газам, к некоторым питательным веществам, нар­котикам и, наконец, к механическим раз­дражениям. Как и у животных, реакции растений на эти воздействия могут быть положительными или негативными. В не­которых случаях пороги раздражимости растений значительно ниже порогов, уста­новленных у животных; например, X. Фу-лер (1934) приводит величину давления,

достаточную для того, чтобы вызвать ре­акцию растения, равную 0,0025 мг.

Другой основной факт заключается в том, что, хотя чаще всего раздражимость растений является диффузной, в некото­рых случаях мы все же можем уверенно выделить специализированные зоны и даже органы раздражимости, а также зоны специальной реакции. Значит существу­ют и процессы передачи возбуждения от одних зон к другим. <...>

Уже в прошлом столетии был постав­лен вопрос о приложимости к растениям закона Вебера (М. Массар, 1888). Дальней­шее развитие исследования подкрепило возможность выразить отношение между силой раздражения (степень концентрации вещества в растворе, сила света) и реакци­ей растения (П. Парр, 1913; П. Старк, 1920)1.

Если к этим данным присоединить тот, уже указанный нами выше факт, что жизнедеятельность высших растений осу­ществляется в условиях одновременного действия многих внешних факторов, вы­зывающих соответствующую сложную реакцию, то принципиально можно допу­стить также и наличие у них раздражи­мости по отношению к воздействиям, вы­полняющим функцию соотнесения организма с другими воздействующими свойствами, то есть наличие опосредство­ванной деятельности, а следовательно, и чувствительности. <...>

Итак, с точки зрения развиваемой нами гипотезы о генезисе чувствительно­сти наличие чувствительности, в смысле способности собственно ощущения, у рас­тений допущено быть не может. Вместе с тем, некоторые растения, по-видимому, все же обладают некой особой формой раз­дражимости, отличной от ее простейших форм. Это — раздражимость по отноше­нию к таким воздействиям, реакция на которые посредствует основные витальные процессы растительного организма. Свое­образие этих отношений у растений, по сравнению с подобными же отношениями у животных, состоит, однако, в том, что в

то время как у последних эти отношения и связанные с ними состояния способны к изменению и развитию, в результате чего они выделяются и начинают подчи­няться новым специфическим закономер­ностям,— у растений эти отношения хотя и возникают, но не способны к развитию и дифференциации; разделение воздей­ствующих свойств, обозначенных нами символами а и а, возможно и у растения, но их несовпадение, несоответствие не разрешается в его деятельности, и эти отношения не могут стать отношениями, порождающими развитие соответствую­щих им внутренних состояний.

Из этого вытекают два вывода. Во-пер­вых, тот вывод, который мы можем сделать в связи с самой проблемой чувствитель­ности у растений. Очевидно, мы можем говорить о чувствительности растений, но лишь как о чувствительности совершенно особого типа, столь же отличающегося от собственно чувствительности, то есть от чувствительности животных, сколь и сама их жизнедеятельность отличается по свое­му типу от жизнедеятельности животных. Это, конечно, не исключает необходимости все же различать у растений явления чув­ствительности и явления раздражимости; наоборот, нам кажется, что применительно к высшим растениям это различие сохра­няет некоторое значение и может быть еще сыграет в дальнейшем свою роль в пробле­ме воспитания их функциональных способ­ностей.

Второй вывод, который может быть сделан из рассмотрения проблемы чув­ствительности растений, относится к чув­ствительности животных и той дея­тельности, в которой она формируется. Своеобразие фиточувствительности объяс­няется, как мы это пытались показать, особым характером жизнедеятельности растений. Чем же отличается от нее с точки зрения рассматриваемой проблемы деятельность животного? Мы видим ее специфическое отличие в том, что живот­ное способно к активным, отвечающим его потребностям движениям — движениям,

1 Литература вопроса по фитопсихологии весьма велика, даже если отбросить собственно фито-физиологические исследования реакций, как, например, цитированные выше исследования Г. Молиша и др. Франса указывает на Марциуса и на первых авторов, поставивших проблему фитопсихологии. Последующие исследования принадлежат М.Массару (1888), Т.Ноллю (1896), Г. Гоберландту (1901). Более новую литературу см.: Fuller H. J. Plant Behavior // The Journal of general Psychology. 1934. V.XI. № 2. P. 379.

описанным нами как движения "пробу­ющие" или "поисковые", то есть к такой деятельности, в которой и происходит соотнесение между собой воздействующих на организм свойств действительности. Только такая деятельность может быть подлинно направленной, активно находя­щей свой предмет. Движение зеленого растения к свету также, разумеется, на­правленно, однако никогда растение не из­гибает своего стебля то в одну, то в дру­гую сторону до тех пор, пока оно наконец не окажется в лучах солнца; но даже ин­фузория, испытывая недостаток в пище­вом веществе, ускоряет свое движение и меняет его направление, а гусеница, унич­тожившая последний лист на ветке дере­ва, прекращает свое "фототропическое" восхождение, спускается вниз и принима­ется за поиск нового растения, который кончается иногда далеко за пределами данного участка сада. Не всегда, конечно, это — движение перемещения; иногда это только движение органа — антенны, щу­пальца; впоследствии — это почти неза­метное внешне движение.

С точки зрения выдвигаемого нами критерия наличие простейших ощущений может быть признано у тех животных, де­ятельность которых: 1) может быть выз­вана воздействием того типа, который мы символически обозначим буквой а; 2) на­правлена на это воздействие и 3) способна изменяться в зависимости от изменения отношения а:а.

Обращаясь к фактическим данным, мы имеем все основания предполагать, что этими признаками обладает уже деятель­ность высших одноклеточных животных (ресничные инфузории). Впрочем, для того, чтобы судить об этом с полной основатель­ностью, были бы необходимы данные спе­циальных экспериментальных исследова­ний, которыми мы располагаем. <...>

Впрочем, нас интересует сейчас не столько вопрос о том, у каких именно жи­вотных из числа существующих ныне ви­дов мы впервые находим наличие чувстви­тельности, сколько вопрос о том, что представляет собой ее простейшая форма

и какова та деятельность, с которой она внутренне связана.

На низших ступенях развития живот­ного мира мы вправе предполагать суще­ствование лишь немногих, весьма мало дифференцированных органов чувстви­тельности, а соответственно и существова­ние лишь весьма диффузных ощущений, по-видимому, возникающих не одновремен­но, но сменяющих одно другое, так что их деятельность в каждый данный момент оп­ределяется всегда одним каким-нибудь воздействием. Отсюда и возникает впечат­ление машинообразности их поведения. Присмотримся, например, к известным фактам поведения планарии по отноше­нию к свету. Как только планария оказы­вается под давлением воздействия света, она начинает двигаться параллельно рас­пространяющимся лучам; изменим на­правление света, и ее путь тотчас же изме­нится; но мы можем повторить этот опыт еще и еще раз, движение планарии будет столь же послушно следовать за направле­нием лучей1. Геометрическая точность, кажущаяся машинообразность подобного поведения не должна вводить нас в заб­луждение. Она объясняется именно элемен­тарностью чувствительности животного, а отнюдь не автономностью и автоматично­стью его двигательных реакций. Дви­жения выступают и здесь как подчинен­ные элементы единой простой деятельнос­ти, определяющейся в своем целом тем предметом, по отношению к которому она направлена, то есть биологическим инстин­ктивным смыслом для животного соот­ветствующего воздействия. Выше мы пы­тались показать это экспериментально установленными фактами изменчивости, приспособляемости деятельности живот­ных, принадлежащих к данному зоологи­ческому типу. Теперь мы можем присое­динить к этому некоторые физиологичес­кие основания. Так, О. Ольмтедом (1922) и К. Леветцовым (1936) было показано, что у червей существует сложная иерар-хизация двигательных реакций2. После­дний из указанных авторов описывает у лентопланн и других Polychadae три уров-

1 Опыты Kuhn'a, no: Hempelmann. Tierpsychologie, 1926. S. 146.

2 См. Olmtead 0. М. The Role of the Nervous System in the Locomotion of certain Marine Polychads // Journal of Experimental Zoology, 1922. V. 36. P. 57; Fon Levetzow K. G. Beitrage zur Reizphysiologie der Polychaden Strudewurmer // Zeitschrift fur vergleichende Physiologic. XXII. 5. 1936. S. 721.

ня движении: уровень цилпарных движе­ний (Bewegung durch cilien), прямо не за­висящих от каких бы то ни было центров иннервации, далее — уровень движений мускульных, иннервируемых нервными узлами, и, наконец, — уровень движений, которые автор называет ориентированны­ми, поляризованными и спонтанными (orientiert, polarisiert, spontan); последние зависят от цереброидных центров, коорди­нирующих поведение в целом. Таким об­разом, у этих представителей червей прин­цип общей координированности дея­тельности выступает как уже ясно оформленный анатомически; очевидно, он сохраняется и у более примитивных жи­вотных, принадлежащих к данному зооло­гическому типу. Важнейший же факт со­стоит здесь в том, что процессы на этом высшем для данного вида уровне имеют простейший тип афферентации, и при этом чем ниже опускаемся мы по лестнице раз­вития, тем непосредственнее, тем ближе связь координирующего центра с соответ­ствующим "командующим" органом чув­ствительности. Л. Бианки, опираясь на данные Пуше и Энгельмана, указывает, что у планарий группы клеток, которые мож­но рассматривать как рудиментарный мозг, одновременно являются и органом свето­чувствительности1. Таким образом, эти данные, еще раз и с другой стороны под­тверждают то положение, что деятельность низших животных координируется в це­лом и при этом координируется на осно­ве элементарной (здесь — в смысле "эле­ментной") чувствительности.

Резюмируя, мы можем прийти, следо­вательно, к тому выводу, что деятельность животных на низших ступенях развития характеризуется тем, что она отвечает от­дельному воздействующему свойству (или — в более сложных случаях — совокупно­сти отдельных свойств) в силу существую­щего отношения данного свойства к тем воздействиям, от которых зависит осуще­ствление основных биологических функ­ций животного. Соответственно психичес­кое отражение действительности, связанное с таким строением деятельности, имеет форму чувствительности к отдельным воз­действующим свойствам (или совокупно­сти свойств), форму элементарного ощуще-

ния. Эту первую стадию в развитии пси­хики мы будем называть поэтому стадией элементарной сенсорной психики.

Стадия элементарной сенсорной пси­хики охватывает собой длинный ряд жи­вотных до некоторых видов позвоночных включительно. Понятно, что в пределах этой стадии также происходит известное дальнейшее развитие деятельности и психики животных, подготовляющее пе­реход к следующей, новой, более высокой стадии.

Тот общий путь изменений, которые наблюдаются внутри стадии элементарной сенсорной психики (мы называем такие из­менения "внутристадиальными"), прежде всего заключается в том, что органы чув­ствительности животных, стоящих на этой стадии развития психики, все более диффе­ренцируются и их число увеличивается; соответственно дифференцируются и ощу­щения. Так, например, у низших животных клетки, возбудимые по отношению к свету, рассеяны по всей поверхности тела и, сле­довательно, эти животные могут обладать лишь весьма диффузной светочувствитель­ностью. Затем, впервые у червей, светочув­ствительные клетки стягиваются к голов­ному концу тела и, концентрируясь, приобретают форму пластинок; эти органы дают возможность уже достаточно точной ориентации в направлении к свету. Нако­нец, на еще более высокой ступени разви­тия в результате выгибания этих пласти­нок возникает внутренняя сферическая светочувствительная полость, действующая как "камера-люцида", которая позволяет воспринимать движения предметов.

Развиваются и органы движения, орга­ны внешней деятельности животных. Их развитие происходит особенно заметно в связи с двумя следующими главными из­менениями: с одной стороны, в связи с пе­реходом к жизни в условиях наземной среды, а с другой стороны, — у гидробион-тов — в связи с переходом от простого поиска к преследованию добычи.

Вместе с развитием органов чувстви­тельности и органов движения развивают­ся также и органы соотнесения, связи и координации — нервная система. <...>

Изменение деятельности, наблюдаемое по всем этим линиям эволюции внутри

1 См. Bianchi L. Le mecanique du cerveau. Paris, 1921.

данной стадии развития психики, заклю­чается в своем общем виде во все боль­шем усложнении ее состава, происходящем вместе с развитием органов восприятия, действия и нервной системы животных. Однако, как общее строение деятельности, так и общий тип отражения действитель­ности остается на этой стадии, как мы уви­дим, тем же самым. Деятельность по­буждается и регулируется отражением отдельных свойств или ряда отдельных свойств; отражение действительности ни­когда, следовательно, не является отраже­нием целостных вещей. При этом у более низкоорганизованных животных (напри­мер, у червей) деятельность побуждается всегда одним каким-нибудь свойством, так что, например, характерной особенностью поисков пищи является у них, по свиде­тельству В. Вагнера, то, что их поиск все­гда производится "при посредстве какого-либо одного органа чувств, без содействия других органов чувств: осязания, реже обоняния и зрения, но всегда только одно­го из них" '.

То усложнение деятельности, которое мы здесь наблюдаем, наиболее ярко выра­жено по линии эволюции, ведущей к па­укообразным и насекомым. Оно про­является в том, что деятельность этих животных приобретает характер иногда весьма длинных цепей, состоящих из большого числа реакций, отвечающих на отдельные последовательные воздействия. Ярким примером такой деятельности у насекомых может служить, например, по­стоянно приводимое в литературе описа­ние поведения муравьиного льва, которое мы здесь ввиду его общеизвестности не воспроизводим. Хотя против выводов, которые делаются в связи с этим наблю­дением Дофлейна, существует ряд возра­жений, основные факты "элементности" поведения этой личинки остаются непо­колебленными. Более тщательные новые исследования полностью подтверждают то положение, что и у пауков и у насеко­мых мы имеем ориентировку на после­довательно действующие отдельные раз­дражители.

В отношении насекомых мы уже при­водили ряд подтверждающих это фактов; ограничимся поэтому только иллюстраци­ей. Так, Microplectron fascipennis откла­дывает свои яйца в коконы Diprion'a; это — весьма сложный процесс, предполагаю­щий участие многих органов чувств. Од­нако, как показывают специальные опыты G.Ullyett'a, поставленные с фальшивыми коконами, что позволило эксперименталь­но выделить различные воздействия, про­цесс этот протекает так: ранее, направля­ясь к кокону, насекомое руководствуется обонянием; далее, после того как насеко­мое достигло кокона, то отвергнет ли оно его или нет, зависит уже от его формы, вос­принимаемой зрительно; наконец, самый акт откладывания яиц решается в зави­симости от того, подвижна ли личинка в коконе.

Очень ясно выступает тот же самый характер сложных процессов деятельнос­ти у пауков. Если Рабо экспериментально показал, что тем, на что направлена дея­тельность пауков до момента умерщвле­ния добычи, является вибрация и ничего больше, то последующие исследования по­зволяют проследить другие ее звенья, аф-ферентируемые уже иначе. Так, М. Тома, возражая против того мнения, что у пау­ков зрение вообще не играет никакой роли (И. Денис), указывает, что место прокуса жертвы выбирается ими зрительно. На­гель подверг сомнению существование у пауков вкусовой чувствительности; одна­ко в ответ на это Милло в экспериментах с кормлением пауков мухами, импрегниро-ванными различными веществами (хинин и проч.), показал роль вкусовых ощуще­ний в акте поглощения ими пищи и опи­сал специальный орган вкуса в виде кле­ток бутылочной формы, находящихся в pharynx2. По-видимому, многие из подоб­ных кажущихся противоречий в данных об ощущениях пауков и насекомых легко разрешаются, если принять во внимание строгую сменность тех воздействий, кото­рые определяют их весьма своеобразную, комплексную, но вместе с тем весьма про­стую по своей структуре деятельность; ведь

1 Вагнер В. А. Возникновение и развитие психических способностей, 1928. Вып. 8. С. 4.

2 См. Thomas M. La yue et la sensibilite tactile chez les Araignees // Bulletin de Societe Entomologique. 1936. XLI. P. 95; Millot J. Le sens du gout chez les Araignees // Bulletin de la Societe zoologique de France. LXI. 1. 1936. P. 27.

вся трудность анализа заключается здесь именно в том, что, например, добыча с само­го начала может быть обнаружена пауком не только посредством вибрационного чув­ства, но и зрительно, однако его деятель­ность направляется только вибрацией, так что зрения у него как бы не существует; в другом звене его поведения главная роль переходит, наоборот, к зрительным ощу­щениям и т. д.

Своеобразное усложнение деятельности, близкое по своему типу к вышеописанно­му, представляет собой поведение голово­ногих моллюсков. Особенно характерным в этом отношении является поведение ось­минога. Внешне оно во многом напомина­ет поведение высших хищных животных: та же настойчивость в преследовании жерт­вы, та же стремительность нападения и ак­тивность борьбы.

Глаза осьминога также очень близки по своему строению к глазам высших животных. Хотя они имеют другое проис­хождение, а именно — являются дальней­шим усовершенствованием периферичес­ких органов светочувствительности, они, однако, обладают подвижностью и, главное, снабжены преломляющим хрусталиком, благодаря чему возможна достаточно со­вершенная проекция формы предметов на чувствительные клетки их внутренней поверхности.

Таким образом, можно было бы пред­положить, что осьминог стоит на более высокой ступени развития психики и об­ладает способностью отражения вещей. Анализ его деятельности показывает, од­нако, что мы имеем здесь дело с тем же самым типом отражения, выражающим­ся в способности элементарной чувстви­тельности, то есть чувствительности к от­дельным воздействиям.

Когда рыба или какая-нибудь другая добыча движется мимо осьминога, то в ре­зультате испытываемого им светового воз­действия он стремительно бросается за ней в точном соответствии с направлени­ем и скоростью ее движения. На этом и прекращается участие в его поведении зрительного аппарата, функция которого заключается, таким образом, лишь в ори­ентации по отношению к движущемуся объекту. Вместе с тем заканчивается и первое звено его поведения, так как к ох-ватыванию добычи данное воздействие

привести уже не может. Для этого не­обходимо, чтобы его щупальцы коснулись добычи; только при этом условии, то есть в результате прямого прикосновения, раз­вертывается следующее, второе, звено его деятельности — схватывание жертвы и, наконец, последнее — ее пожирание.

Как и деятельность насекомых и пау­ков, эта также достаточно сложная и внеш­не совершенная, но вместе с тем имеющая весьма примитивную внутреннюю струк­туру деятельность не имеет своего дальней­шего развития, приводящего к переходу на новую стадию. Моллюски, как и насекомые, представляют собой одну из не прогресси­ровавших далее многочисленных ветвей, по которым шла эволюция животных.

Другое направление в усложнении дея­тельности и чувствительности, является, наоборот, прогрессирующим. Оно необходи­мо приводит к изменению самого строения деятельности, а на этой основе и к возник­новению новой ведущей формы отражения действительности, характеризующей уже более высокую, вторую стадию развития психики животных — стадию перцептив­ной психики. Это прогрессирующее на­правление в усложнении деятельности свя­зано с прогрессирующей же в дальнейшем линией эволюции: от полимерных червеоб­разных к первичным хордовым и далее — к позвоночным животным.

Усложнение деятельности и чувстви­тельности животных выражается по этой линии эволюции в том, что их поведение координируется сочетанием ряда отдель­ных воздействий. Примером такого пове­дения может служить поведение рыб. Именно у этих животных можно с особен­ной отчетливостью наблюдать резкое про­тиворечие между уже относительно слож­ным содержанием процессов деятельности и высоким развитием отдельных функ­ций, с одной стороны, и еще по-прежнему примитивным общим ее строением — с другой.

Этот тезис нуждается в более деталь­ном обсуждении. Обратимся прежде всего к экспериментальным данным. В исследо­вании Е. П. Черчилля (1916) у рыб выра­батывалось умение проходить через отвер­стия, сделанные в двух поставленных одна за другой перегородках. На 50—60-м опыте это умение у рыб вырабатывалось, давая "нормальную" кривую образования навы-

ка в условиях лабиринта. При этом Чер­чилль для трех различных эксперимен­тальных групп животных создавал различ­ные ориентирующие признаки. В одном случае (незамечаемые рыбами на расстоя­нии стеклянные перегородки) рыбы могли ориентироваться на преграду только так­тильно, в другом — к тактильной ориен­тировке присоединялся локальный зри­тельный стимул (черная рамка вокруг отверстия), наконец, в третьем случае пре­града выделялась полностью оптически (деревянная перегородка). Полученные сравнительные данные являются чрезвы­чайно важными; главное в них отводится следующим двум фактам: во-первых, ока­залось, что введение дополнительно опти­ческого стимула вносит определенное из­менение, но изменение парадоксальное — начальное время, требуемое для прохожде­ния через препятствие, возрастает почти в четыре раза (110—405); во-вторых, как по­казали последующие эксперименты, даль­нейший процесс образования умения на­ходить отверстия был связан в обоих случаях с переходом на кинестетическую афферентацию движений, причем указан­ное начальное различие к концу опытов сглаживалось,— уже на 5-м опыте время в первом случае падало всего в 2 */2 раза, в то время как во втором случае оно падало почти в 6 раз1.

Как мы увидим из сопоставления с ре­зультатами других исследований, получен­ные в этих экспериментах данные отнюдь не являются случайными, но выражают действительную особенность психической деятельности рыб. О чем собственно гово­рят эти данные? С одной стороны, мы ви­дим, что у рыб, как и у нижестоящих жи­вотных, сохраняется ориентировка только на одно воздействие — тактильное, и по­этому введение дополнительного призна­ка не упрощает для них ситуации. Кроме того, ситуация этим явно усложняется. Чем это объясняется? Очевидно, рыбы не просто не замечают оптического стимула, но происходит нечто совсем другое: они вступают к нему в новое отношение; толь­ко по мере того как соответствующая ре­акция угасает, процесс научения в основ­ной деятельности начинает идти нормально,

и кривая времени стремительно падает. Таким образом, присоединяемый оптичес­кий стимул не интегрируется, но ломает процесс, побуждая ориентировочную реак­цию, то есть вызывая новое отношение.

Объяснение, которое мы даем, оправды­вается дальнейшим сопоставлением фак­тов. Прежде всего обратимся к данным того же исследования, полученным в опы­тах с третьей экспериментальной группой животных. Оказывается, что в этом слу­чае возрастание времени, по сравнению с первой группой, значительно меньшее (110—277), зато дальнейшее падение его идет гораздо медленнее (на 5 пробе в пер­вой группе — 42, в третьей — 101). Это понятно: в то время как черные полосы рамки выступают как локальный выделя­ющий стимул, сплошная перегородка выс­тупает прежде всего как тормозящий фон, то есть только отрицательно; именно по­этому его "сбивающая" роль меньше, но зато преодоление его тормозящего значения, естественно, происходит лишь постепенно.

Насколько, однако, правомерно то ос­новное допущение, на котором основыва­ются наши объяснения, а именно, что жи­вотное не интегрирует дополнительный стимул-признак в единый "образ пути", но отвечает на него как на воздействие, име­ющее другой инстинктивный смысл, то есть как на предмет, побуждающий вообще иную деятельность? Чтобы ответить на этот вопрос, очевидно, необходим опыт, где та­ким дополнительным признаком был бы стимул, вызывающий не только ориенти­ровку или малоопределенную, диффузную реакцию, но который имел бы для живот­ного вполне определенный инстинктивный смысл; тогда само поведение животного покажет нам, имеем ли мы действительно в подобной ситуации дело с логикой на­чавшегося процесса и с возникновением новой деятельности. Требуемый опыт мы находим, но лишь в одной из работ с амфи­биями; однако сближение фактов являет­ся здесь, как мы это увидим ниже, совер­шенно правомерным.

Работая с жабами в лабиринте, состо­ящем из двух перегородок с проходами, то есть в условиях, аналогичных услови­ям опытов Черчилля, Бойтендейк в каче-

1 См. Churchhill E.P. The Learning of a Maze by Goldfish // Journal of animal behavior. 1916. V.6. N 3. P. 247.

стве дополнительного ориентирующего стимула ввел также черную полосу, на­клеенную на одну из перегородок. Так как для этих животных она выступила в смысле укрытия, то вместо попыток про­хождения через лабиринт у них возник­ла новая тенденция — тенденция сбли­жения с черной полосой, и образование навыка затормозилось1.

Итак, переходя к низшим позвоночным животным, мы находим в деятельности некоторое время содержание, которое от­четливо может быть выделено и которое в приведенных примерах выступает как об­ходное движение, имеющее свою особую аф-ферентацию и определяемое объективно иным воздействием, чем то, которое опре­деляет деятельность в целом. Объектив­ное различие между этими воздействиями состоит в том, что, в то время как воздей­ствие со стороны предмета деятельности является побуждающим ее, воздействие второго рода, то есть воздействие со сторо­ны условий, в которых дан данный пред­мет деятельности, само по себе может не вызвать у животного никакой активнос­ти. Тем не менее мы склонны выдвигать здесь тот тезис, что, несмотря на это ус­ложнение деятельности со стороны ее со­держания, само строение ее, как и связан­ная с ней форма психического отражения, остаются теми же, что и у животных, ни­жестоящих по основной линии эволюции, или у таких животных, как, например, на­секомые. Этим и объясняются наблюдае­мые своеобразные черты поведения данных животных, качественно отличающие его от поведения животных, еще более высоко­организованных, даже в том случае, когда оно внешне выступает как более простое.

Чтобы показать это, нам придется об­ратиться к специально поставленным опы­там (А.В.Запорожец и И.Г.Диманштейн, 1939).

В отдельном аквариуме, в котором живут два молодых американских сомика, устанавливается поперечная перегородка, не доходящая до одной из его стенок, так что между ее концом и этой стенкой остается свободный проход. Перегородка сделана из белой марли, натянутой на рамку.

Когда рыбы, обычно держащиеся вмес­те, находились в определенной, всегда од-

ной и той же стороне аквариума, то с про­тивоположной его стороны на дно бросали кусочки мяса. Побуждаемые распростра­няющимся запахом мяса рыбы, скользя у самого дна, направлялись прямо к нему. При этом они наталкивались на марле­вую перегородку: приблизившись к ней на расстояние нескольких миллиметров, они на мгновение останавливались и далее плыли вдоль перегородки, поворачивая то в одну, то в другую сторону, пока, наконец, случайно не оказывались перед боковым проходом, через который они и проникали дальше, в ту часть аквариума, где находи­лось мясо.

Наблюдаемая деятельность рыб проте­кает, таким образом, в связи с двумя ос­новными воздействиями. Она побуждает­ся запахом мяса и развертывается в направлении этого главного, доминирую­щего воздействия; с другой стороны, рыбы замечают преграду, в результате чего их движение в направлении распространяю­щегося запаха приобретает сложный, зиг­загообразный характер. Здесь нет, однако, простой цепи движения: раньше реакция на натянутую марлю; потом реакция на запах; нет и простого сложения влияний обоих этих воздействий и движения по равнодействующей. Это — сложно коор­динированная деятельность, в которой объективно можно действительно ясно вы­делить двоякое содержание. Во-первых, оп­ределенную направленность деятельности, приводящую к соответствующему резуль­тату; это содержание возникает под вли­янием запаха, имеющего для животного инстинктивный смысл пищи. Во-вторых, собственно обходные движения. Это содер­жание деятельности также связано с оп­ределенным воздействием (преграда), но данное воздействие отлично от воздей­ствия запаха пищи: оно не может само­стоятельно побудить деятельность живот­ного, сама по себе марля, конечно, не вызывает у рыб никакой реакции. Сле­довательно, это второе воздействие связа­но не с предметом, который побуждает де­ятельность и на который она направлена, но с теми условиями, в которых дан этот предмет. Таково объективное различие обоих этих воздействий, их объективное соотношение. Соответствует ли, однако,

1 См. Buytendijk F. Psychologic des animaux. P. 207.

этому соотношению отражение этими животными данной ситуации? Выступает ли оно и для животного также раздель­но,— одно, как связанное с предметом, как то, что побуждает, второе — как относя­щееся к условиям деятельности, вообще— как другое? Чтобы ответить на этот воп­рос, продолжим эксперимент. По мере повторения опытов с кормлением рыб в условиях преграды на их пути к пище происходит как бы постепенное "обтаи-вание" лишних движений, так что в кон­це концов они с самого начала направля­ются прямо к проходу между марлевой перегородкой и стенкой аквариума, а за­тем — непосредственно к пище.

Перейдем теперь ко второй части экс­перимента. Для этого перед кормлением рыб снимем перегородку. Хотя перегород­ка стояла достаточно близко от начально­го пункта движения рыб, так что они не могли не заметить ее отсутствия, рыбы тем не менее полностью повторяют обходный путь, то есть движутся так, как это требо­валось бы, если бы перегородка была на своем месте. В дальнейшем путь рыб, ко­нечно, постепенно спрямляется.

Итак, воздействие, определявшее обход­ное движение, прочно связывается у иссле­дованных рыб с воздействием самой пищи, с ее запахом. Значит, оно уже с самого на­чала воспринималось рыбами наряду с за­пахом пищи, а не как входящее в другой комплекс, в другой "узел" взаимосвязан­ных свойств, то есть как относящееся к другой материальной вещи.

Таким образом, в результате посте­пенного усложнения деятельности и чув­ствительности животных мы наблюдаем возникновение ясно развернутого несоот­ветствия, противоречия в их поведении. В деятельности низших позвоночных жи­вотных уже выделяется такое содержание, которое объективно отвечает воздейству­ющим условиям, субъективно же это со­держание связывается с теми воздействи­ями, по отношению к которым направлена их деятельность в целом. Иначе говоря, деятельность животных фактически оп­ределяется воздействием уже со стороны отдельных вещей (пища, преграда), в то время как психическое отражение дей­ствительности остается у них отражени­ем связей отдельных свойств, отражени­ем элементарно-сенсорным.

В ходе дальнейшей эволюции это несо­ответствие разрешается путем изменения ведущей формы отражения и дальнейшей качественной перестройки общего типа деятельности животных; совершается пе­реход к новой, второй стадии развития психики. <...>

Стадия элементарной сенсорной психи­ки охватывает собой огромное число зоо­логических видов. Из этого, однако, не сле­дует, что деятельность и чувствительность у всех этих животных одинакова или что между ними существуют только количе­ственные различия. С одной стороны, при рассмотрении разных линий эволюции от­четливо намечаются различные типы дея­тельности и соответственно чувствитель­ности животных (например, своеобразный "цепной" тип деятельности и чувствитель­ности насекомых и пауков с преобладаю­щей ролью видового опыта). С другой сто­роны, по восходящей эволюционной линии столь же ясно намечаются различные сту­пени внутристадиалъного развития, так что при переходе к позвоночным наблю­дается уже значительное усложнение по­ведения животных, происходящее вместе с усовершенствованием их анатомической организации — сливанием нервных ство­ликов в спинной мозг, сближением чув­ствительных ганглиев и формированием переднего мозга; к этому моменту разви­тия устанавливаются и основные нервные физиологические процессы. Таким обра­зом, дальнейшее развитие анатомического субстрата психической деятельности мо­жет быть адекватно представлено уже как развитие структуры собственно мозга жи­вотных.

Одну из предпосылок возникновения новой высшей стадии в развитии психики и составляют отмеченные нами анатомо-физиологические особенности позвоноч­ных; другой основной предпосылкой этого является происходящее при переходе позво­ночных к чисто наземному существованию все большее усложнение внешней среды — внешних условий их жизни. Это, однако, не более чем предпосылки; поэтому понять необходимость возникновения качественно новой формы психики мы можем только, исходя из найденного нами внутреннего несоответствия, внутреннего противоречия, которое и находит свое разрешение в про­исходящем скачке развития. <...>

Изменение в строении деятельности животных, которое следует отметить при переходе к млекопитающим, заключается в том, что уже наметившееся раньше со­держание ее, объективно относящееся не к самому предмету, на который направ­лена деятельность животного, но к тем ус­ловиям, в которых этот предмет дан, те­перь выделяется. Оно уже не связывается для животного с тем, что побуждает его деятельность в целом, но отвечает специ­альным воздействиям. Иначе говоря, в де­ятельности млекопитающих, как и в опи­санном выше поведении рыбы в условиях перегороженного аквариума, мы можем выделить некоторое содержание, объек­тивно определяемое не пищей, на которую она направлена, но перегородкой; однако, в то время, как у рыб при последующем убирании перегородки это содержание де­ятельности (обходные движения) сохраня­ется и исчезает лишь постепенно, млеко­питающие сообразуют свое поведение с изменившимися условиями. Значит, воз­действие, на которое направлена деятель­ность этих животных, уже не связывает­ся у них непосредственно с воздействиями со стороны преграды; то и другое высту­пает для них раздельно; от воздействия со стороны предмета зависит направление деятельности, а от воздействия со сторо­ны условий — то, как она осуществляет­ся, т. е. способ ее осуществления, напри­мер, обход препятствия. Это особое содержание деятельности, определяемое ус­ловиями, в которых дан ее предмет, и вы­ражающееся в способе ее осуществления, мы будем называть операцией.

Выделение операции является, с нашей точки зрения, фактом капитального зна­чения, ибо он указывает на то, что воздей­ствующие на животное свойства внешней действительности начинают разделяться и далее связываться между собой теперь уже не в простые комплексы или цели, но в сложные интегрированные единства.

Это основное изменение, происходящее при переходе к млекопитающим живот­ным, может быть схематически выражено следующим образом.

Первоначально, то есть на стадии эле­ментарной сенсорной психики, деятель-

ность животного определяется основным воздействующим на него свойством (от­ношением а:а); данное свойство, однако, не является, конечно, единственным воз­действием, испытываемым животным. С одной стороны, сам предмет его деятель­ности воздействует на животное — по крайней мере на более высоких ступенях этой стадии — также и еще целым ря­дом своих свойств: at, a2, a3..., то есть выст